[Корякская одежда шамана. Нач. 20 в.]
Какое-то время считалось, что это просто красивый узор, пока его не сопоставили с картой звёздного неба. Пояс — это Млечный путь, а золотые диски объединены в созвездия, которые указывают шаману верный путь в его космических странствиях.
Какое-то время считалось, что это просто красивый узор, пока его не сопоставили с картой звёздного неба. Пояс — это Млечный путь, а золотые диски объединены в созвездия, которые указывают шаману верный путь в его космических странствиях.
В Стамбульском археологическом музее хранится надгробие собаки Парфенопы из Лесбоса. ок III в.
Перевод такой:
«хозяин похоронил здесь свою собаку Парфенопу, в благодарность за счастье, которое он испытал, играя с ней. Любовь вознаграждается, как это произошло с этой собакой.
Будучи другом своему хозяину, я заслужила гробницу. Глядя на неё, найди себе достойного друга, который был бы готов любить тебя, пока ты всё ещё жив, и заботиться о твоём теле, когда ты умрёшь».
Любовь, достойная вечного камня.
Перевод такой:
«хозяин похоронил здесь свою собаку Парфенопу, в благодарность за счастье, которое он испытал, играя с ней. Любовь вознаграждается, как это произошло с этой собакой.
Будучи другом своему хозяину, я заслужила гробницу. Глядя на неё, найди себе достойного друга, который был бы готов любить тебя, пока ты всё ещё жив, и заботиться о твоём теле, когда ты умрёшь».
Любовь, достойная вечного камня.
Не знаю, жива ли та сосна, но шум её мы слышим до сих пор. И помним.
С днём рождения, Александр Сергеевич.
***
...Вновь я посетил
Тот уголок земли, где я провел
Изгнанником два года незаметных.
Уж десять лет ушло с тех пор — и много
Переменилось в жизни для меня,
И сам, покорный общему закону,
Переменился я — но здесь опять
Минувшее меня объемлет живо,
И, кажется, вечор еще бродил
Я в этих рощах.
Вот опальный домик,
Где жил я с бедной нянею моей.
Уже старушки нет — уж за стеною
Не слышу я шагов ее тяжелых,
Ни кропотливого ее дозора.
Вот холм лесистый, над которым часто
Я сиживал недвижим — и глядел
На озеро, воспоминая с грустью
Иные берега, иные волны...
Меж нив златых и пажитей зеленых
Оно, синея, стелется широко;
Через его неведомые воды
Плывет рыбак и тянет за собой
Убогий невод. По брегам отлогим
Рассеяны деревни — там за ними
Скривилась мельница, насилу крылья
Ворочая при ветре...
На границе
Владений дедовских, на месте том,
Где в гору подымается дорога,
Изрытая дождями, три сосны
Стоят — одна поодаль, две другие
Друг к дружке близко, — здесь, когда их мимо
Я проезжал верхом при свете лунном,
Знакомым шумом шорох их вершин
Меня приветствовал. По той дороге
Теперь поехал я и пред собою
Увидел их опять. Они всё те же,
Все тот же их, знакомый уху шорох —
Но около корней их устарелых
(Где некогда все было пусто, голо)
Теперь младая роща разрослась,
Зеленая семья; кусты теснятся
Под сенью их как дети. А вдали
Стоит один угрюмый их товарищ,
Как старый холостяк, и вкруг него
По-прежнему все пусто.
Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! не я
Увижу твой могучий поздний возраст,
Когда перерастешь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего. Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, когда,
С приятельской беседы возвращаясь,
Веселых и приятных мыслей полон,
Пройдет он мимо вас во мраке ночи
И обо мне вспомянет.
С днём рождения, Александр Сергеевич.
***
...Вновь я посетил
Тот уголок земли, где я провел
Изгнанником два года незаметных.
Уж десять лет ушло с тех пор — и много
Переменилось в жизни для меня,
И сам, покорный общему закону,
Переменился я — но здесь опять
Минувшее меня объемлет живо,
И, кажется, вечор еще бродил
Я в этих рощах.
Вот опальный домик,
Где жил я с бедной нянею моей.
Уже старушки нет — уж за стеною
Не слышу я шагов ее тяжелых,
Ни кропотливого ее дозора.
Вот холм лесистый, над которым часто
Я сиживал недвижим — и глядел
На озеро, воспоминая с грустью
Иные берега, иные волны...
Меж нив златых и пажитей зеленых
Оно, синея, стелется широко;
Через его неведомые воды
Плывет рыбак и тянет за собой
Убогий невод. По брегам отлогим
Рассеяны деревни — там за ними
Скривилась мельница, насилу крылья
Ворочая при ветре...
На границе
Владений дедовских, на месте том,
Где в гору подымается дорога,
Изрытая дождями, три сосны
Стоят — одна поодаль, две другие
Друг к дружке близко, — здесь, когда их мимо
Я проезжал верхом при свете лунном,
Знакомым шумом шорох их вершин
Меня приветствовал. По той дороге
Теперь поехал я и пред собою
Увидел их опять. Они всё те же,
Все тот же их, знакомый уху шорох —
Но около корней их устарелых
(Где некогда все было пусто, голо)
Теперь младая роща разрослась,
Зеленая семья; кусты теснятся
Под сенью их как дети. А вдали
Стоит один угрюмый их товарищ,
Как старый холостяк, и вкруг него
По-прежнему все пусто.
Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! не я
Увижу твой могучий поздний возраст,
Когда перерастешь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего. Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, когда,
С приятельской беседы возвращаясь,
Веселых и приятных мыслей полон,
Пройдет он мимо вас во мраке ночи
И обо мне вспомянет.
Оказывается, существует перевод «Дао дэ цзин» на старославянский, который выполнил Александр Матвеев. Называется «Стезя благодатная».
Икона «Лабиринт Духовный» из Нового Иерусалима. XVIII в. В центре изображен лабиринт, из которого два выхода ведут вверх, в жизнь вечную, и одиннадцать — вниз, в преисподнюю. В правом углу — огненная пасть сатаны, куда низвергаются души грешников в виде обнаженных тел. Здесь же помещены наименования грехов: «блуд», «уныние», «сребролюбие», «пьянство», «тщеславие», «гордость», «убийство», «гнев», «немилосердие», «зависть»", «оклеветание», «объедение» (последний грех на иконах этого типа иногда чуть более выразительно называют ЧРЕВОБЕСИЕМ).
вообще конечно
Икона «Лабиринт Духовный» из Нового Иерусалима. XVIII в. В центре изображен лабиринт, из которого два выхода ведут вверх, в жизнь вечную, и одиннадцать — вниз, в преисподнюю. В правом углу — огненная пасть сатаны, куда низвергаются души грешников в виде обнаженных…
Внутри лабиринта представлена аллегория человеческой жизни. В центре находится Смерть в виде скелета с короной. Справа душу человека принимает ангел, но тут же стоит и бес с подробным списком грехов усопшего. По лестнице жизни движутся мужчина и женщина. На первой ступени они ещё совсем дети, на последней уже совсем старички.
Сенека, оказывается, сразу всё понял про академию и нищету праздного любопытства, которое она проповедует.
«...есть разряд людей, насчет которых никто обычно не сомневается, что уж они-то и впрямь не заняты никакими деловыми заботами, будучи целиком поглощены изучением бесполезных наук; в последнее время людей такого типа и в Риме развелось множество. Первоначально эта болезнь появилась у греков: они вдруг кинулись исследовать, сколько гребцов было на кораблях Улисса, что было написано раньше: «Илиада» или «Одиссея», и один у них был автор или разные, и прочее в том же роде, из тех вещей, которые ничего не дадут твоей душе и уму, если ты сохранишь их про себя, а если выскажешь их вслух, то тебя станут считать не ученым, а докучливым занудой. Теперь вот и римлян захватила бессмысленная страсть изучать никому не нужные вещи. ... даже если предположить, что можно верить каждому слову подобных авторов и все ими написанное соответствует действительности, — что из этого? Кого они наставят на истинный путь? Кого избавят от власти страстей? Кого сделают мужественнее, справедливее, щедрее? Наш Фабиан часто говорил, что лучше было бы, наверное, вовсе бросить научные занятия, чем заниматься такой ерундой».
[Сенека, О скоротечности жизни (пер. Т. Бородай)]
«...есть разряд людей, насчет которых никто обычно не сомневается, что уж они-то и впрямь не заняты никакими деловыми заботами, будучи целиком поглощены изучением бесполезных наук; в последнее время людей такого типа и в Риме развелось множество. Первоначально эта болезнь появилась у греков: они вдруг кинулись исследовать, сколько гребцов было на кораблях Улисса, что было написано раньше: «Илиада» или «Одиссея», и один у них был автор или разные, и прочее в том же роде, из тех вещей, которые ничего не дадут твоей душе и уму, если ты сохранишь их про себя, а если выскажешь их вслух, то тебя станут считать не ученым, а докучливым занудой. Теперь вот и римлян захватила бессмысленная страсть изучать никому не нужные вещи. ... даже если предположить, что можно верить каждому слову подобных авторов и все ими написанное соответствует действительности, — что из этого? Кого они наставят на истинный путь? Кого избавят от власти страстей? Кого сделают мужественнее, справедливее, щедрее? Наш Фабиан часто говорил, что лучше было бы, наверное, вовсе бросить научные занятия, чем заниматься такой ерундой».
[Сенека, О скоротечности жизни (пер. Т. Бородай)]
Запустили для республиканского радио новый подкаст о свободе и искусстве. Первый выпуск вышел немного неуместным, прежде всего потому, что выставка, о которой мы говорим уже закончилась. Но вы всё равно послушайте, в следующий раз запишем как надо.
Этот нежный знаменосец – первое, что вы видите, когда оказываетесь на выставке. В описи 1856 года картин из коллекции императрицы Александры Фёдоровны, эта работа значится как «Русский знаменосец времени Иоанна IV», что, конечно, много говорит о том, насколько недавно в Европе утвердилось современное чувство историзма.
[Филипп Фейт. Аллегория России. 1840-е]
[Филипп Фейт. Аллегория России. 1840-е]
Две девушки, трепетно прильнувшие друг к другу на этой картине, изображены как символ духовного единства между двумя странами – Германией и Италией. У одной на голове лавровый венок, у другой дубовый. За плечом итальянки вдалеке видна романская базилика, на немецкой части пейзажа высится шпиль какого-то готического собора.
Интересно, что содержание здесь почти никак не связано с государственной политикой этих стран. Автором изначальной работы был художник Иоганн Овербек, он посвятил картину своему другу Францу Пфорру в память о том, как они вместе мечтали воскресить искусство итальянского Возрождения (эту группу художников впоследствии начали называть «назарейцами») и даже ездили для этого в 1810 г. в окуппированный наполеоновскими войсками Рим изучать искусство старых мастеров. То есть на самом деле эта картина существует полностью внутри германской интеллектуальной традиции, а Италия здесь выступает скорее в роли воображаемого друга.
[Теодор Ребениц. Италия и Германия. 1835 (копия картины Овербека)]
Интересно, что содержание здесь почти никак не связано с государственной политикой этих стран. Автором изначальной работы был художник Иоганн Овербек, он посвятил картину своему другу Францу Пфорру в память о том, как они вместе мечтали воскресить искусство итальянского Возрождения (эту группу художников впоследствии начали называть «назарейцами») и даже ездили для этого в 1810 г. в окуппированный наполеоновскими войсками Рим изучать искусство старых мастеров. То есть на самом деле эта картина существует полностью внутри германской интеллектуальной традиции, а Италия здесь выступает скорее в роли воображаемого друга.
[Теодор Ребениц. Италия и Германия. 1835 (копия картины Овербека)]
Чтобы понять, кто такие назарейцы, представьте прерафаэлитов, только гораздо более религиозных, менее трагичных и страстно обожавших Рафаэля. Хотя появились они на полвека раньше английского братства, известны назарейцы гораздо хуже, прежде всего из-за жизнеутверждающего характера их творчества, которое совсем не сообразно современному миру.
Хороший пример – картина Карла Пешеля о возвращении Иакова в Ханаан от своего дяди Лавана [Быт. 31] 1845 года. Сегодня на неё совершенно невозможно смотреть, не разыгрывая в голове постановку какого-то весёлого, но глуповатого мюзикла. Хотя формально картина написана с большим мастерством.
Хороший пример – картина Карла Пешеля о возвращении Иакова в Ханаан от своего дяди Лавана [Быт. 31] 1845 года. Сегодня на неё совершенно невозможно смотреть, не разыгрывая в голове постановку какого-то весёлого, но глуповатого мюзикла. Хотя формально картина написана с большим мастерством.