В 1948 году группа реставраторов под руководством Томаса Виттемора решил изучить, как распространяется свет в Св. Софии. В результате получились такие вот мистические фотографии. Все они объединены ощущением будто за пределами храма не существует вообще ничего, кроме бесконечно света.
Forwarded from sacred violence
THE MORBID ANECDOTE
В известной книжке Дроуджа и Тейбора про мученичество прочитал “the morbid anecdote”. Авторы пишут, что после того, как Августин и три церковных собора в VI веке окончательно осудили добровольную смерть в любой форме как непростительный грех, позднее их инициативу приняло нововременное государство, которое не могло отказать в церковном погребении, но бесчестило тела самоубийц: в Англии рубежа XVI-XVII веков их привязывали к лошади, выволакивали на площадь и там вешали, либо пробивали колом где-нибудь на распутье, натурально как вампиров. За попытку самоубийства, наказывали, естественно, смертью.
Собственно анекдот пересказывает в письме своей английской любовнице Николай Огарев. Один мужик хотел самоубиться, перерезав себе горло, но его откачали и решили вешать. Доктор предупреждал их, что это невозможно, потому что рана откроется, и он сможет дышать через дырку в трахее. Власти его не послушали и начали несчастного вешать. Разумеется, рана тут же открылась, он висел и дышал. Тогда его сняли и начали думать, как поступить. Думали долго, но в итоге надумали привязать веревку пониже раны – и тогда уже он умер. «Святая Дева», - заключает Огарев, «что за безумное общество, что за безмозглая цивилизация!»
В известной книжке Дроуджа и Тейбора про мученичество прочитал “the morbid anecdote”. Авторы пишут, что после того, как Августин и три церковных собора в VI веке окончательно осудили добровольную смерть в любой форме как непростительный грех, позднее их инициативу приняло нововременное государство, которое не могло отказать в церковном погребении, но бесчестило тела самоубийц: в Англии рубежа XVI-XVII веков их привязывали к лошади, выволакивали на площадь и там вешали, либо пробивали колом где-нибудь на распутье, натурально как вампиров. За попытку самоубийства, наказывали, естественно, смертью.
Собственно анекдот пересказывает в письме своей английской любовнице Николай Огарев. Один мужик хотел самоубиться, перерезав себе горло, но его откачали и решили вешать. Доктор предупреждал их, что это невозможно, потому что рана откроется, и он сможет дышать через дырку в трахее. Власти его не послушали и начали несчастного вешать. Разумеется, рана тут же открылась, он висел и дышал. Тогда его сняли и начали думать, как поступить. Думали долго, но в итоге надумали привязать веревку пониже раны – и тогда уже он умер. «Святая Дева», - заключает Огарев, «что за безумное общество, что за безмозглая цивилизация!»
Как ни покажется странным, всегда мы находим сумятице своих полуразмышлений-отражений место для неизменной мысли о страдании.
Возможно, это место было всегда. Нет, пожалуй, ни одной религии, в которой отсутствовало бы понятие возмездия. Леденящие кровь и душу частности не дают нам возможности остановиться на этом понятии и редко кто воспринимает возмездие-страдание так же, как совершенно отвлеченную и бесплотную форму Воздаяния. Немало художников и поэтов, создав впечатляющие полотна ада, не смогли вместе с тем более или менее сносно, не прибегая к помощи общих мест, очертить территорию рая. Признаться, заманчивым было бы в данном случае двинуться в выяснении к природе и воплощениям воздаяния и возмездия, но влекло другое: то, что можно назвать искушением страдания, зачастую таким же опасным и легким, как и прочие, хрестоматийные искушения — властью, богатством, славой.
Утомленное временем, что наслаивается в памяти, словно соль — пласт за пластом, сознание человека настолько близко приняло и взрастило непреложность последовательности: боль – избавление — награда, что подошло к самому краю своих надежд. Не с энтузиазмом ли и радостью, не с жадностью ли стяжаем мы жетоны страдания с тем, чтобы потом сразу и целиком обменять их на внушительную сумму блаженства?
В итоге это приводит к тому, что взгляд перемещается от вещей и явлений как бы далеких к событиям, касающимся человека непосредственно. Казалось бы, обращение к личному опыту сейчас более, чем когда, насущно и необходимо, но тут-то и появляется искуситель-легкость, предлагая наиболее «беспроигрышный способ» бытия — боль.
Искушаемые простотой, мы выбираем ее (боль) как самое подлинное состояние, однако, сам по себе этот процесс выбора и приятия страдания обращается в нечто, обладающее своей определенной ценой, дьявольским наваждением, самостоятельной духовной ценностью, после чего мы и остаемся со своей болью вопреки тысячелетним стремлениям избавиться от нее.
«Всюду в мире смерть и нет убежища ни в одном из миров», — говорит Будда. Но что смерть! Избавление или возведение страдания в абсолют? Конечная и совершенная форма ее?
Вспоминаю разговор за чаем между мной и другом:
– Ты боишься умереть?
– Нет.
– Чего же ты боишься?
– Быть мертвым.
Аркадий Драгомощенко. Тень черепахи
Возможно, это место было всегда. Нет, пожалуй, ни одной религии, в которой отсутствовало бы понятие возмездия. Леденящие кровь и душу частности не дают нам возможности остановиться на этом понятии и редко кто воспринимает возмездие-страдание так же, как совершенно отвлеченную и бесплотную форму Воздаяния. Немало художников и поэтов, создав впечатляющие полотна ада, не смогли вместе с тем более или менее сносно, не прибегая к помощи общих мест, очертить территорию рая. Признаться, заманчивым было бы в данном случае двинуться в выяснении к природе и воплощениям воздаяния и возмездия, но влекло другое: то, что можно назвать искушением страдания, зачастую таким же опасным и легким, как и прочие, хрестоматийные искушения — властью, богатством, славой.
Утомленное временем, что наслаивается в памяти, словно соль — пласт за пластом, сознание человека настолько близко приняло и взрастило непреложность последовательности: боль – избавление — награда, что подошло к самому краю своих надежд. Не с энтузиазмом ли и радостью, не с жадностью ли стяжаем мы жетоны страдания с тем, чтобы потом сразу и целиком обменять их на внушительную сумму блаженства?
В итоге это приводит к тому, что взгляд перемещается от вещей и явлений как бы далеких к событиям, касающимся человека непосредственно. Казалось бы, обращение к личному опыту сейчас более, чем когда, насущно и необходимо, но тут-то и появляется искуситель-легкость, предлагая наиболее «беспроигрышный способ» бытия — боль.
Искушаемые простотой, мы выбираем ее (боль) как самое подлинное состояние, однако, сам по себе этот процесс выбора и приятия страдания обращается в нечто, обладающее своей определенной ценой, дьявольским наваждением, самостоятельной духовной ценностью, после чего мы и остаемся со своей болью вопреки тысячелетним стремлениям избавиться от нее.
«Всюду в мире смерть и нет убежища ни в одном из миров», — говорит Будда. Но что смерть! Избавление или возведение страдания в абсолют? Конечная и совершенная форма ее?
Вспоминаю разговор за чаем между мной и другом:
– Ты боишься умереть?
– Нет.
– Чего же ты боишься?
– Быть мертвым.
Аркадий Драгомощенко. Тень черепахи
Нет более унизительного чтения, чем распорядок дня великих. Вот, например, список дел Новалиса, которые он планировал успеть завершить ещё до обеда.
Дневниковая запись Новалиса, сентябрь 1798 года.
«Теперь главные мои занятия 1. энциклопедистика, 2. роман, 3. письмо к Шлегелю. В последнем я изложу, столь романтически, сколь возможно, отрывок из 1.
[…]
Сперва я хочу пройти теорию гравитации и универсальную арифметику. Первой отводится один час, второй два часа. Всё, что при этом приходит мне на ум, тут же заносится во всеобщий черновик. Остальное время посвящено частично роману, частично смешанному чтению, а также химии и энциклопедистике вообще. Кабинет Хейница и Хоффмана осматривать только после подготовительной части ориктогнозии.
За теорией гравитации следует механика.
1 час посвящен химическим опытам. Опыты процессов, жизни всех видов. 1. Химические опыты с химическими etc. силами – огнем, светом, холодом, брожением, детонацией etc., электричеством, магнетизмом. Опыты с органами процессов – органами всех видов . 2. Опыты с химическими материями.
1 час – энциклопедистике вообще. Она включает научную алгебру – уравнения. Отношения – сходства – равенства – различные воздействия наук друг на друга. Эти исследования проводятся между 6 и 12 утра. После полудня, если утром ни одного часа не было потеряно напрасно, роман и чтение. Перерыв на письма во всякий час. Оставшийся утренний час можно посвящать моциону и перерывам. Например, прогулочная поездка верхом с 9 до 10, или с 11 до 12. Если, к примеру, утром читаю с 6 до 7, то это возмещается во второй половине дня».
Дневниковая запись Новалиса, сентябрь 1798 года.
«Теперь главные мои занятия 1. энциклопедистика, 2. роман, 3. письмо к Шлегелю. В последнем я изложу, столь романтически, сколь возможно, отрывок из 1.
[…]
Сперва я хочу пройти теорию гравитации и универсальную арифметику. Первой отводится один час, второй два часа. Всё, что при этом приходит мне на ум, тут же заносится во всеобщий черновик. Остальное время посвящено частично роману, частично смешанному чтению, а также химии и энциклопедистике вообще. Кабинет Хейница и Хоффмана осматривать только после подготовительной части ориктогнозии.
За теорией гравитации следует механика.
1 час посвящен химическим опытам. Опыты процессов, жизни всех видов. 1. Химические опыты с химическими etc. силами – огнем, светом, холодом, брожением, детонацией etc., электричеством, магнетизмом. Опыты с органами процессов – органами всех видов . 2. Опыты с химическими материями.
1 час – энциклопедистике вообще. Она включает научную алгебру – уравнения. Отношения – сходства – равенства – различные воздействия наук друг на друга. Эти исследования проводятся между 6 и 12 утра. После полудня, если утром ни одного часа не было потеряно напрасно, роман и чтение. Перерыв на письма во всякий час. Оставшийся утренний час можно посвящать моциону и перерывам. Например, прогулочная поездка верхом с 9 до 10, или с 11 до 12. Если, к примеру, утром читаю с 6 до 7, то это возмещается во второй половине дня».
Forwarded from aliquomodo
Карта звёздного неба из латинского перевода "Явлений" Арата из Сол. Сен-Бертен, начало XI века.
Bern, Burgerbibliothek, Cod. 88, f. 11v
Bern, Burgerbibliothek, Cod. 88, f. 11v
6 января. Сочельник Рождества. Метель, ветер, мягко.
Дня три тому назад мы с Лялей вышли из нашего леса на село за молоком. Над бором нашим стояла большая звезда (планета Юпитер), и от сильного мороза лучи ее исходили крестом, а вокруг креста был нимб. Мы пошли, и, конечно, как всегда кажется, звезда тоже пошла: идем, и звезда идет впереди. Я смотрел на удивительную звезду, любовался и думал о звезде Вифлеемской, той, которая шла впереди волхвов и остановилась над Вифлеемом, где родился Христос.
Теперь я смотрел на звезду, до того прекрасную, что мне тоже захотелось видеть Христа, и вспомнилась мне одна ночь в самом раннем моем детстве, когда мать подошла к моей кроватке в темной шали и сказала: «В эту ночь, Миша, Светлый Мальчик родился». Почему эти слова матери на всю жизнь остались, как самое лучшее.
После не раз, читая и думая о звезде Вифлеемской, я понимал ведущую звезду, как сказочный символ. Но теперь мне подумалось, глядя на идущую впереди звезду, что может быть, и вправду так было: звезда, как теперь у меня и у волхвов шла впереди, они шли, и шла звезда, они остановились, остановилась и звезда.
В то время вовсе даже и не знали, что не звезды идут, а движется сама Земля, и волхвы не хотели даже и задумываться над таким пустяком, что не звезда Вифлеемская движется вперед, а движется она, потому что движется сам человек. Не в этом было для них главное, а у нас теперь подковыривают огромное любовное знание о возможности спасения человека от смерти этим маленьким знанием о вращении Земли и движении звезд по своим предопределенным или необходимым орбитам.
[…]
А то вот еще как можно понять звезду Вифлеемскую: как свою собственную личную ведущую звезду. Сегодня в предрассветный час я проснулся с чувством этой своей звезды.
Вечером пришли Миша с Валей, принесли елку. Мы накатали свечей 16 штук, булавочками насадили свечки на сучки, насыпали блюдце изюму — единственное угощенье. И Ляля принялась мальчуганам в 15-17 лет рассказывать о том, как родился Христос, кто была Дева Мария, Иосиф, как шли волхвы со звездой.
— Михаил Пришвин. Дневники, 1942
Дня три тому назад мы с Лялей вышли из нашего леса на село за молоком. Над бором нашим стояла большая звезда (планета Юпитер), и от сильного мороза лучи ее исходили крестом, а вокруг креста был нимб. Мы пошли, и, конечно, как всегда кажется, звезда тоже пошла: идем, и звезда идет впереди. Я смотрел на удивительную звезду, любовался и думал о звезде Вифлеемской, той, которая шла впереди волхвов и остановилась над Вифлеемом, где родился Христос.
Теперь я смотрел на звезду, до того прекрасную, что мне тоже захотелось видеть Христа, и вспомнилась мне одна ночь в самом раннем моем детстве, когда мать подошла к моей кроватке в темной шали и сказала: «В эту ночь, Миша, Светлый Мальчик родился». Почему эти слова матери на всю жизнь остались, как самое лучшее.
После не раз, читая и думая о звезде Вифлеемской, я понимал ведущую звезду, как сказочный символ. Но теперь мне подумалось, глядя на идущую впереди звезду, что может быть, и вправду так было: звезда, как теперь у меня и у волхвов шла впереди, они шли, и шла звезда, они остановились, остановилась и звезда.
В то время вовсе даже и не знали, что не звезды идут, а движется сама Земля, и волхвы не хотели даже и задумываться над таким пустяком, что не звезда Вифлеемская движется вперед, а движется она, потому что движется сам человек. Не в этом было для них главное, а у нас теперь подковыривают огромное любовное знание о возможности спасения человека от смерти этим маленьким знанием о вращении Земли и движении звезд по своим предопределенным или необходимым орбитам.
[…]
А то вот еще как можно понять звезду Вифлеемскую: как свою собственную личную ведущую звезду. Сегодня в предрассветный час я проснулся с чувством этой своей звезды.
Вечером пришли Миша с Валей, принесли елку. Мы накатали свечей 16 штук, булавочками насадили свечки на сучки, насыпали блюдце изюму — единственное угощенье. И Ляля принялась мальчуганам в 15-17 лет рассказывать о том, как родился Христос, кто была Дева Мария, Иосиф, как шли волхвы со звездой.
— Михаил Пришвин. Дневники, 1942