Бусидо, которого не было
Возвращаясь к японской теме. Наши националисты обожают сравнивать хабзэ с бусидо. Происходит это по той же логике, по которой каждый кавказский народ любит говорить о своём «великом и неповторимом морально-этическом кодексе». Помимо того, что само это сравнение с японским бусидо выглядит довольно кринжово, здесь кроется ещё одна небольшая проблема - бусидо в том виде, в котором мы его сегодня знаем, является чистейшим продуктом модерна, а не древним кодексом самураев.

Книга, которая сыграла ключевую роль в создании современного образа бусидо появилась в 1900 г. Причем не в Японии и даже не на японском языке, а в Филадельфии и на английском. Называется она в оригинале “Bushido: The Soul of Japan” («Бусидо: душа Японии») Её автор, Нитобэ Инадзо, был японским агрономом, христианином-квакером, женатым на американке и писал прежде всего для западной аудитории. Поводом для книги стал вопрос бельгийского юриста: «каким образом в Японии преподают мораль, если у японцев нет религии, аналогичной христианству?». Сам Нитобэ признавал, что не является компетентным в вопросах истории и традиционной культуры Японии. Тем не менее он сконструировал достаточно цельную систему «самурайской этики», используя понятные западному читателю категории - честь, долг, верность, благородство, самодисциплина (именно в западном понимании, ведь сам он тоже был человеком западной цивилизации). Фактически самурайская этика была описана через уже знакомую модель рыцарства (причем не в традиционном средневековом понимании, а в викторианском).

Как отмечает Олег Бенеш, историк и специалист по японской истории из Йоркского университета, термин «бусидо» до 1890-х гг. встречается в японских текстах лишь эпизодически. Настоящий бум этого понятия приходится на рубеж XIX–XX вв., то есть именно на эпоху строительства японского национального государства, войны с Россией и масштабной имперской мобилизации. Иными словами, речь идёт не просто о том, что «древние самураи имели кодекс, который потом назвали бусидо». Современная Япония создавала национальную идеологию, обращаясь за её исторической легитимацией к образу самурайского прошлого.

И вот здесь появляется абсолютно аутентичный кейс, связанный уже с нашим регионом. Оставим пока что в стороне наши рассуждения об обычном права горцев, чудесным образом превратившиеся в компонент национального маркетинга. Очень показательно было бы посмотреть на историю влияния «История государства Российского» Николая Михайловича Карамзина на «Историю адыхейского народа» Шоры Бекмурзовича Ногмова.

В тексте, известном сегодня под авторством Ногмова, есть фрагменты, практически дословно совпадающие с «Историей государства Российского» (приведем примеры в отдельной публикации). Причём совпадения касаются не каких-то второстепенных формулировок. Ногмов переносит на адыгов целые характеристики, которые Карамзин использовал при описании древних славян: внешность, воинские качества, храбрость, гостеприимство, кровную месть, брачные отношения, жилище и общественное устройство. Тот же принцип прослеживается и в изображении исторических персонажей. Характеристики, первоначально относящиеся у Карамзина к славянским князьям и воинам, оказываются встроены в повествование об адыгских князьях. Показательный пример из работы Ногмова - это описание Темрюка Идарова, которое обнаруживает очевидные параллели с карамзинским описанием Святослава.

Но интереснее здесь не фактор заимствования, а сам механизм. Ногмов не просто механически переписывает Карамзина, а берёт готовую историографическую модель и адаптирует её к адыгскому материалу. Он заменяет славянские реалии адыгскими, добавляет местные имена, предания и исторические сведения, а там, где сталкивается со специфическим обычаем, отходит от карамзинского текста и даёт собственное описание. То есть происходит не просто заимствование отдельных фраз. Происходит перенос языка исторического описания с одного народа на другой.
Продолжение ниже…

Карамзин был одним из важнейших авторов, через которых в России формировалась модерная модель национальной истории. Народ начинал представляться как единый исторический субъект (он вообще впервые становился субъектом истории), обладающий собственной древностью, характером, территорией, политической судьбой и непрерывной исторической линией. Поэтому использование Ногмовым карамзинской модели можно рассматривать как своеобразную, вероятнее всего, совершенно неосознанную попытку описать историю адыгов в тех же национально-модернистских категориях. Но здесь есть проблема - мы не до конца уверены, что текст, который сегодня называется «Историей адыхейского народа», принадлежит Ногмову в том виде, в каком мы его знаем. Сам Шора Бекмурзович или, как он подписывался арабицей Шора ибн Бекмурза аль-Кабарти аш-Шаркаси был человеком совершенно другой интеллектуальной среды. Его мировоззрение формировалось в традиционном исламском культурном пространстве Северного Кавказа. Это особенно хорошо видно по сохранившимся оригиналам рукописей Ногмова. Их структура существенно отличается от привычного нам текста «Истории адыхейского народа». Оригинальное повествование выстроено в классической исламской историографической манере и начинается с Адама, عليه السلام. Той национальной истории адыгов в её нынешней композиции, которую мы знаем по опубликованному тексту, там нет.

Более того, существуют серьёзные сомнения относительно авторства известного текста. В современной историографии высказывается версия, согласно которой текст, впервые опубликованный Адольфом Берже уже после смерти Ногмова, мог быть существенно переработан самим Берже либо сложиться при его участии. При жизни Ногмова этот вариант сочинения, насколько известно, не существовал в публичном обороте в том виде, в каком он дошёл до нас. И тогда возникает совершенно другая гипотеза. Возможно, перед нами не готовая «национальная история», написанная кабардинским алимом, а результат последующей переработки материала представителем новой русской интеллектуальной среды XIX века. Берже принадлежал уже к совершенно другой системе исторических представлений - европейски ориентированной, секулярной и модернистской. Для этой среды было естественно описывать народы через категории нации, национального характера, единой исторической судьбы, древнего происхождения и исторической непрерывности.

Если принимать эту гипотезу, то перед нами очень показательный пример того, как традиционное общество переводилось на язык модерной национальной истории. Причём этот перевод мог осуществляться не только изнутри самого общества. Его мог осуществлять внешний исследователь, который обладал совершенно иной системой исторических категорий и накладывал её на существующий местный материал. Именно поэтому я бы вообще не стал воспринимать подобные заимствования как доказательство какой-то «несостоятельности» адыгской историографии. Это нормальный и чрезвычайно распространённый механизм формирования национальных историографий XIX–XX вв. Современная национальная история практически нигде не возникла из вакуума. Она формировалась на пересечении местных преданий, религиозных и летописных традиций, европейской исторической науки, романтизма, просветительства, а позднее (что наиболее актуально для нашего региона) - советского модернизма.

Даже Карамзин в этом отношении не был каким-то исключением. Его историческая концепция формировалась в интенсивном взаимодействии с европейской, прежде всего немецкой, исторической мыслью. Таким образом, от того, что «История адыхейского народа» была переписана с «Истории государства Российского» адыги не стали славянами, как и славяне заново не обрели себя от текста Карамзина. Скорее и те, и другие начали путь европейской модернизации, встроившись в европейскую методологию и язык описания реальности, в частности прошлого. То же самое происходило с национальными историографиями других европейских народов. Очень показателен пример братьев Гримм. Их работа с германским фольклором была не просто «сохранением того, что существовало с древности».
Продолжение следует…

Это было масштабное собирание, редактирование и упорядочивание огромного количества локальных преданий, существовавших в различных вариантах, контекстах и интерпретациях. В результате переработанные тексты стали восприниматься как единый германский фольклор.

Здесь тоже можно провести очень интересную параллель с Северным Кавказом. До формирования модерных национальных нарративов местные предания и эпические сюжеты вовсе не обязаны были существовать в форме единого «национального фольклора». Один и тот же сюжет мог различаться от общества к обществу, от рода к роду и даже от одного ущелья к другому, причём речь идёт не обязательно о различиях «от нации к нации» в современном понимании, а о локальных различиях внутри одного и того же этнокультурного пространства. Модерная национальная историография в лице советских просветителей и этнографов затем начинает собирать этот чрезвычайно разнообразный материал в единую повествовательную конструкцию. А эти процессы, в свою очередь, уже приводят нас к современным идиотским спорам о том, чей же на самом деле «Нартский эпос».

Есть ещё несколько очень наглядных примеров.

Хью Тревор-Ропер в сборнике “The Invention of Tradition” (“Изобретение традиции” под редакцией Эрика Хобсбаума и Теренса Рейнджера) разбирал происхождение многих представлений о древней шотландской традиции. Современный вариант килта связывают с Томасом Роулинсоном - английским квакером и промышленником, который около 1727 г. использовал его как более удобную рабочую одежду для своих металлургических рабочих. А значительная часть представлений о «древних клановых тартанах» была оформлена уже в XIX веке, в том числе через книгу “Vestiarium Scoticum” (“Шотландский гардероб”) 1842 г. братьев Собески-Стюартов - текст, впоследствии признанный подделкой, и через коммерческие каталоги ткацких фирм, распространявших определённые узоры как клановые.

Другой классический пример касается рогатых шлемов викингов. В археологических материалах эпохи викингов таких шлемов нет. Зато знакомый нам образ викинга с рогатым шлемом появился в XIX в. благодаря художнику по костюмам Карлу Эмилю Дёплеру, работавшему над вагнеровским “Кольцом нибелунга” в 1876 г. (оперная тетралогия Рихарда Вагнера, основанная на германской мифологии, исландских сагах и средневековой поэме «Песнь о Нибелунгах»).

И вот что во всём этом самое интересное. Мы привыкли думать, что сначала существует древняя традиция, потом приходит историк и просто её записывает. На практике процесс очень часто работает иначе. Существуют разрозненные локальные предания, обычаи, тексты, символы и исторические воспоминания. Затем появляется интеллектуальная среда, которая собирает их, классифицирует, редактирует, соединяет между собой и помещает в новую систему координат. А уже после этого следующие поколения начинают воспринимать получившуюся конструкцию как нечто изначальное, цельное и существовавшее «с древнейших времён». Именно поэтому сравнение хабзэ / нохчалла / эздел с бусидо особенно показательно. Викторианский джентльмен в кимоно подтверждает подлинность вашего кодекса. Английский промышленник в килте свидетельствует о древности вашего рода. Театральный костюмер XIX в. гарантирует вам преемственность с воинами прошлого. А текст, сформированный под влиянием модерной европейской историографии, становится доказательством того, что модерная национальная конструкция якобы существовала в неизменном виде ещё до появления самого национализма.

На крайней хутбе имам привёл слова Абдуль-Фараджа Абд ар-Рахмана ибн Али ибн аль-Джаузи (VI–VII вв. по хиджре) из его работы «Охота за мыслями»:

رأيتُ عموم الخلائق يدفعون الزمان دفعًا عجيبًا: إن طال الليل، فبحديث لا ينفع، أو بقراءة كتابٍ فيه غزاة وسمر، وإن طال النهار، فبالنوم، وهم في أطراف النهار على دجلة أو في الأسواق، فشبَّهتُهم بالمتحدثين في سفينة، وهي تجري بهم، وما عندهم خبر! ورأيت النادرين قد فهموا معنى الوجود، فهم في تعبئة الزاد، والتأهب للرحيل. فالله اللّٰه في مواسم العمر! والبَدار البَدار قبل الفَوْت!

Перевод:

Я увидел, как большинство людей удивительным образом проживают время, убегая от него: если ночь тянется долго — они заполняют её бесполезными разговорами или чтением книг о военных походах и развлечениях; если же долго тянется день — проводят его во сне. А на рассвете и в предвечерние часы сидят на берегах Тигра или бродят по рынкам. И я уподобил их людям, беседующим на корабле, который тем временем несётся вместе с ними, — а они даже не ведают, куда плывут! И я увидел немногих, кто постиг смысл бытия. Они заняты тем, что готовят припасы и готовятся к отъезду. Так берегите же, берегите драгоценные времена своей жизни! Спешите, спешите, пока не упущено!

Обратите внимание на слова: «если ночь тянется долго — они заполняют её бесполезными разговорами или чтением книг о военных походах». А теперь давайте проведём параллель с толпами взрослых мужчин и женщин, которые часами листают запрещенный быдлограмм, переполненный группами с цитатами каких-то историков, путешественников о величии их народа. Эти взрослые люди не только просаживают своё время за столь бесполезным занятием, но ещё и спорят, конфликтуют и сеют смуту среди других мусульман. Я уже не говорю о тех, кто ведёт эти страницы. Многие оправдываются словами: «Это история моего народа, и я буду её защищать от покушений».

Оставьте историю историкам. Для вас эти знания не то что бесполезны - они вредны.

Самое интересное, что спор о бусидо в самой Японии начался почти сразу после того, как эту концепцию стали представлять как «вечную сущность» японской культуры. Показателен в этом отношении рассказ Рюноскэ Акутагавы «Носовой платок».

Герой рассказа - профессор Токийского императорского университета, специалист по колониальной политике. Он убеждён, что именно бусидо должно стать духовной основой современной Японии и мостом между Востоком и Западом. Однажды к нему приходит мать умершего студента. Она спокойно и сдержанно рассказывает о смерти сына, и профессор видит в этом проявление особого «духа бусидо», присущего японским женщинам. Однако случайно он замечает, что её пальцы под столом судорожно мнут носовой платок, тогда как лицо сохраняет улыбку.

Вернувшись домой, профессор собирается написать статью о великом проявлении национального характера. Но, открыв книгу шведского писателя и драматурга
Стриндберга, он встречает описание старого театрального приёма: актриса улыбается лицом, а руками рвёт носовой платок, скрывая внутреннее страдание. Приём, когда-то считавшийся выразительным, со временем превратился в банальный сценический штамп. В этот момент привычная картина мира профессора начинает рушиться. Не принял ли он человеческую боль за подтверждение собственной идеологической схемы?

Акутагава иронизирует над интеллектуалом, который настолько стремится обнаружить национальную идею, что перестаёт видеть живого человека. Рассказ был написан всего через несколько лет после того, как бусидо начали активно превращать в государственную мораль эпохи Мэйдзи.

Таким образом, пока одни конструировали образ бусидо как «извечной основы» японской цивилизации, Акутагава показал сам механизм рождения подобных мифов. Серьезная проблема нациестроителей заключается в том, что они больше всех говорят об интересах народа, но зачастую меньше всего понимают его чувства, представления и реальную жизнь. Именно поэтому первые поколения так называемых «национальных просветителей» нередко выглядят оторванными от окружающей их действительности.

Если обратиться к историческому опыту нашего региона, ярким примером может послужить либеральный проект Горской республики начала XX в. Группа мужчин в европейских костюмах и шляпах, получивших европейское образование, перенявших западные политические идеи и оказавшихся во многом оторванными от глубинной кавказской реальности, вышла на политическую сцену в период Гражданской войны, заявив о себе как о представителях интересов горцев. Представьте реакцию среднестатистического жителя Кавказа начала XX в. на известие о том, что правительство Горской республики предоставляет избирательные права женщинам.

Здесь речь не о критике самого факта предоставления женщинам избирательных прав. Вопрос в другом - насколько политически реалистично было ожидать, что общество, жившее в совершенно иной социальной и культурной системе координат, сразу поймет и поддержит подобные инициативы? В то время значительная часть населения региона была занята совершенно другими вопросами, в частности, ожиданием нового имама и возможного возрождения Имамата. Именно этот разрыв между представлениями политической элиты о народе и реальным состоянием самого общества объясняет, почему многие проекты национального строительства оказываются столь непрочными.

Завтра буду выступать с докладом на конференции в государственном музыкальном театре им. А. Шогенцукова.

ИИ нашего Духовного управления, конечно, немного перекосил мою физиономию на афише, но надеюсь, вживую всё будет получше.

Вход свободный, поэтому приглашаю всех желающих прийти и поддержать подобного формата конференции в нашей республике своим присутствием.
https://t.me/dumkbr07/6514

А я напомню, что на канале есть большой цикл публикаций на тему династий Мамлюкского султаната и их роли в ранней исламизации регионов Западного и Центрального Кавказа:
https://t.me/apolo_gist/1156