Легко быть добрым, когда тебя не злят.

Легко быть честным, когда толком и украсть нечего.

Легко дружить, когда не за что враждовать и конкурировать.


Большинство из нас автоматически, можно сказать, бессознательно стремится к сохранению спокойной и дружелюбной атмосферы любой ценой.

Так мы «не замечаем» агрессии и атак со стороны окружающих. Начинаем оправдывать и сочувствовать обидчику.

Как много невыгодных нам шагов совершается для того, чтобы просто избежать скандала, ссоры, «драки». И можно до умопомрачения повторять себе, что ты выбираешь себя, пофиг на других, своё Я превыше всего.

Бесполезно это.

Потому что страшно. Очень страшно. Наслушавшись менторов решаешься сначала почесать нос в кресле парикмахера. Затем укажешь на несоответствие цены на ценнике и на кассе. И понеслось. Вот ты уже качаешь права перед начальником.

И всё хорошо до тех пор, пока ты не столкнёшься с по-настоящему выраженной агрессией в ответ. И что-то внутри опять ломается.

Впрочем, некоторые настолько могут поверить в себя, что улетают в противоположную позицию, поставив себя на роль короля мира. Это помогает обесценивать страх.

И то, и другое все равно остаётся инструментом борьбы с ощущением себя маленьким и беспомощным, которого каждый может обидеть, страхом перед тем, что развернётся борьба, в который ты однозначно проиграешь.

Я не знаю, перевернул ли ты уже календарь, но…

листы рано или поздно закончатся.


Конечность жизни — это тяжелое испытание, которое при этом придает смысл жизни. Можно ли было любить, если бы мы не знали, что любовь конечна? Более того, в подавляющем числе случаев она конечна не одновременно. Кто-то почти всегда обречен столкнуться с болью утраты, одиночеством, брошенностью.

Мы обретаем что-то хорошее, зная, что этого лишимся. Да, мы не думаем об этом прямо, будучи поглощенными эйфорией счастья, но что-то внутри нас включает таймер отсчёта наступления конца.

Думаю, не каждый может смириться с таким положением вещей. Кто-то выбирает не иметь ничего или тонет в иллюзии, что ничего никогда не лишится. Кто-то просто предпочитает не думать об этом, списывая тревогу на различные жизненные неурядицы.

Всю жизнь мы балансируем на грани смерти. Жизнь — это вальс вдоль обрыва в небытие. И чем ближе ты подходишь к его краю, тем жизнь ощущается острее, но и возрастает риск срыва.

Вся наша психика, а, возможно, и всё мироздание построено как дилемма между жизнью и смертью. Первородный ужас перед последней заставляет делать выбор в пользу первой. Порой же этот ужас становится настолько интенсивным, что все усилия существа приковываются именно к этому чувству, тогда все усилия направляются на борьбу с ужасом, который может испытывать только живое, что делает жизнь и бытие главным врагом.

Мне кажется, даже как-то дёшево… 😄😄😄

Как говорил барон Мюнхгаузен: «Безвыходных ситуаций не бывает».

Но мы все помним его как известного врунишку, а также на своей шкуре прочувствовали, что безвыходные ситуации есть.

Да, биться надо до последнего и никогда не сдаваться. Всё это мы всосали с молоком матери. Это наследие советского периода. Сейчас дети намного проще и быстрее принимают своё поражение. Может, даже слишком.

У миллениалов же и более старшего поколения есть эта слепая упёртость, готовность бороться и биться до последнего. В нас это вшито как эго-идеал. Плохо не то, что не получилось, а то, что не старался.

Усердие возведено в культ. Сначала мы учились аккуратно писать, нам снижали оценки за помарки. Нас учили не исправлять ошибки, а не допускать их. Если у тебя не очень хорошая отметка, значит ты не старался. До сих пор ко мне часто приводят детей, родители которых глубоко убеждены, что их дети просто «ленятся», и просят «починить» нерадивое дитя.

Сама эта концепция усердия порождена необходимостью поддержания своего всемогущества как национальной идентичности. В основе лежит тот же механизм, что и в националистических взглядах, а затем в имперских амбициях, то есть в позиционировании себя как избранного, лучшего, стоящего выше остальных. По сути, речь идёт о грандиозном Я, которое становится основой коллективной идентичности такого государства.

Следствием этого становится выраженная жестокость по отношению ко всему угрожающему данной конструкции. По этой причине страны с наибольшими имперскими амбициями больше всего исторически отличались пристрастием к телесным наказаниям — Британская и Российская империя (и в дальнейшем Великобритания и СССР), США и Китай. Также можно отметить Сингапур и Малайзию как британское колониальное наследие.

Телесные наказания для таких обществ являются неконтейнируемой агрессией ко всему, что может поставить под угрозу собственную грандиозность. Поэтому есть нескрываемая ненависть к неидеальным результатам — они объясняются исключительно недостаточным старанием и искореняются жестоко и даже садистично. Это позволяет сохранить восприятие себя как особенного и стоящего выше других объекта даже при оспаривающих это результатах.

Вообще любая грандиозность невероятно успешно нивелирует любые проблемы и сложности, которые есть, так как даёт сладостное ощущение своей особенности и привилегированности, маскируя порой тотальную разруху. Ярким примером данных процессов является Третий рейх. Германия, обескровленная последствиями Первой Мировой войны, внезапно объявляет себя великой империей и творит зверства, уничтожая врагов её величия. Что происходило? Агрессия, связанная с собственными бедами, была спроецирована вовне. Национальное Я защитилось от униженности и никчёмности идеей своей грандиозности, попираемой внешними и внутренними врагами, после чего началась «охота на ведьм». С тех пор любые проблемы внутренние моментально оказывались атаками извне, угрожающими стабильности и целостности.

Так и есть. Грандиозное Я (идет речь об индивидууме или обществе) защищает расщеплённую и страдающую в хаосе психику, собирая её фрагменты в хрупкую, но какую-никакую цельную структуру.

Поэтому и люди с нарциссическим расстройством в подавляющем своём числе находятся на пограничном уровне функционирования. То есть, очень грубо говоря, это ПРЛ, скомпенсированное своей грандиозностью.

Так что безвыходные ситуации бывают, но обходиться с ними можно по-разному. И варианты реакций тем разнообразнее, чем зрелее и гармоничнее структура психической жизни.

Да пребудет с вами психическое здоровье! 😻

Про сложности понимания и одиночество на сессии. 🥺

Возвращаясь к теме одиночества на сессии, хочу рассказать про моменты очень большой близости между мной и пациентом. В них удаётся соприкоснуться с чем-то очень уязвимым. Точнее, это не совсем понятно: мы становимся ближе, поэтому пациент раскрывается, или мы соприкасаемся с чем-то очень уязвимым и то, что в этот момент мы находимся вместе, нас очень сближает. Вероятнее всего, имеют место оба процесса в разных пропорциях от случая к случаю.

Это всегда моменты. Наши отношения, хоть наверняка и подверженны от этого некоторым подвижкам, в целом драматически не изменяются, но эти «касания», которые происходят, очень интимны и чувствительны. Есть в них что-то даже сакральное и трансцендентное. Почему? А потому что мы становимся на мгновение единой психикой, будто границы между нами стираются. В доказательство своих слов могу сказать, что в такие моменты совместного соприкосновения с такой сильной болью я не только испытываю сильную грусть сам, но и на моих глазах выступают слёзы. Чаще всего через секунду начинает плакать пациент.

Об этом можно размышлять в разных терминах. И много нюансов в каждом отдельном случае, но я глубоко убеждён, что в эти моменты происходит регресс к детско-материнским отношениям, где есть, грубо говоря, одна психика на двоих. И переживания становятся переживаемыми.

Честно говоря, не знаю, замечают ли мои слёзы пациенты. И как им это, если замечают. Возможно, это не очень аналитично — не знаю, но это то, что происходит со мной, что невозможно контролировать, в любом случае.

Опрос 👇🏻👇🏻👇🏻

https://vk.ru/wall-213813984_328

Уважаемые Коллеги!

Представляем Вам анонс доклада:

Манасевич Александр Георгиевич – врач-психиатр, психотерапевт, основатель клиники «Psy for Me».

Доклад: «Роль личностной патологии в формировании психических расстройств. От клинико-описательного подхода к теории объектных отношений»

Доклад посвящён анализу влияния структуры личности и личностной патологии на развитие психических расстройств как невротического, так и психотического уровня. Будет представлен обзор развития психиатрических взглядов в области персонологии от П.Б. Ганнушкина до МКБ-11 и DSM-5, описана их взаимосвязь с психоаналитической классификацией личностных расстройств, а также предложена модель формирования психопатологии, определяющая личностную организацию как стержневой фактор.

Клинико-описательный подход, используемый в современной психиатрии, не позволяет установить и охарактеризовать в полной мере психологическую составляющую ментальных расстройств, сужая её до объяснения отдельных симптомов и взаимосвязей. В то же время целостное понимание структуры Я и внутриличностных конфликтов, обусловленных репрезентацией внутренних объектных отношений, позволило бы точнее определять смысл и роль имеющихся симптомов в функционировании пациента, выявлять доминирующий аффект и не всегда очевидные дефициты в функционировании, что при описательном подходе нередко невозможно и приводит к ошибочной диагностике, а также к установке «синдромальных» диагнозов, не отражающих в итоге в полной мере природу страдания больного.

Включение анализа личностной структуры в диагностику психических расстройств разной степени тяжести поможет не только пересмотреть этиологию, патогенез и, возможно, классификацию болезней психики, но и персонифицировать оказываемую помощь, повысив её эффективность. Интеграция, таким образом, психиатрии и достижений психоаналитической мысли, в том числе теории объектных отношений, открывает новые перспективы как в понимании и диагностике, так и лечении психических расстройств, предоставляя новые терапевтические мишени доступные психоаналитической психотерапии.

Информация о конференции: vk.ru/wall-206982003_128

Что-то на миллениальском… 😁😁😁

Чаще всего, когда на психотерапии заходит речь о семье, то это сулит разбором кто кого когда и как «травмировал».

Считается, что это должно облегчать симптомы болезни или даже лечить. И первое верно, хоть и имеет временный эффект, а второе — нет.

Причём эта тактика лучше работает с «невротиками», чем с «пограничниками». Первым может вполне хватить поиска и понимания определённых источников своих чувств, связать их с семьёй, потому что облегчит столь характерное чувство вины и тревоги, а далее им хватит ресурса, чтобы всё это интегрировать. Да с «невротиками», честно говоря, вообще всё работает с разной степенью глубины и интенсивности, потому что большие собственные возможности к выздоровлению.

А вот с людьми на пограничном уровне всё намного сложнее. Такое обсуждение вызовет понимание в лучшем случае на когнитивном уровне. Эффективность такого подхода будет ограничена лишь временным перенаправлением агрессивных импульсов от актуального окружения к фигурам прошлого, но ничего концептуально не изменит.

Как это ни странно, но глубинная работа затрагивает не семью и родителей, не то, как что формировалось (ведь объективной информации не собрать уже никогда, мы всегда будем сталкиваться лишь с картинами с разных углов зрения), а работу в «здесь и сейчас», то есть с актуальными проблемами, а затем и с теми, что возникают на психотерапевтических сессиях.

Поэтому работа с семьями зависимых — это работа не просто по научению — как общаться с зависимым — это малоэффективно в долгосрочной перспективе, так как люди ведут себя так НЕ ПО НЕЗНАНИЮ, а потому что это единственный способ выживания. Соответственно, необходимо вычленить и устранить причину, почему это так. И ответы типа «в моей семье было так», «моя мама веда себя эдак» — интересные, но довольно бесполезные выкладки. Мы должны работать с теми «следами», то есть сформировавшимися частями личности, которые актуализируются сейчас. Они могут существенно отличаться от реальных фигур родителей и прочего окружения.

В целом, я описал все основные вещи, которые нам необходимы для перехода к обсуждению самой работы с созависимыми системами.

МАМ, МОЖНО Я СХОЖУ К ПСИХОТЕРАПЕВТУ?

Позиция семьи очень важна в терапии. Она всегда сказывается на работе.

Сильнее всего эта позиция сказывается в работе с детьми, подростками и зависимыми. И если с первыми вопрос самого наличия или продолжения психотерапии решается исключительно родителями, то подростки уже начинают активно высказывать своё мнение — хотят они участвовать в этом процессе или нет. Зависимые же взрослые имеют возможность, как правило, решать данный вопрос полностью самостоятельно… если, конечно, они имеют все возможности для этого, включая финансовые.

Все эти группы людей объединяет одно — зависимость от других — непосредственная физическая, эмоциональная и/или материальная. И степень этой зависимости колеблется от нормальной до патологической.

В случае патологической зависимости — она становится первостепенной мишенью для лечения, потому что она подобно внешней броне будет цементировать любую психопатологию, какая бы ни скрывалась под ней. Вплоть до психоза.

Если близкие настроены против психотерапии, но человек всё равно на неё приходит, то нередко сама идея психотерапии — является просто очередным протестным жестом и желанием сделать назло. Так или иначе. Такое положение дел не сильно мешает терапевтической ситуации, потому что никак не мешает исследованию внутреннего мира пациента и его вероятным изменениям. Такой случай не предполагает работу с окружением человека, потому что оно, очевидно, не настроено на сотрудничество, а также они имеют полное право считать вашу работу бессмысленной и неэффективной.

Самой тяжёлой ситуацией, которая требует немедленного и первоочередного вмешательства от психотерапевта, является наличие вторичных выгод. В ситуации с зависимыми пациентами это, можно сказать, почти постоянная ситуация, так как является несущей конструкцией созависимости — привязать к себе другого, сделать невозможным его уход.

В этом случае необходима работа в первую очередь с самой созависимой системой. Как минимум необходима встреча с близкими пациента и обсуждение изменения их поведения в отношении этого человека.

Изредка можно встретить людей, которые сами хотят избавиться от этих вторичных выгод, что совершенно не означает, что их непосредственное столкновение с этими переменами не вызовет обратного желания и попутных обвинений терапевта, что тот испортил их жизнь. Однако в таком случае можно попробовать обойтись без вмешательства в поведение окружения пациента, но я всё равно предпочитаю провести встречу хотя бы для прояснения ситуации с позиции близких, а не только самого обратившегося.

Если же пациент не способен самостоятельно отказаться от вторичных выгод, а слова психотерапевта о необходимости пересмотра поведения окружения/семьи наталкиваются на страх, протест, спутанность, то вначале необходимо предложить помощь именно созависимой системе. После того, как будет достигнут успех в установлении необходимых границ, можно вернуться к индивидуальной терапии самого пациента в ситуации ИСКЛЮЧАЮЩЕЙ вторичные выгоды от болезни.

Да пребудет с вами психическое здоровье! 😻

ТЫ МЕНЯ НЕ ПОЙМАЕШЬ

Самое верное было бы сравнить терапию зависимых с терапией подростков, причём таких, которые активно стараются отморозить назло мамке уши.

Невозможность близких выдерживать свою тревогу и раздражение приводит к их попыткам что-то исправить, как-то повлиять. Это неизбежно только ухудшает ситуацию. Такая забота будет воспринята как атака, вторжение, желание подчинить.

В какой-то мере так оно и есть. Подобные действия скрывают нередко желание избавить себя от переживаний, а не реальное желание помочь. Намного эффективнее и реалистичнее звучал бы запрос: «Помогите мне, у меня муж/сын/дочь — накоман!» Однако силы человека бросаются в подавляющем числе случаев на лечение зависимого, а не себя самого.

Это ошибка. Однако эта ошибка проистекает из разных источников — сильное давление самого зависимого, собственная ненависть к себе, ярость на неподконтрольность употребляющего, размещение своей ценности в другом и т.д.

Чем раньше родственники зависимого поймут, что им нужна помощь, а лечение их близкого алкоголика, наркомана, игромана и т.п. от них не зависит — тем скорее начнётся лечение.

С подростками история схожая. Попытки обуздать переходный возраст — очень хорошо понятное, но такое же нереалистичное желание, как прекратить употребление фразой по типу: «Не пей!».

Да, пубертат бывает патологическим.
Да, это может быть первой видимой декомпенсацией сформировавшегося ментального расстройства.
Да, это может не пройти с возрастом.

Однако человеку важно самому в первую очередь осознать, что у него есть проблема. Пока это борьба с вами и вашей обеспокоенностью — это всего лишь игра в салочки. Это не лечение. И психотерапевт становится всего лишь инструментом в этом семейном разыгрывании. Даже если не поддерживается сценарий вторичных выгод, о котором я говорил в предыдущем посте.

Возможно, это прозвучит странно, но в случае подростков — это первое и главное, что можно сделать в лечении — сформировать собственную ответственность за своё самочувствие, здоровье, успешность. Для подростка это особенно сложное задание, так как вчера он ещё был малышом, за которого целиком и полностью отвечали родители, а теперь ему самому приходится учиться о себе заботиться. Это злит само по себе, а тут ещё и ощущение собственной неполноценности, когда не справляешься. Кого начинаешь за это винить? Правильно. Себя и родителей. Лучше от этого не становится никому.

Сложно тут не вспомнить алкоголика, который может неделями напролёт рассказывать, почему он пьёт. Возможно, у него жизнь и правда не сахар (нет, не «возможно», а совершенно точно так и есть). Однако хочет ли он продолжать пить? Понимает ли он, что это его разрушает, не меняя ситуации в жизни?

«Да, я согласен, Вы мне сейчас назвали множество причин для продолжения употребления, но есть ли у Вас хотя бы одна, чтобы закончить?»

Если нет, то пока смысла нет даже начинать лечение. Пусть ходит на 12 шагов, достигает своего дна и прочее. Психотерапия и другая помощь может начаться лишь после того, когда у человека появляется своя личная потребность лечиться. Это вовсе не гарант успеха, но хотя бы возможность для начала пути.

До тех пор пока своего желания нет, но есть такая потребность родственников — надо лечиться им. Они всегда в каком-то смысле нездоровы. Так устроены созависимые системы. И поверьте мне, если близкие начинают лечиться, то прогноз всей ситуации так или иначе улучшается… Так и с зависимыми, и с подростками.

Да пребудет с вами психическое здоровье! 😻

🐦 В Москве начали отлетать кукушки. Сезон миграции птиц стартовал в столице.