1-ое января. Я встречал Новый Год поневоле. Лег в 9 час. — не заснуть. Встал, оделся, пошел в столовую, зажег лампу и стал корректировать Уитмэна. <…> Был Борис Каплун — в желтых сапогах, — очень милый. Он бренчал на пьянино, скучал и жаждал развлечений.
— Не поехать ли в крематорий? — сказал он, как прежде говорили: «Не поехать ли к «Кюба» или в «Виллу Родэ»?
— А покойники есть? — спросил кто-то.
— Сейчас узнáю.
Созвонились с крематорием, и оказалось, что, на наше счастье, есть девять покойников.
— Едем! — крикнул Каплун. Поехал один я да Спесивцева, остальные отказались.

<…> Правил Борис Каплун. Через 20 минут мы были в бывших банях, преобразованных по мановению Каплуна в крематорий. Опять архитектор, взятый из арестантских рот, задавивший какого-то старика и воздвигший для Каплуна крематорий, почтительно показывает здание; здание недоделанное, но претензии видны колоссальные.

<…> К досаде пикникующего комиссара, печь оказалась не в порядке: соскочила какая-то гайка. Послали за спецом Виноградовым, но он оказался в кинематографе. Покуда его искали, дежурный инженер уверял нас, что через 20 минут все будет готово. Мы стоим у печи и ждем. Лиде холодно — на лице покорность и скука. Есть хочется невероятно. В печи отверстие, затянутое слюдой, — там видно беловатое пламя — вернее, пары — напускаемого в печь газа. Мы смеемся, никакого пиетета. Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивает места сожжения. Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах.

Я пошел со Спесивцевой в мертвецкую. Мы открыли один гроб. Там лежал — пятками к нам — какой-то оранжевого цвета мужчина, совершенно голый, без малейшей тряпочки, только на ноге его белела записка «Попов, умер тогда-то».
— Странно, что записка! — говорил впоследствии Каплун. — Обыкновенно делают проще: плюнут на пятку и пишут чернильным карандашом фамилию.
В самом деле: что за церемонии! У меня все время было чувство, что церемоний вообще никаких не осталось, все начистоту, откровенно. Кому какое дело, как зовут ту ненужную падаль, которую сейчас сунут в печь. Сгорела бы поскорее — вот и все. Но падаль, как назло, не горела. Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские — все в разладе, кое-как, еле-еле. Печь была холодная, комиссар торопился уехать.
— Скоро ли? Поскорее, пожалуйста.
— Еще 20 минут! — повторял каждый час комиссар. Печь остыла совсем.

<…> Но для развлечения гроб приволокли раньше времени. В гробу лежал коричневый, как индус, хорошенький юноша красноармеец, с обнаженными зубами, как будто смеющийся, с распоротым животом, по фамилии Грачев.
<…> Наконец, молодой строитель печи крикнул: — Накладывай!— похоронщики в белых балахонах схватились за огромные железные щипцы, и, неуклюже ворочая ими и чуть не съездив по физиономиям всех присутствующих, возложили на них вихлящийся гроб и сунули в печь. Смеющийся Грачев очутился в огне. Сквозь отверстие было видно, как горит его гроб — медленно (печь совсем холодная), как весело и гостеприимно встретило его пламя. Пустили газу — и дело пошло еще веселее. Комиссар был вполне доволен: особенно понравилось всем, что из гроба вдруг высунулась рука мертвеца и поднялась вверх — «Рука! рука! смотрите, рука!» — потом сжигаемый весь почернел, из индуса сделался негром, и из его глаз поднялись хорошенькие голубые огоньки. «Горит мозг!» — сказал архитектор. Рабочие толпились вокруг. Мы пo-очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: «раскололся череп», «загорелись легкие», вежливо уступая дамам первое место. Гуляя по окрестным комнатам, я со Спесивцевой незадолго до того нашел в углу… свалку человеческих костей.

<…> кругом говорили о том, что урн еще нету, а есть ящики, сделанные из листового железа («из старых вывесок»), и что жаль закапывать эти урны. «Все равно весь прах не помещается». «Летом мы устроим удобрение!» — потирал инженер руки.

[Корней Чуковский. Дневники 1901-1921. Т. 11. С. 312-314]

Всех с рождеством Христовым! В наших краях звезда Вифлеема на ёлке сменилась советской, и дети теперь не знают, что подарки приносят волхвы, а не гуттаперчевый дедушка из рекламы Кока-Колы. Многие из нас, лишенные традиции, преемственности, в эти дни ищут Христа в сердце своем, как бы трудно это ни было. Пускай наш с вами грубый, неотесанный, ветхий мир снова станет вертепом. Даже если он позабудет тысячелетнюю свою историю, даже если не останется ничего, даже если мир погрузится в бесконечную ночь — младенец придет в него так, как и пришел однажды. В ночи и безвестности.

На Рождество Бог как никогда близок к человеку, и хотя Христос был зачат чудесно, рождён он был естественно, а потому подробности жизни Марии и Иосифа занимали умы людей с самых первых веков. Многие ответы давало Протоевангелие Иакова. Это апокрифический текст II века, в сравнении с каноническими книгами невероятно богатый на жизненные детали. Здесь утверждается девство Марии и описывается реакция Иосифа и иудеев на ее чудесную беременность, реакция эта была совсем не радостной. Иосиф «ударил себя по лицу, и упал ниц, и плакал горько, говоря: как теперь я буду обращаться к Господу Богу моему...ибо я привел ее из храма девою и не сумел соблюсти?» Мария плакала в ответ и обещала, что не знала мужа. Эта сцена изображена на слоновой кости из Салерно, IX век. За упреками Иосифа и оправданиями Марии следовало чудесное сновидение Иосифу, оно тоже есть на этой створке, и слова Девы как бы рифмуются с вестью, принесенной ангелом.

Невероятно динамичный сон Иосифа VIII века из Кастельсеприо.

Но направлялись они в Вифлеем, как вы помните, не случайно, а для переписи, объявленной Октавианом Августом. Иосиф в подобных сценах всегда выглядит суетливым. Он и там бубнил, мол, и как мне ее записать? Женой? Дочерью? Этот сюжет из Карие Джами.

Традиция медитации над даже самыми малыми сюжетами Нового Завета старинна. Например, прекрасную перемену Иосифа после рождения обдумывал Иоанн Дальятский. Он рассуждает о том, как Иосиф больше не мог расстаться с младенцем и всюду брал Иисуса с собой, расставание с ним стало мучением для него. Иоанн представляет, как Христос, будучи ребёнком, общается с детворой, занимается в мастерской Иосифа. Эта идиллическая картина счастья Святого семейства, где даже ангелы помогают чинить крышу, есть у неизвестного средненемецкого мастера, это вещь примерно 1420-го года.

Визуализация всех тонкостей сюжета была в медитативной практике и в Венеции XV века, сохранилась книга «Сад молитвы», где молящемуся даются все необходимые рекомендации. Цитата из книги Баксандалла:

«Дабы история Страстей Христовых глубже врезалась в твой ум и легче тебе было запечатлеть в нем каждое ее событие, полезно и нужно закрепить в уме определенные места и людей: пусть, к примеру, градом Иерусалимом будет хорошо ведомый тебе город. Отыщи в нем главные места, где могли бы происходить все события Страстей, к примеру дворец со столовыми покоями, где была Тайная Вечеря Христа с учениками, дом Анны и дом Каяфы с тем местом, куда Иисуса привели ночью, и комната, где он стоял перед Каяфой, а над ним насмехались и били его. И обиталище Пилата, где он говорил с иудеями, а в нем комната, где Иисус был привязан к Столбу. И то место на горе Голгофе, где Его распяли, и иные подобные места... А затем вообрази людей — людей, хорошо тебе известных, дабы воплотили они для тебя участников Страстей: самого Иисуса, Деву Марию, святого Петра, святого Иоанна Евангелиста, святую Марию Магдалину, Анну, Каяфу, Пилата, Иуду и прочих, и каждого из них ты себе вообразишь. Совершив все это и употребив на то все свое воображение, удались в свою горницу. В уединении, одна, изгнав из ума все посторонние мысли, задумайся о начале Страстей и начни с того, как Иисус въехал в Иерусалим на осляти. Переходи не спеша от события к событию, размышляй над каждым, обдумывай всякую подробность и всякую часть истории. И ежели вдруг охватит тебя благоговение, остановись и не продолжай, покуда длится сие сладостное и благочестивое чувство...»

Первые образы Богоматери в сцене Рождества показывали ее сидящей на троне, однако на православных иконах мы всегда видим ее лежащей. Это тоже древнейший тип, но не италийский, а сирийский, как на этом Латеранском реликварии VI века.