Главная максима интернета: ко всем в сети относись как к сумасшедшим до тех пор и в той мере, пока они не доказали тебе обратное.
В 1975 году, на берегу датского королевства, в почве города Ведбек нашли останки нескольких десятков человек, когда рыли котлован для новой школы. Эти люди пролежали в земле больше шести тысяч лет. Среди старых могил одна была особенная: в ней находилась женщина. Много тысячелетий назад она ходила по этой земле среди оленей и птиц и носила ребёнка под сердцем. Во время родов женщина умерла, ребёнок погиб вместе с ней. Тот, кто хоронил её — неизвестно, был он ей мужем, отцом или возлюбленным, — оставил подле её головы ожерелье, сделанное из зубов восьмидесяти двух оленей, а младенца её положил рядом с ней на белое крыло лебедя.
Это крыло сильно запало мне в душу. Столько народов топтало своими ногами эти земли, столько королей правило судьбами живущих здесь людей, столько законов, денег, домов и городов пронеслись мимо — все эти тысячи лет истории не смогли заслонить этого простого поэтического жеста, и он сияет над потоками времени своим белоснежным крылом.
Важно здесь то, что меня (и, надеюсь, не только меня) не оставляет понимание, что даже если бы ни один датский экскаватор не поднял эту почву и ни один человек в мире больше не узнал об этой могиле, это нисколько не принизило бы силы этого жеста. В нём всё средоточие поэзии. Можно было бы через него даже дать ей определение, и оно оказалось бы довольно точным: поэзия — это место, где смерть ребёнка встречается с крылом лебедя.
Сущность поэтического в том и состоит, что оно случается не во времени, а поверх него. Поэзия перестаёт действовать, когда её читают как нечто, написанное смертным человеком. Мы, люди, склонные слишком ценить наши чувственные субъективные переживания, часто оказываемся невнимательны к этому её свойству. Всё, что случается в мире поэтического, случается действительно и навсегда. Все сакральные места и все магические заклятия — это не просто суеверия, но следы того, что в мире, где-то и за пределами человека, присутствует вечность. Поскольку такие жесты не принадлежат времени, во времени они обновляются и возвращаются каждую секунду своего существования, источая из себя нечто одновременно красивое и страшное. Даже пролежав шесть тысяч лет в земле, этот момент трогает нас точно так же, будто случился прямо сейчас.
Конечно, нам несложно достроить объяснение этого события и поместить его в нужный контекст: вероятно, женщину похоронили таким образом, чтобы и в загробном мире её душа могла продолжать бродить среди оленей и птиц, держа своего ребёнка под сердцем. Но это объяснение, как бы мы его не усложняли, будто бы ничего существенного не добавляет к красоте самого жеста. То есть какими бы ритуальными, культурными и социологическими контекстами ни обрастал этот момент, лебединое крыло всё равно будет касаться вашего сердца как-то иначе, в обход истории. Формализовать это касание ужасно сложно, но это не мешает его понять.
Вообще-то, если начать думать о том, существует ли у течения нашей жизни и истории какой-то смысл, то, кроме попытки стать источником поэтического, всерьёз ничего придумать не получается. Чтобы у мира был смысл, нужно оказаться за пределами мира. Мы худо-бедно способны на это в мышлении, но в делах? В делах каждое действие опутано силой судьбы и исторической необходимости. Расположить себя или свой народ (если речь идёт о цивилизации) в пространстве жизни таким образом, чтобы в нужный момент оказаться способным на подобный поэтический жест, тогда он станет и останется тем вещественным словом, которое невозможно заслонить, даже когда сам ты истлеешь и сгинешь в потоке времени. Будто бы только этого и достаточно.
Это крыло сильно запало мне в душу. Столько народов топтало своими ногами эти земли, столько королей правило судьбами живущих здесь людей, столько законов, денег, домов и городов пронеслись мимо — все эти тысячи лет истории не смогли заслонить этого простого поэтического жеста, и он сияет над потоками времени своим белоснежным крылом.
Важно здесь то, что меня (и, надеюсь, не только меня) не оставляет понимание, что даже если бы ни один датский экскаватор не поднял эту почву и ни один человек в мире больше не узнал об этой могиле, это нисколько не принизило бы силы этого жеста. В нём всё средоточие поэзии. Можно было бы через него даже дать ей определение, и оно оказалось бы довольно точным: поэзия — это место, где смерть ребёнка встречается с крылом лебедя.
Сущность поэтического в том и состоит, что оно случается не во времени, а поверх него. Поэзия перестаёт действовать, когда её читают как нечто, написанное смертным человеком. Мы, люди, склонные слишком ценить наши чувственные субъективные переживания, часто оказываемся невнимательны к этому её свойству. Всё, что случается в мире поэтического, случается действительно и навсегда. Все сакральные места и все магические заклятия — это не просто суеверия, но следы того, что в мире, где-то и за пределами человека, присутствует вечность. Поскольку такие жесты не принадлежат времени, во времени они обновляются и возвращаются каждую секунду своего существования, источая из себя нечто одновременно красивое и страшное. Даже пролежав шесть тысяч лет в земле, этот момент трогает нас точно так же, будто случился прямо сейчас.
Конечно, нам несложно достроить объяснение этого события и поместить его в нужный контекст: вероятно, женщину похоронили таким образом, чтобы и в загробном мире её душа могла продолжать бродить среди оленей и птиц, держа своего ребёнка под сердцем. Но это объяснение, как бы мы его не усложняли, будто бы ничего существенного не добавляет к красоте самого жеста. То есть какими бы ритуальными, культурными и социологическими контекстами ни обрастал этот момент, лебединое крыло всё равно будет касаться вашего сердца как-то иначе, в обход истории. Формализовать это касание ужасно сложно, но это не мешает его понять.
Вообще-то, если начать думать о том, существует ли у течения нашей жизни и истории какой-то смысл, то, кроме попытки стать источником поэтического, всерьёз ничего придумать не получается. Чтобы у мира был смысл, нужно оказаться за пределами мира. Мы худо-бедно способны на это в мышлении, но в делах? В делах каждое действие опутано силой судьбы и исторической необходимости. Расположить себя или свой народ (если речь идёт о цивилизации) в пространстве жизни таким образом, чтобы в нужный момент оказаться способным на подобный поэтический жест, тогда он станет и останется тем вещественным словом, которое невозможно заслонить, даже когда сам ты истлеешь и сгинешь в потоке времени. Будто бы только этого и достаточно.
Хотя из трусости и почтения сам я редко решаюсь на то, чтобы оказаться внутри поэтического, иногда всё же думаю о том, что пожертвовал бы всеми возможностями обретения земного счастья ради перспективы написать, может быть, одно или два очень хороших стихотворения.
У Сэй Сёнагон в «Записках у изголовья» есть такой эпизод:
Как прозорлив японский политический гений! И ведь правда, вместо того чтобы гнаться за водой и ветром женских обещаний, не лучше ли и вернее поставить своё романтическое чувство на службу Государю, чей вневременной, сакральный, лучащийся потестарным светом лик, до сей поры одним лишь взглядом своим удерживает небо над нашими провинившимися головами?
Вне всякого сомнения, для спасения нашего отечества от тлетворного влияния современности, Государю российскому (в каком бы облике ни воплощалось его священное тело) требуется привести в исполнение Проект огосударствления нежнейших чувств своих подданных. Чтобы избавиться наконец от традиций закоснелого римского имперского пафоса, наполнив образы власти тонким романтическим чувством, которое можно испытывать лишь к прекраснейшим из подлунных красавиц. А поскольку истинным средоточием русского языка является Пушкин, то начать эту великую любовную трансформацию власти нужно, разумеется, с него.
———
Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня,
Мой Государь.
И ведь правда не оставит — не то что гордая Татьяна. Государь тут оказывается много милосерднее женщины.
———
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег.
То есть к вам, мой Государь.
Люди бегут от государства, и от него хочется бежать в силу его безличной, механической, унижающей достоинство человека, природы. Но хочется ли убежать от Государя? От его живого и участливого лика? Конечно, нет. Хочется скорее бежать к нему!
———
Он рощи полюбил густые,
Уединенье, тишину,
И ночь, и звезды, и луну,
И вас, мой Государь
И ведь между властью и природой тоже возможна гармония. Стишок о непрочном и мимолетном чувстве становится натурфилософской поэмой о власти.
———
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явился Ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
И ведь даже не указывая на того, к кому обращено это стихотворение, нам всё и без этих указаний сразу становится понятно.
———
Духовной жаждою томим,
в пустыне мрачной я влачился
И шестикрылый Государь
На перепутье мне явился
Да и об ангелической природе нашей власти забывать тоже не следует.
———
«Я здесь!» — шепнули торопливо.
И государевой рукой
Окно открылось боязливо...
Луна покрылась темнотой.
«Счастливец!— молвил я с тоскою,—
Тебя веселье ждет одно.
Когда ж вечернею порою
И мне откроется окно?»
Как влюблённый ищет в горящем окне мелькнувший женский силуэт, так и ждущий в очереди ищет в окошке МФЦ блеска своего номера на табло.
———
Скоро, скоро холод зимный
Рощу, поле посетит;
Огонек в лачужке дымной
Скоро ярко заблестит;
Не увижу я прелестной
И, как чижик в клетке тесной,
Дома буду горевать
Государя вспоминать.
...
———
Я вас люблю, — хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
И, мочи нет, сказать желаю,
Мой Государь, я вас люблю!
Государь не требует к себе безусловной любви. Он согласен и на сложную и свободную диалектику отношений со своим подданным.
———
О чём же думал он? о том,
Что служит он всего два года;
Он также думал, что погода
Не унималась; что река
Всё прибывала; что едва ли
С Невы мостов уже не сняли
И с Государем будет он
Дни на два, на три разлучён.
И действительно, разлука с властью смертельна и доводит людей до безумия. Пусть всем нам это будет уроком.
Среди придворных находился наш нынешний канцлер, тогда еще тюдзё третьего ранга. Ему пришла на память старинная танка:
Как волны морские
Бегут к берегам Идзумо,
Залив ли, мыс ли,
Так мысли, все мои мысли
Стремятся только к тебе.
Он заменил лишь одно слово в конце стихотворения:
Так мысли, все мои мысли
Стремятся к тебе, государь.
Император весьма похвалил его».
Как прозорлив японский политический гений! И ведь правда, вместо того чтобы гнаться за водой и ветром женских обещаний, не лучше ли и вернее поставить своё романтическое чувство на службу Государю, чей вневременной, сакральный, лучащийся потестарным светом лик, до сей поры одним лишь взглядом своим удерживает небо над нашими провинившимися головами?
Вне всякого сомнения, для спасения нашего отечества от тлетворного влияния современности, Государю российскому (в каком бы облике ни воплощалось его священное тело) требуется привести в исполнение Проект огосударствления нежнейших чувств своих подданных. Чтобы избавиться наконец от традиций закоснелого римского имперского пафоса, наполнив образы власти тонким романтическим чувством, которое можно испытывать лишь к прекраснейшим из подлунных красавиц. А поскольку истинным средоточием русского языка является Пушкин, то начать эту великую любовную трансформацию власти нужно, разумеется, с него.
———
Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня,
Мой Государь.
И ведь правда не оставит — не то что гордая Татьяна. Государь тут оказывается много милосерднее женщины.
———
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег.
То есть к вам, мой Государь.
Люди бегут от государства, и от него хочется бежать в силу его безличной, механической, унижающей достоинство человека, природы. Но хочется ли убежать от Государя? От его живого и участливого лика? Конечно, нет. Хочется скорее бежать к нему!
———
Он рощи полюбил густые,
Уединенье, тишину,
И ночь, и звезды, и луну,
И вас, мой Государь
И ведь между властью и природой тоже возможна гармония. Стишок о непрочном и мимолетном чувстве становится натурфилософской поэмой о власти.
———
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явился Ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
И ведь даже не указывая на того, к кому обращено это стихотворение, нам всё и без этих указаний сразу становится понятно.
———
Духовной жаждою томим,
в пустыне мрачной я влачился
И шестикрылый Государь
На перепутье мне явился
Да и об ангелической природе нашей власти забывать тоже не следует.
———
«Я здесь!» — шепнули торопливо.
И государевой рукой
Окно открылось боязливо...
Луна покрылась темнотой.
«Счастливец!— молвил я с тоскою,—
Тебя веселье ждет одно.
Когда ж вечернею порою
И мне откроется окно?»
Как влюблённый ищет в горящем окне мелькнувший женский силуэт, так и ждущий в очереди ищет в окошке МФЦ блеска своего номера на табло.
———
Скоро, скоро холод зимный
Рощу, поле посетит;
Огонек в лачужке дымной
Скоро ярко заблестит;
Не увижу я прелестной
И, как чижик в клетке тесной,
Дома буду горевать
Государя вспоминать.
...
———
Я вас люблю, — хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
И, мочи нет, сказать желаю,
Мой Государь, я вас люблю!
Государь не требует к себе безусловной любви. Он согласен и на сложную и свободную диалектику отношений со своим подданным.
———
О чём же думал он? о том,
Что служит он всего два года;
Он также думал, что погода
Не унималась; что река
Всё прибывала; что едва ли
С Невы мостов уже не сняли
И с Государем будет он
Дни на два, на три разлучён.
И действительно, разлука с властью смертельна и доводит людей до безумия. Пусть всем нам это будет уроком.
Тахо-Годи умерла. Вот действительно была женщина-время с почти совершенно круглой судьбой. И радостно и печально.
Chat GPT шестнадцатого века из Фолджеровской библиотеки. Вот промт (т.н. заклинание), чтобы духи написали за тебя книгу.
Магическая книга с указанием к пробуждению духов. ок. 1577–1583. [Folger MS V.b.26. p.94]
Я желаю, чтобы вы, Обымеро, per noctem, et Симеам et membres membris et Ласис cawtis nomis et Арипис, выполнили указание в сей час и сделали мне безо всяких вопрошаний весьма прекрасную книгу, и в том виде и форме, в каком она будет вам дана в моём повелении, и чтобы то было сделано по воле моей, когда я буду готов к той книге или книгам, и чтобы они были такого действия, какого я восхочу, и чтобы ныне вы пришли ко мне сделать настоящей эту книгу или книги, и чтобы ныне вы немедля пришли сюда ко мне и исполнили то действенно, и ты, Абринно или Обымеро, per noctes, symon mobris, Лайкон, Катис, Оропис и дрипис, вы, Ангелы, лучшие писатели, сей же час явитесь здесь в образе писателей, теперь я заклинаю вас именем Отца, и Сына, и Святого Духа, и тем, кто сотворил все вещи, и сим великим и страшным именем +Тетраграмматон+, и всеми прочими Его благословенными именами, теперь же безо всякой помехи или вреда, да немедля вы придёте сюда ко мне и создадите мне такую книгу, подходящую по форме, и напишете в ней нужное, и сейчас силою Божией, и силою всех слов, и силою сих букв, да будет эта книга написана ныне, немедля. Да будет так
[таинственные знаки]
Теперь иди в место сокровенное, и будь там один, и возьми с собою тетради, бумаги или пергамен, чтобы сделать эту книгу или книги, там открой ты эту книгу, как ты хочешь её назвать, и произнеси, что написано выше, затем повели им сотворить книгу об Алхимии или об искусстве волшебных заговоров, или Некромантии, или любого другого искусства или науки, какую пожелаешь. Конец.
Магическая книга с указанием к пробуждению духов. ок. 1577–1583. [Folger MS V.b.26. p.94]