вообще конечно
[из Поучения Птаххотепа и древнеегипетского словаря]
Всё это время не жил по сердцу. И вообще не жил.
История из эпохи подозрительности. В начале апреля 1938 года писатель Герман Брох вместе с весной и аншлюсом возвращается в Вену. В город его отпускают после трёхнедельного тюремного заключения по подозрению в симпатии к большевизму с условием, что он зарегистрируется в местном отделении полиции. Брох еврей, опасаясь нового доноса и ареста, он становится городским кочевником. Панически боясь возвращаться домой, он ночует у самых разных знакомых, лишь изредка появляясь в своей квартире, чтобы проведать маму, целыми днями и даже ночами катается в венском трамвае, обедает только в проверенных местах. В «Променаден-кафе» — одном из таких мест — Брох чувствует себя в относительной безопасности, публика этой кофейни традиционно состояла из сотрудников либеральной газеты «Нойе Фрайе Прессе». Там же он встречает бывшего редактора этой газеты — Луи Барката, которому доверяет некоторые свои рукописи. Брох рассказывает ему, какой паранойей теперь пропитана вся его жизнь. Поскольку в прошлый раз, как он уверен, на него донёс почтальон, теперь он постоянно размышляет о том, кто из местных жильцов мог бы обидеться на него и затем отнести эту свою обиду в полицию. В переулке Гонзага, где находилась его квартира, жили два слесаря. У одного он часто что-то заказывал, а ко второму не обращался никогда. Брох начинает замечать, что этот второй слесарь как-то странно смотрит на него, и потому принимается то и дело предлагать ему различные ремонтные работы. Но спустя неделю, после третьего заказа подряд, слесарь вдруг растроганно благодарит его: как же великодушно со стороны «арийца» Броха, что он в такие тяжелые времена не забывает старого еврейского слесаря и имеет смелость спасти его от разорения, предлагая так много работы.
Педро Берругете написал как-то для авильской церкви триптих со сценами из жизни Петра Мученика. На одной из его створок святой, обвинённый местными еретиками в колдовстве, уже предчувствуя, как смерть на кончике озлобленного ножа ждёт его в глухом лесу, в последний раз обращается ко Христу. Он говорит: Ego Domine in te innocens patior (Господи, о тебе страдаю безвинно). Возглас о неустроенности мира, который обычно бросают в пустоту, не требует ответа, но измождённый Христос всё равно отвечает ему: Et ego Petre quid feci? (Пётр, а я что сделал?).
Когда-то Иову, стоящему посреди бури, на это вопрошание Бог ответил раздражённо (не твоего ума дело). Позже Христос затеет разговор со своим отцом уже не в грохоте бури, но в тишине ночного сада, хотя и услышит примерно те же слова (так надо). И вот теперь сам Христос отвечает грядущему мученику прямо с креста, всё так же кратко, но уже окончательно милосердно (я с тобой, ведь и меня тоже убили безо всякой вины). Так в истории смягчается божий нрав, но одно везде остаётся неизменным — ни в каком из этих случаев Бог не даёт объяснения страданиям, не указывает на причины и не обещает за мучения никаких посмертных наград. Для религии, о которой любят говорить как о форме самоутешения и простом механизме борьбы с неопределённостью жизни, ситуация выходит довольно безнадёжная.
Да, Пётр, завтра посреди пустого леса холодным ножом тебе вскроют живот — на то воля божья. Надеюсь, тебе стало от этого легче.
Когда-то Иову, стоящему посреди бури, на это вопрошание Бог ответил раздражённо (не твоего ума дело). Позже Христос затеет разговор со своим отцом уже не в грохоте бури, но в тишине ночного сада, хотя и услышит примерно те же слова (так надо). И вот теперь сам Христос отвечает грядущему мученику прямо с креста, всё так же кратко, но уже окончательно милосердно (я с тобой, ведь и меня тоже убили безо всякой вины). Так в истории смягчается божий нрав, но одно везде остаётся неизменным — ни в каком из этих случаев Бог не даёт объяснения страданиям, не указывает на причины и не обещает за мучения никаких посмертных наград. Для религии, о которой любят говорить как о форме самоутешения и простом механизме борьбы с неопределённостью жизни, ситуация выходит довольно безнадёжная.
Да, Пётр, завтра посреди пустого леса холодным ножом тебе вскроют живот — на то воля божья. Надеюсь, тебе стало от этого легче.
вообще конечно
Педро Берругете написал как-то для авильской церкви триптих со сценами из жизни Петра Мученика. На одной из его створок святой, обвинённый местными еретиками в колдовстве, уже предчувствуя, как смерть на кончике озлобленного ножа ждёт его в глухом лесу, в…
На самом деле стало, но не потому, что жизнь определилась, а ровно наоборот. Человек — хрупок, и дни его — трава. Он клонится туда, куда дует ветер, противиться этому ветру у него нет сил, но только в этом бессилии человек и способен ощутить степень своей свободы. Свобода нашей воли — это дар тончайшего баланса, зазор, который отделяет слепое повиновение Отцу от свободного согласия. Лишь в этом зазоре человек обретает возможность приобщиться к гармонии мира, не превращая самого себя в его обстоятельство.
Неизбежность страдания отрезвляет, делает меня внимательным. Боль показывает, как всё в мире хрупко, и я — прежде всего, как хрупко моё положение, пытающегося удержаться на границе этих двух состояний: не свалиться в жалость к себе или в ненависть к миру. Если этой внимательностью верно распорядиться, то начинаешь различать тонкую грань между свободой и необходимостью. Да, я слаб, но что мне остаётся, кроме как найти самого себя на этом холодном ветру в собственной уязвимости и уязвлённости? И найти так, чтобы не противопоставлять себя им.
Когда человек вскидывает глаза к небу или распятию и спрашивает «за что мне это всё?», то уже самим этим вопросом он ставит себя против целого мира. Неужели мир для меня враг, если он устроен к моему страданию? Чтобы не быть миру врагом, нужно взглянуть на него совершенно другим, перевёрнутым зрением. Таким, в котором гефсиманский ответ «так надо» окажется вдруг достаточным.
Присвоить себе этот ответ, и я на это надеюсь, можно лишь в одном случае — если наша внимательность к своему несчастью каким-то образом перерастёт в любовь к нему. Напрасно мы стыдимся своего страдания, его нужно полюбить, но полюбить именно в масштабе вечности. Когда человек оказывается на коленях перед Богом, то он признает перед ним свою беззащитность. Однако сама способность признать свою слабость уже возвышает человека над миром. Ставит на половине пути между Богом и его несвободным творением, которое о причинах своего страдания никогда не задаётся. В этом масштабе все вещи в мире могут вызывать лишь сочувствие, а сочувствующий всегда сильнее того, кому он сочувствует. Так слабый оказывается сильнее своего угнетателя. Такой парадокс.
На всё той же створке триптиха слова, которые исходят со стороны Христа, нельзя прочесть, потому что они перевёрнуты. Это продолжение парадокса. Чтобы понять Христа нужно развернуть свой взгляд, сделаться безумным по отношению к миру, встать вверх ногами. Тогда все слова станут понятны: у страдания нет смысла и цели, но цель есть у тебя, человек — осознать и полюбить свою слабость, увидев с помощью неё, как от многого можно избавиться, освободиться, расчистить пространство для момента, в котором получится вздохнуть, засветиться, ничего и не от кого не тая. Момент этот страшен, но ведь и снежинка сияет по-настоящему лишь на морозе, арктическая пустота для неё — прекрасные условия.
На последней створке триптиха мученика Петра в глухом лесу настигают убийцы. Из его пробитой ножом головы и пронзённого кинжалом сердца течёт кровь. Но святой совершенно спокоен, своей кровью он выводит на земле Credo in Deum — начало Символа веры. То есть даже в ситуации полной неотвратимости, он оказывается свободен от её мучительных обстоятельств.
Неизбежность страдания отрезвляет, делает меня внимательным. Боль показывает, как всё в мире хрупко, и я — прежде всего, как хрупко моё положение, пытающегося удержаться на границе этих двух состояний: не свалиться в жалость к себе или в ненависть к миру. Если этой внимательностью верно распорядиться, то начинаешь различать тонкую грань между свободой и необходимостью. Да, я слаб, но что мне остаётся, кроме как найти самого себя на этом холодном ветру в собственной уязвимости и уязвлённости? И найти так, чтобы не противопоставлять себя им.
Когда человек вскидывает глаза к небу или распятию и спрашивает «за что мне это всё?», то уже самим этим вопросом он ставит себя против целого мира. Неужели мир для меня враг, если он устроен к моему страданию? Чтобы не быть миру врагом, нужно взглянуть на него совершенно другим, перевёрнутым зрением. Таким, в котором гефсиманский ответ «так надо» окажется вдруг достаточным.
Присвоить себе этот ответ, и я на это надеюсь, можно лишь в одном случае — если наша внимательность к своему несчастью каким-то образом перерастёт в любовь к нему. Напрасно мы стыдимся своего страдания, его нужно полюбить, но полюбить именно в масштабе вечности. Когда человек оказывается на коленях перед Богом, то он признает перед ним свою беззащитность. Однако сама способность признать свою слабость уже возвышает человека над миром. Ставит на половине пути между Богом и его несвободным творением, которое о причинах своего страдания никогда не задаётся. В этом масштабе все вещи в мире могут вызывать лишь сочувствие, а сочувствующий всегда сильнее того, кому он сочувствует. Так слабый оказывается сильнее своего угнетателя. Такой парадокс.
На всё той же створке триптиха слова, которые исходят со стороны Христа, нельзя прочесть, потому что они перевёрнуты. Это продолжение парадокса. Чтобы понять Христа нужно развернуть свой взгляд, сделаться безумным по отношению к миру, встать вверх ногами. Тогда все слова станут понятны: у страдания нет смысла и цели, но цель есть у тебя, человек — осознать и полюбить свою слабость, увидев с помощью неё, как от многого можно избавиться, освободиться, расчистить пространство для момента, в котором получится вздохнуть, засветиться, ничего и не от кого не тая. Момент этот страшен, но ведь и снежинка сияет по-настоящему лишь на морозе, арктическая пустота для неё — прекрасные условия.
На последней створке триптиха мученика Петра в глухом лесу настигают убийцы. Из его пробитой ножом головы и пронзённого кинжалом сердца течёт кровь. Но святой совершенно спокоен, своей кровью он выводит на земле Credo in Deum — начало Символа веры. То есть даже в ситуации полной неотвратимости, он оказывается свободен от её мучительных обстоятельств.
Кстати, об умещаемости в квадрат. По степени прямоугольности Россия занимает всего лишь 127 место в мире. До чего страну довели!
[из Диалектики мифа Алексея Лосева]
Зачем человеку так нужна замкнутая форма — за этим огромная тайна, к которой так просто не подберёшься. Как об этом писали ещё со времён Пико делла Мирандолы, человек не имеет сущности, он есть «творение неопределённого образа». Всякая сущность в нём заменяется экзистенцией. Поэтому, наверное, ему так сложно существовать. Человек живёт в постоянном дефиците самоопределения: о самом себе как об оформленной сущности он думать не может, но и смириться с этим не может. Так и бултыхается между рясой и виселицей. То есть уходом из мира и полным растворением в материи.
Понятно только, что к форме человек сильно привязан, и более того, способен полюбить только ту форму, которую может замкнуть, отделить от мира. Одной любви, рассеянной во все стороны лучами, как свет, ему никогда недостаточно. Человек компенсирует свою собственную неонтологичность тем, что постоянно производит изображения, и сам всё время превращает себя в изображение, потому что кроме видимости, ему, будем честны, не за что в мире держаться. Стоит лишь указать человеку, особенно перед судом любящего взгляда, на то, что формы он не имеет, что форма его пластична и подвижна, зависит от его костюма, — он впадает в такой космический ужас и уныние, что готов отказаться от всего на свете, даже от спасения своей души. Как поётся в одной стихире «Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду в онь». То есть без подходящего костюма даже в рай не пойду.
Зачем человеку так нужна замкнутая форма — за этим огромная тайна, к которой так просто не подберёшься. Как об этом писали ещё со времён Пико делла Мирандолы, человек не имеет сущности, он есть «творение неопределённого образа». Всякая сущность в нём заменяется экзистенцией. Поэтому, наверное, ему так сложно существовать. Человек живёт в постоянном дефиците самоопределения: о самом себе как об оформленной сущности он думать не может, но и смириться с этим не может. Так и бултыхается между рясой и виселицей. То есть уходом из мира и полным растворением в материи.
Понятно только, что к форме человек сильно привязан, и более того, способен полюбить только ту форму, которую может замкнуть, отделить от мира. Одной любви, рассеянной во все стороны лучами, как свет, ему никогда недостаточно. Человек компенсирует свою собственную неонтологичность тем, что постоянно производит изображения, и сам всё время превращает себя в изображение, потому что кроме видимости, ему, будем честны, не за что в мире держаться. Стоит лишь указать человеку, особенно перед судом любящего взгляда, на то, что формы он не имеет, что форма его пластична и подвижна, зависит от его костюма, — он впадает в такой космический ужас и уныние, что готов отказаться от всего на свете, даже от спасения своей души. Как поётся в одной стихире «Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду в онь». То есть без подходящего костюма даже в рай не пойду.