Внутренний субъект захватит и подчинит себе конкретность человеческой формы очень скоро, что в итоге приведёт искусство к тому самому психологизму, который сегодня нам кажется чуть ли не обязательным условием портрета, но на самом деле является всего лишь следствием победившей платонической традиции. Уже сам Варбург вчитывает в образ Медичи «одухотворённость», ибо простого подражания реальности для него недостаточно, чтобы оправдать большое искусство.

В издательстве АСТ наконец-то вышел перевод Патрий Константинополя, который сделал Андрей Юрьевич Виноградов. Я к этой книге написал вступительную статью, которую, правда, из-за своего объема пришлось разбить на две части и превратить в послесловие.

Текст источника немного путаный, но зато живой и насыщенный всякими интересными деталями. Особенно интересен он будет тем людям, которые до сих пор представляют Византию как исключительно самодержавную, монолитную, недвижимую, утопающую в золоте и православном ладане, империю. Оказывается, что там и язычеством интересовались, и в гороскопы верили побольше нас, и римские республиканские традиции помнили и чтили как могли, и священников частенько недолюбливали, и даже вопросами репрезентации женщин интересовались. В общем, были живыми и интересными людьми, а не ходячими памятниками самим себе. Хотя и про ходячие памятники в тексте тоже много всего есть.

Мода во время эпидемии. Запонки с изображением чумной палочки. ок. 1900. Сделал их, скорее всего, Карл Фаберже.

И ещё про украшения.
Во время морского сражения в Кильском заливе (1644) королю Дании Кристиану IV осколки шведского снаряда выбили глаз и пробили череп. Их вынули, и король велел сделать из них серьги, которые подарил своей любовнице Вибеке Крусе. Такая любовь.

Читаю эссе Агамбена о бедности, ссылающееся на разные лекционные курсы Хайдеггера: здесь нищета определяется онтологически, через понятие лишённости, но не крайне негативной как отсутствие богатства, а положительно — как отсутствие нужды в ненужном. «...тот, кто не способен к бытию без ненужного, тем самым как раз ненужному и принадлежит».

На заре Нового времени искусство, сущность которого переносится из творения в фигуру творца, обретает автономию, собственное самостоятельное существование, которому отныне нужны свои институты, особая публика и особый заказчик. В пределе — это искусство ради искусства, а эстетика — свободная игра познавательных способностей, прекрасная, как фонтан, обманчивая, как игра в бисер.

Принципиальный отказ от целесообразности миру в новейшем искусстве обретает флёр возвышенного: мы не озабочены чем-то утилитарным, искусство свободно от всего земного и освобождает от оков материального мира рабской "необходимости" и "нужды" нас самих. Всё это здорово, но свободная игра в жизни буржуазных потребителей "прекрасного", увы, слишком часто оборачивается любованием занимательными безделушками, а то и теплохладной и даже порочной жизнью: в кабинете (в будущем — в галерее) бесполезных красивых диковинок (в будущем — мусора и хлама) обитает только моё симпатичное изысканное эго. Ах, как ему идёт этот селективный голландский дизайн!

С одной стороны, хочется честно сказать, что мы можем быть настолько бедны, чтобы не иметь нужды в ненужном искусстве, не становиться его рабом и обслугой. С другой, искусству хочется сохранить если не высокое, то онтологически укоренённое место — такое, чтобы искусство оставалось необходимым. Парадоксально, но такая роль сообразна искусству в отсутствии его собственной автономии: когда искусство телеологично, и его цель — раскрытие красоты уже данного мира. Данного, а не контингентного, то есть обнаруженного как дар Бога людям. Мозаика Корноухова необходима не из самоценности, а потому что людям необходимы церковь и Царь Мира.

Эстеты подобны цивилизованным животным, так как, по Хайдеггеру, зверь существует в «скудомирии, бедности миром» (Weltarmut). А человек — не просто богат миром, он и есть мирообразующая величина. Эстет, в свою очередь, теряет связь с целым и заполняет собственное «скудомирие» искусством, которое теперь не подталкивает человека делать моральный и эстетический выбор в пользу того, без чего нельзя прожить жизнь. Гонясь за «свободным досугом», человек Нового времени потерял свободу. Преследуя изящное, утратил живое.

На таком богатом поле урожай почти всегда — мёртвый, точнее — музейный. Мы все так или иначе рассматриваем выставочные безделушки — главное, не забывать, что нам это дано не потому, что мы свободны, а потому что мы находимся в положении рабства. Потому что мир — стынет, а политикой занимаются другие люди.

Тут здорово и необычно эффект движения снежинок изображён, будто взгляд на долгой выдержке.

— Амброджо Лоренцетти. Аллегория зимы. Фреска в Палаццо Публико Сиены. ок. 1338-1340

Можно что угодно говорить про вред от героизации войны, но такое детство звучит гораздо интереснее, чем то, что было у любого из нас.

Народы Севера с большой предусмотрительностью и мудростью научают юношей военному искусству, необходимому для взятия крепостей, и такие упраженния сами по себе привлекают и вдохновляют молодых, однако делается это без кровопролития и опасности для жизни.

В зимнее, обильное снегом время, юноши под руководством старейшин, собираюся на каком-либо высоком месте, нагребают огромную гору снега и, кропотливо трудясь, возводят стены снежного замка со всеми передовыми укреплениями, бойницами и воротами, при этом они постоянно поливают возводимое строение водой, чтобы снег затвердел. Оттого стены снежной крепости становятся настолько твердыми, что могут выдержать не только удары палками, но и металлическими ядрами и даже стенобитными орудиями, если таковые будут применяться. Когда все приготовления окончены, юноши разделяются на два отряда: одни будут защищать крепость, другие — брать ее приступом. Белоснежно сверкающие стены крепости окружают черными или темными стягами, или зелеными кустами можжевельника — под этими знаменами юноши будут сражаться, но сражаться не за деньги, а единственно за похвалу старших, причем единственным их оружием будут снежные шары, которые они бросают друг в друга.

Если же кто-нибудь завернет в снежный шар камень, кусок железа или дерева, или даже льдинку, того ожидает суровое наказание: погружение обнаженным в ледяную воду. Иногда осаждающие, подобно кроликам, роют под снегом ходы, чтобы проникнуть в крепость и принудить защитников покинуть свои позиции. Рукопашная схватка обычно длится недолго, знамя противника захватывается, и проигравшая сторона сдается, но, если это возможно, сражение возобновляется уже в самой крепости, и тогда проигравшая сторона может даже восторжествовать.

В этих снежных играх, показывая свое мастерство публике, юноши действуют еще более упорно, чем если бы они сражались за родину, за обычаи и законы, за родные очаги (как говорится pro aris et focis). Убоявшихся схватки или убежавших с поля сражения ловят и наказывают, заталкивая за воротник большое количество снега. Им не позволяют наслаждаться зрелищем, а прогоняют, выкрикивая вслед оскорбления и насмешки. В следующий раз наказанные таким образом юноши ведут себя, как герои и с честью защищают замок или смело идут на приступ.

— Олаф Магнус. История северных народов (пер. Я. Лапатки).

[Гравюра из книги Historia de Gentibus Septentrionalibus Олафа Магнуса. 1555]