Ну и вариант новогоднего поздравления от Сёрена Кьеркегора.
[Девять бесед 1843 года]

[из горномарийского словаря]

Существует ведь итальянское солнце, норвежские камни, английский туман. Что тогда бывает русским? Наверное, грязь.

Юнгер, когда ему было уже за сто лет, вспоминал, что весь его опыт двух мировых войн в итоге оказался намного более скудным, чем опыт, который он получил в результате чтения. Даже во время боя он носил в сумке для карт огромный том Ариосто и чтение его захватывало гораздо сильнее, чем настоящее сражение.

Больше всего я страдаю от недостатка безделья. Это меня прямо разрушает как личность.

[Эдит Патту. Восток]

В яслях он был спокоен и добр.

Вечер был ранний, и путеводная звезда ещё не взошла. В тот момент безмятежная радость рождения, что извечно обновляет мир и даёт ему новое чистое начало, эта нежная радость тогда принадлежала лишь одной небольшой еврейской семье. Были и другие люди, которые почувствовали, что на земле в тот день что-то случилось, но никто из них не видел и не знал наверняка что.

Тьма опустилась, младенец лежал на сияющей золотом соломе, хрупкий, словно ягнёнок, хрупкий, словно наш сын.

Вол и осёл стояли подле и с любопытством глядели на него. Они согревали воздух дыханием своих тел.

Таким он был, когда родился, он лежал, покрытый испариной, дыхание его испарялось и было тёплым.

Мария отдыхала, усталое тело её отдыхало — её призвание в мире, перед людьми и пред Господом, было исполнено. Теперь она лежала и смотрела на своё милое дитя.

Иосиф, с его длинной бородой, сидел рядом и размышлял, опираясь на свой пастушеский посох: его призванием было понять всё случившееся, и оно тоже исполнилось.

Призванием ребёнка было родиться на этот свет.

Вокруг них, как бы среди этой тихой ночи, звучала музыка воздуха, которую каждый из нас слышал хотя бы раз, из неё творится молчание. Она была приятна и свободна от мелодии, но состояла из звуков, которые могли бы сложиться в мелодию. Плавно, беспрерывно. Это были звуки пятнадцати тысяч звёзд. Крохотная семья уловила самую первую вибрацию воздуха — казалось, будто молчание заговорило.

Молчание великого Бога заговорило. И речь эта была мягкой, живой, непрестанной, безупречной, прорезанной горизонтальными и косыми звуками. Тысячи резонансов разделили между собой их одинаковую силу и плотность, одинаковую неспешность, радостная ночь, святая ночь.

И призвание животных вновь тоже исполнилось: любить, не зная, что любишь. Звериная нежность тогда встретилась с младенческой невинностью. И пока не пришли цари, эти звери отдавали новорождённому всё, что имели: свой глубокий взгляд и тепло живота своего, ведь такой была их сущность.

Этот сын, что вновь и вновь рождается в каждом младенце, если бы мог говорить, пожелал бы нам тогда стать братьями в присутствии нашего человеческого естества и в присутствии Господа. Мальчик скоро станет человеком и заговорит.

Сегодня во многих домах по всему миру родился Сын.

[Клариси Лиспектор из «Бразильского журнала» за 1971 год]

В штате Миссури, в городке Скидмор, в середине декабря 2004 года, одна женщина приехала в гости к другой женщине. Она постучалась в дверь, вошла в её дом и убила её — задушила шнуром. Женщины не были прежде знакомы. Жертву звали Бобби Джо Стиннетт. Бобби была беременна, подходил к концу восьмой месяц её срока. Убийцу звали Лиза — Лиза Мари Монтгомери, она забеременеть уже не могла.

В 1987 году, когда Лизе исполнилось восемнадцать лет, она родила своего первого ребёнка, а через год ещё одного, а через год ещё одного, а через год ещё одного. В 1990 году Лизу стерилизовали, больше она не могла иметь детей, но из утробы что-то звало и продолжало требовать нового рождения. Много раз с тех пор Лиза Мари Монтгомери заявляла и убеждала всех, что беременна. Вероятно, ей действительно так казалось.

Лиза Монтгомери задушила Бобби Джо Стиннетт. Она взяла кухонный нож, вырезала из умирающего чрева Бобби её ребёнка и обняла его как своего. Лиза набрала номер своего мужа и сказала ему: Кевин, я родила. Ранее она убеждала его, что беременна (Кевин работал далеко и не слишком много знал про свою жену).

Когда полицейские пришли в её дом, она сидела на диване в гостиной, бережно прижимая к себе младенца, и смотрела телевизор. Лизу задержали и приговорили к смертной казни. В 2021 году приговор был исполнен. Так Лиза убила Бобби, палач убил Лизу, а ребёнок выжил. Виктории Джо Стиннет сейчас двадцать лет. Это молодая и здоровая девушка с небольшим надбровным шрамом от ножа, которая продолжает жить в городке Скидмор, в штате Миссури, где семья оберегает её от лишних глаз. Как же хорошо, что никто не знает, о чём думает Виктория, когда её спрашивают «каково тебе было появиться на свет вот так?».

В 1867 году, во владимирской уголовной палате производилось дело о детоубийстве. Корреспондент газеты «Голос» передавал его так:

Вязниковского уезда, деревни Слободищ, крестьянин спасовец (секта старообрядчества беспоповщинского толка) Михаил Куртин, 57-ти лет, зарезал родного сына своего, семилетнего мальчика Григория, в убеждении, что это угодно Спасу. Вот что рассказывал Куртин на суде о своем поступке: «Однажды ночью печаль моя о том, что нет на земле людям спасения, и все должны погибнуть, сделалась так велика, что я не мог уснуть ни на минуту и несколько раз вставал с постели, затепливал свечи перед иконами и молился со слезами на коленях о своем спасении и спасении семейства своего. Тут мне пришла на ум мысль спасти сына своего от погибели вечной, и так как сын мой Григорий, единственное детище, был очень резв, весел и сметлив не по летам, то я, боясь, чтоб он после смерти моей не развратился в вере и не погиб в геенне вечной, решился его зарезать. С этою мыслью я вышел на заре в задние ворота и стал молиться на восход, прося у Спаса знамения, что если после молитвы придет мне снова мысль эта в голову с правой стороны, то я принесу сына в жертву Богу, а если слева — то нет; потому что, по мнению нашему, помысл с правой стороны есть мысль от ангела, а с левой — от диявола.

По окончании длинной молитвы помысл этот пришел с правой стороны, и я с веселием в душе возвратился в избу, где сын мой спал с женой моей на полнике (широкая лавка). Опасаясь препятствий со стороны жены, я нарочно разбудил ее и послал за овчинами в деревню Перво, а сам, оставшись с сыном, сказал ему: «Встань, Гришенька! Надень белую рубаху, я на тебя, умницу, полюбуюсь». Он надел белую рубаху и лег на лавку в передний угол. Тогда я подложил ему его полушубок в голову и, заворотив подол рубашки, несколько раз ударил в живот ножом. Он затрепетал, и начал биться, и натыкался на нож. Желая поскорее прекратить его мучения, я распорол ему живот сверху донизу… Он потерял силу сопротивляться, но все еще не кончался.

Заря до этого времени светила в окно, но, когда я пронзил его ножом, вдруг первый луч солнца брызнул в окно. Что-то сотряслось во мне, нож выпал из рук, и я упал перед образом на колени с молитвою, прося Бога принять милостиво новую жертву. Тут я подумал, — объяснил Куртин на допросе, — что на том свете сын мой назовется отроком, а потому надобно ему «уставить звезды»; для этого я затеплил тотчас свечу к образам и, молясь на исходе души сына, велел ему повторять за собою молитву: «Богородице дево, радуйся», что он и исполнил, прошептавши ее за мною слабым голосом. Последние слова он, однако, не выговорил и вдруг замолк…

Когда я стоял перед образами на коленях и сын мой плавал в крови, то вошла вдруг в избу возвратившаяся жена моя и, с первого взгляда узнав всё случившееся, упала от страха на землю перед мертвым сыном. Тогда я, поднявшись с пола, на котором стоял на коленях, сказал жене: «Иди и объяви обо всем старосте. Я сделал праздник Святым». 

Заключенный в острог, Куртин еще до решения его дела на суде запостил себя до смерти.

[Голос 1867 г., № 253, и Новое Время 1868 г., № 137, статья Ф. Ливанова].

Пока мы следим за новостями, все главные события мирового духа творятся в глухой провинции. Ужасные истории, но и великие вместе с тем. Пусть и в своём праве, но ничтожными кажутся новости, обсуждения, судьи, присяжные, да и все человеческие законы в присутствии этих событий. Самое высокое чувство и самая нежная любовь — желать родить новую жизнь и спасти эту жизнь от вечной смерти — вдруг оборачиваются страшным кошмаром. Вместе с сильной надеждой в мир приходит священное, и Скидмор, и Слободищи — место его присутствия в мире, но это священное искажено человеческими желаниями. Нельзя искать того, что желаешь, особенно нельзя, если желаешь вещей, находящихся за пределами мира. Они придут к тебе и растерзают тебя. Таких вещей можно лишь покорно ждать. Там, где человек желает священного, он обязан бездействовать, сомневаться и даже бежать от него. Сарра смеялась над ангелами, что не может родить, но родила. Авраам не искал для себя искушения и не искал спасения для своего сына, но был спасён.

Я очень против аудиокниг, но очень за то, чтобы люди читали книги вслух друг другу.

Узнал, что в США жил такой Томас Хилл — президент Гарвардского университета в 1860-е годы, математик, изобретатель и богослов, который много сил и слов потратил на защиту математики от превращения её в секулярную науку. Для него совпадение чистых математических понятий с явлениями природы было доказательством того, что и математика, и природа имеют божественное происхождение, но это довольно общее место. При этом он ещё и развивал свою математическую историософию, а вот это встретить можно уже не так часто. Дальше цитата о нём из книги Дэниеля Коэна. Уравнения Бога: чистая математика и викторианская вера (2007):

Хилл (немного преувеличивая), предостерегал своих современников, утверждая, что величия достигали лишь те культуры, которые признавали трансцендентность математики и все последующие выводы из этого её свойства, тогда как те, кто пренебрегал этим пониманием, были обречены на общественный упадок. Для примера он противопоставлял наследие золотого века Греции и Римской империи.

Со всей своей убеждённостью Хилл писал: «В Афинах люди рано осознали и свято верили, что геометрия имеет дело не с преходящей материей и не с абстрактными измерениями, но с вечными истинами пространства, несотворёнными идеальными формами, на которые с самого начала времён Бесконечный Разум накладывал существование всех видимых вещей». Греция, эта блистательная цивилизация, твердо придерживалась идеи (как, например, у Платона в «Послезаконии» и «Государстве»), что «занятия геометрией сродни диалогу с божественным, с вечной Мыслью, которая сотворила и правит всей вселенной». Благодаря столь возвышенному взгляду, греческие мыслители обретали вдохновение и решимость, необходимые для великих свершений во всех областях знаний.

Римляне же, как думал Хилл, напротив, лишенные духовной глубины в восприятии математики, ограничились её утилитарной стороной. Это привело их культуру к художественной и научной посредственности, моральной деградации и безразличию. Видя в математике лишь полезный инструмент, но не божественную науку, римляне вступили на путь отрицания всего возвышенного, что служило опорой человеческой культуры. Упрощение математики стало началом упадка нравственности и утраты их интеллектуального потенциала. В своих обвинениях Хилл заходит довольно далеко, утверждая (помянем Гиббона), что именно «пагубная ересь латинян, заключавшаяся в сведении геометрии к простому искусству измерений», привела к краху всю их великую империю. «Римское представление о геометрии, — предостерегал он сурово, — бросило мрачную тень на всю Европу грядущих тёмных веков». Много ли исторической правды в этих словах, для Хилла было не так важно, он подводил к неизбежному выводу: если человечество хочет избежать нового тысячелетия мрака, оно не должно поддаваться соблазну и распространять свои секулярные взгляды на математику.

В алгебру должна вернуться поэзия.