Начинается основной текст. Важно, что это именно речь. Речь как основа фантазма — логоцентричность любого безумия и перверсии, сумасшедший все время проговаривает себя (солилоквия). Влюбленный тоже сумасшедший, это топос именно нового времени, древность воспринимала эротическое влечение в психосоматических категориях, как болезнь, которая уничтожает тело, от неё нужно избавиться как можно скорее. Например в одном из рассказов Пу Сунлина:
> …Обронила цветок на землю и удалилась, смеясь и болтая. Студент подобрал цветок, грустно-грустно задумался… Душа его замерла, куда то исчезла. В сильном унынии вернулся он домой, спрятал цветок под подушку, поник головой и уснул. После этого он перестал говорить и даже есть, чем сильно встревожил мать, которая позвала монахов, служила молебны, но больному стало еще хуже – у него заострились кости, обтянулась кожа, и стал он скелет скелетом. Пришел врач, посмотрел, пощупал, дал лекарство, вызвал пот… Студент только бормотал что-то в забытьи, словно помешанный. Мать ласково спрашивала его, что с ним, – Ван молчал, не отвечая ни слова. (Смешливая Иннин, пер. М. Алексеева).
#барт_фрагменты
> …Обронила цветок на землю и удалилась, смеясь и болтая. Студент подобрал цветок, грустно-грустно задумался… Душа его замерла, куда то исчезла. В сильном унынии вернулся он домой, спрятал цветок под подушку, поник головой и уснул. После этого он перестал говорить и даже есть, чем сильно встревожил мать, которая позвала монахов, служила молебны, но больному стало еще хуже – у него заострились кости, обтянулась кожа, и стал он скелет скелетом. Пришел врач, посмотрел, пощупал, дал лекарство, вызвал пот… Студент только бормотал что-то в забытьи, словно помешанный. Мать ласково спрашивала его, что с ним, – Ван молчал, не отвечая ни слова. (Смешливая Иннин, пер. М. Алексеева).
#барт_фрагменты
вообще конечно
#барт_фрагменты
Фигура аскезы в широком смысле может быть понята как попытка овеществить божественное присутствие. Влюбленного здесь можно сравнить с подвижником, смиряющим плоть, тот тоже делает себя виновным во всяком грехе, сокращает свое пребывание в мире, чтобы сделаться достойным прощения.
Старец Зосима в Братьях Карамазовых: «Да, говорит, была такая божия слава кругом меня: птички, деревья, луга, небеса, один я жил в позоре, один всё обесчестил, а красы и славы не приметил вовсе». — «Уж много ты на себя грехов берешь», — плачет, бывало, матушка. «Матушка, радость моя, я ведь от веселья, а не от горя это плачу; мне ведь самому хочется пред ними виноватым быть, растолковать только тебе не могу, ибо не знаю, как их и любить. Пусть я грешен пред всеми, зато и меня все простят, вот и рай. Разве я теперь не в раю?»
Это игра с гордыней. Иоанн Кассиан «О духе гордости», гл. 30: Кто от гордости сделался холодным к благочестию, тот желает иметь преимущество перед другими. Тот, кем однажды гордость овладела, спустившись по сказанным степеням падения, уже страшится самого благочиния киновии, как будто общение с братьями отвлекает его от совершенства, как будто другие по своей вине препятствуют ему приобретать терпение и смирение. […] когда от такого возношения сердца впадает во вредную, погибельную холодность и становится ни истинным монахом, ни мирским, то от этого жалкого состояния и поведения обещает себе даже совершенство, что еще хуже.
Монах начинает гордиться своим униженным положением, потому что аскеза для него — это самый прямой способ предъявить себя Богу. Бросить себя в его руки, крикнуть «спаси меня, я страдаю (из-за тебя, по тебе)». Он оказывается романтически влюблен в Бога, даже сильнее обычного, так как эта любовь безответна. Он точно также шантажирует объект своей любви, шантажирует Господа, хотя тут, конечно, есть нюанс.
Достоинство связано с самодостаточностью, влюбленность же — это отказ от себя, переход от Я к ТЫ, от единичности существования к двойственности, поэтому оно требует отказаться от собственного достоинства перед лицом Другого. Недостаток достоинства компенсируется страданием: довести себя до предела, снять с себя кожу, со всей серьезностью бросить сердце в чужие руки, молясь, чтобы другой поймал его. Господь ловит всегда (тут на ум приходит строчка из Рильке: Всё падает. Тот лист невдалеке. / Твоя рука. Ты сам. Без исключенья. / Но есть Один, Он держит все паденья / С безмерной нежностью в Своей руке). Но возлюбленный имеет свободу решать, он менее милосерден, чем Господь, поэтому может бросить вас на смерть.
Современная жизнь все еще хранит эту традицию аскезы и будет хранить её, но в любовном языке происходит поворот в сторону социального комфорта. Правда вместе с этим исчезает и сама любовь, которая превращается в партнерство ради приятной жизни, поддержки другу друга и удовольствий.
#барт_фрагменты
Старец Зосима в Братьях Карамазовых: «Да, говорит, была такая божия слава кругом меня: птички, деревья, луга, небеса, один я жил в позоре, один всё обесчестил, а красы и славы не приметил вовсе». — «Уж много ты на себя грехов берешь», — плачет, бывало, матушка. «Матушка, радость моя, я ведь от веселья, а не от горя это плачу; мне ведь самому хочется пред ними виноватым быть, растолковать только тебе не могу, ибо не знаю, как их и любить. Пусть я грешен пред всеми, зато и меня все простят, вот и рай. Разве я теперь не в раю?»
Это игра с гордыней. Иоанн Кассиан «О духе гордости», гл. 30: Кто от гордости сделался холодным к благочестию, тот желает иметь преимущество перед другими. Тот, кем однажды гордость овладела, спустившись по сказанным степеням падения, уже страшится самого благочиния киновии, как будто общение с братьями отвлекает его от совершенства, как будто другие по своей вине препятствуют ему приобретать терпение и смирение. […] когда от такого возношения сердца впадает во вредную, погибельную холодность и становится ни истинным монахом, ни мирским, то от этого жалкого состояния и поведения обещает себе даже совершенство, что еще хуже.
Монах начинает гордиться своим униженным положением, потому что аскеза для него — это самый прямой способ предъявить себя Богу. Бросить себя в его руки, крикнуть «спаси меня, я страдаю (из-за тебя, по тебе)». Он оказывается романтически влюблен в Бога, даже сильнее обычного, так как эта любовь безответна. Он точно также шантажирует объект своей любви, шантажирует Господа, хотя тут, конечно, есть нюанс.
Достоинство связано с самодостаточностью, влюбленность же — это отказ от себя, переход от Я к ТЫ, от единичности существования к двойственности, поэтому оно требует отказаться от собственного достоинства перед лицом Другого. Недостаток достоинства компенсируется страданием: довести себя до предела, снять с себя кожу, со всей серьезностью бросить сердце в чужие руки, молясь, чтобы другой поймал его. Господь ловит всегда (тут на ум приходит строчка из Рильке: Всё падает. Тот лист невдалеке. / Твоя рука. Ты сам. Без исключенья. / Но есть Один, Он держит все паденья / С безмерной нежностью в Своей руке). Но возлюбленный имеет свободу решать, он менее милосерден, чем Господь, поэтому может бросить вас на смерть.
Современная жизнь все еще хранит эту традицию аскезы и будет хранить её, но в любовном языке происходит поворот в сторону социального комфорта. Правда вместе с этим исчезает и сама любовь, которая превращается в партнерство ради приятной жизни, поддержки другу друга и удовольствий.
#барт_фрагменты
Единственный, единичный, хочется добавить «Единый». Единое — это то, что не содержит в себе противоречий, поэтому оно и неопределимо.
Возвращаясь к примеру с Данте: как единичный субъект ты никогда не в состоянии отличить настоящее от фантазма, так как и в том и в другом случае встречный образ идеально соответствует твоему представлению о нём. Любой фантазм встраивает опыт в структуру собственной реальности, а не наоборот. Поэтому он превращается в лабиринт, из которого невозможно выйти без проводника.
Способ различить фантазм и откровение, последнее (то есть неэмпирическая реальность) остаётся в нашей жизни, даже когда мы перестаем желать. Откровение не пропадает после вторжения другого, оно распространяется и на него тоже, как благодатный огонь. Фантазм же разрушается при малейшем вмешательстве извне. В этом трагедия Дон Жуана у Кьеркегора: ему всё время скучно, потому что он не может удовлетворить свою страсть, найти соответствие своему представлению. Дон Жуан видит в каждой новой возлюбленной проекцию вечной идеи женщины. Он ищет связи с идеальной женщиной, то есть с женщиной как таковой, а находит лишь её вариации, случайные выражения этого идеала в теле конкретного объекта желания. Ему хватает всего одной ночи, чтобы полностью разочароваться, найти в ней противоречие, определить её в опыте, но у многих фантазия способна воспроизводить себя, выстраивать большой нарратив, и поэтому скука приходит лишь спустя долгое время — иногда годы и даже десятилетия, когда в размеренной жизни вдруг открывается возможность нового фантазма, который (на этот раз уж точно!) сможет воплотить мой идеал (мадам Бовари).
#барт_фрагменты
Возвращаясь к примеру с Данте: как единичный субъект ты никогда не в состоянии отличить настоящее от фантазма, так как и в том и в другом случае встречный образ идеально соответствует твоему представлению о нём. Любой фантазм встраивает опыт в структуру собственной реальности, а не наоборот. Поэтому он превращается в лабиринт, из которого невозможно выйти без проводника.
Способ различить фантазм и откровение, последнее (то есть неэмпирическая реальность) остаётся в нашей жизни, даже когда мы перестаем желать. Откровение не пропадает после вторжения другого, оно распространяется и на него тоже, как благодатный огонь. Фантазм же разрушается при малейшем вмешательстве извне. В этом трагедия Дон Жуана у Кьеркегора: ему всё время скучно, потому что он не может удовлетворить свою страсть, найти соответствие своему представлению. Дон Жуан видит в каждой новой возлюбленной проекцию вечной идеи женщины. Он ищет связи с идеальной женщиной, то есть с женщиной как таковой, а находит лишь её вариации, случайные выражения этого идеала в теле конкретного объекта желания. Ему хватает всего одной ночи, чтобы полностью разочароваться, найти в ней противоречие, определить её в опыте, но у многих фантазия способна воспроизводить себя, выстраивать большой нарратив, и поэтому скука приходит лишь спустя долгое время — иногда годы и даже десятилетия, когда в размеренной жизни вдруг открывается возможность нового фантазма, который (на этот раз уж точно!) сможет воплотить мой идеал (мадам Бовари).
#барт_фрагменты
Вот эпизод из Платона, который упоминает Барт. Удивление, зачарованность — тут это начало философии, начальная точка узнавания себя, то, что приводит к реальному Благу, а не фантазии о нём. И тут отличие — равенство с другим (важно, не возлюбленным), обоюдный паралич.
Менон. Я, Сократ, еще до встречи с тобой слыхал, будто ты только то и делаешь, что сам путаешься и людей путаешь. И сейчас, по-моему, ты меня заколдовал и зачаровал и до того заговорил, что в голове у меня полная путаница. А еще, по-моему, если можно пошутить, ты очень похож и видом, и всем на плоского морского ската: он ведь всякого, кто к нему приблизится и прикоснется, приводит в оцепенение, а ты сейчас, мне кажется, сделал со мной то же самое – я оцепенел. У меня в самом деле и душа оцепенела, и язык отнялся: не знаю, как тебе и отвечать. Ведь я тысячу раз говорил о добродетели на все лады разным людям, и очень хорошо, как мне казалось, а сейчас я даже не могу сказать, что она вообще такое. Ты, я думаю, прав, что никуда не выезжаешь отсюда и не плывешь на чужбину: если бы ты стал делать то же самое в другом государстве, то тебя, чужеземца, немедля схватили бы как колдуна.
[…]
Сократ. Если этот самый скат, приводя в оцепенение других, и сам пребывает в оцепенении, то я на него похож, а если нет, то не похож. Ведь не то что я, путая других, сам ясно во всем разбираюсь – нет: я и сам путаюсь, и других а запутываю. (Пер. С. А. Ошерова)
Тоже самое в Теэтете:
Клянусь богами, Сократ, все это приводит меня в изумление, и, сказать по правде, иногда, когда я пристально вглядываюсь в это, у меня темнеет в глазах. (Пер. Т. В. Васильевой)
#барт_фрагменты
Менон. Я, Сократ, еще до встречи с тобой слыхал, будто ты только то и делаешь, что сам путаешься и людей путаешь. И сейчас, по-моему, ты меня заколдовал и зачаровал и до того заговорил, что в голове у меня полная путаница. А еще, по-моему, если можно пошутить, ты очень похож и видом, и всем на плоского морского ската: он ведь всякого, кто к нему приблизится и прикоснется, приводит в оцепенение, а ты сейчас, мне кажется, сделал со мной то же самое – я оцепенел. У меня в самом деле и душа оцепенела, и язык отнялся: не знаю, как тебе и отвечать. Ведь я тысячу раз говорил о добродетели на все лады разным людям, и очень хорошо, как мне казалось, а сейчас я даже не могу сказать, что она вообще такое. Ты, я думаю, прав, что никуда не выезжаешь отсюда и не плывешь на чужбину: если бы ты стал делать то же самое в другом государстве, то тебя, чужеземца, немедля схватили бы как колдуна.
[…]
Сократ. Если этот самый скат, приводя в оцепенение других, и сам пребывает в оцепенении, то я на него похож, а если нет, то не похож. Ведь не то что я, путая других, сам ясно во всем разбираюсь – нет: я и сам путаюсь, и других а запутываю. (Пер. С. А. Ошерова)
Тоже самое в Теэтете:
Клянусь богами, Сократ, все это приводит меня в изумление, и, сказать по правде, иногда, когда я пристально вглядываюсь в это, у меня темнеет в глазах. (Пер. Т. В. Васильевой)
#барт_фрагменты
Иногда задумываюсь, есть ли у людей, которых я встречаю, которые становятся мне близки, какая-то общая черта? Сравниваю закономерности их биографий, скрытые ото всех пороки или общие трансформации, которые они претерпевают под моим влиянием, и обнаруживаю много закономерностей. Что значит этот общий мотив? Он определяет мой главный жизненный фантазм? Метафантазм? Или эти люди определяют валентность греха? Они создают пространство для реализации моего порока, потому что всегда появляются на месте недостатка («травмирующее третье» у Лакана).
#барт_фрагменты
#барт_фрагменты
1. Мы мучаем сами себя, но объект нашей любви должен оставаться невинен. Даже в образах femme fatale и Дон Жуана, где злой умысел подразумевается в самом образе, есть мотив исцеления (сейчас я приручу этого распутника / распутницу, освобожу его от греха неудовлетовренности, заполню все его нужды).
2. Общество действительно способно классифицировать только поступки, оно всегда пропитано атмосферой легизма. Формула «разрешено все, что не запрещено» подразумевает, что пространство свободы определяются постоянным ощупыванием границ допустимого. Отсюда в обществе такое внимание ко всему маргинальному. Нелегистское мышление же всегда смотрит не на поступок и даже не всегда на умысел, а на харизму человека — уникальный отпечаток личности, который не сводится к совокупности его слов и деяний. Благородный / добрый / невинный не способен на проступок, потому что он хороший человек, это главный аргумент в его пользу. В этом отношении любовный дискурс — единственное место сегодня, где еще сохраняется презумпция невинности, даже когда формально сами поступки человека распознаются как дурные.
#барт_фрагменты
2. Общество действительно способно классифицировать только поступки, оно всегда пропитано атмосферой легизма. Формула «разрешено все, что не запрещено» подразумевает, что пространство свободы определяются постоянным ощупыванием границ допустимого. Отсюда в обществе такое внимание ко всему маргинальному. Нелегистское мышление же всегда смотрит не на поступок и даже не всегда на умысел, а на харизму человека — уникальный отпечаток личности, который не сводится к совокупности его слов и деяний. Благородный / добрый / невинный не способен на проступок, потому что он хороший человек, это главный аргумент в его пользу. В этом отношении любовный дискурс — единственное место сегодня, где еще сохраняется презумпция невинности, даже когда формально сами поступки человека распознаются как дурные.
#барт_фрагменты
Выявление конкретного признака помещает речь в общую для всех сетку понятий. Задача любовного дискурса — присвоить себе образ возлюбленного, поэтому такая любовь предельно субъектна, в отличие от откровения, которое не принадлежит никому, не может быть присвоено, которое не теряет своей уникальности в отстутствии наблюдателя. Влюблённому болезненно осознавать, что всё происходящее с ним — всего лишь фантазм, частный случай общего правила, это нарушает представления об уникальности его переживаний.
#барт_фрагменты
#барт_фрагменты
В качестве примера любовного безумия Барт приводит отрывок из «Страданий юного Вертера» Гёте:
Здесь говорится о любви без субъекта. Генрих был счастлив, когда не помнил себя, лишился языка и был полностью охвачен любовным бредом. Чтобы наслаждаться цветами не нужен язык. Сейчас он страдает, потому что вновь обрёл субъектность, а вмести с ним и фантазм, и язык для его описания. Этот безумный идеально дополняет Вертера, он узнаёт в нём себя ровно наполовину, но с обратной стороны: «как и тот, Вертер без ума от страсти, но лишен всякого доступа к (предполагаемому) счастью неосознанности, страдая, что даже в своем безумии он неудачник».
#барт_фрагменты
Я шел по берегу; время было обеденное, но есть мне не хотелось. Кругом ни души, сырой вечерний ветер дул с гор, и серые дождевые тучи заволакивали долину. Издалека завидел я человека в поношенном зеленом платье: он карабкался по скалам и, должно быть, искал целебные травы. Когда я подошел ближе и он обернулся на шум моих шагов, я увидел выразительное, открытое и простодушное лицо, главную черту которого составляла покорная печаль; черные волосы его были заколоты в две букли, а сзади заплетены в толстую косицу, свисавшую на спину. Судя по одежде, это был человек низкого звания, и я решил, что он не обидится, если я поинтересуюсь его занятием, а потому спросил его, что он ищет. «Я ищу цветы, — отвечал он с глубоким вздохом. — Только нет их нигде». — «Да, время года неподходящее», — заметил я, улыбнувшись. «Их много, всяких цветов, — сказал он, спускаясь ко мне. — У меня в саду цветут розы и жимолость двух сортов; одну подарил мне отец, она растет, как сорная трава; второй день ищу ее и не могу найти. Тут на воле всегда водятся цветы: желтые, голубые, красные, а у полевой гвоздички такие красивые цветики. Только вот найти ни одного не могу». Я почуял что-то неладное и спросил осторожно: «А на что вам цветы?» Лицо его передернулось странной, судорожной усмешкой. «Смотрите, только не выдайте меня, — сказал он, прикладывая палец к губам. — Я обещал букет моей милой». — «Дело хорошее», — заметил я. «Ну, у нее и без того всего много, она богата», — пояснил он. «И все-таки ей дорог ваш букет!» — подхватил я. «У нее и драгоценные каменья, и корона есть», — продолжал он. «Как же ее зовут?» «Вот если бы генеральные штаты заплатили мне, — перебил он, — я бы зажил по-другому. Да, были и у меня хорошие времена! А теперь что я? Пропащий человек? Теперь мне…» Поднятый к небесам увлажненный взгляд был достаточно красноречив. «Значит, прежде вы были счастливы?» — спросил я. «Лучшего счастья мне не надо! — ответил он. — Я жил, как рыба в воде, привольно, весело, легко!»
На дороге показалась старуха. «Генрих! — крикнула она. — Генрих, где ты запропастился? Мы тебя ищем, ищем! Иди обедать!» — «Это ваш сын?» — спросил я, подходя к ней. «Да, батюшка, мой горемычный сын! — ответила она. — Тяжкий крест послал мне господь». — «Давно он такой?» — спросил я. «Такой он с полгода. Слава богу, стал тихим, а то год буйным был: его держали связанным в сумасшедшем доме; теперь он никому зла не причиняет — все толкует про королей да государей. А какой был хороший, скромный человек. Он красиво писал, бумаги переписывал и мне помогал кормиться; потом вдруг загрустил, заболел горячкой, впал в буйство, а теперь, видите, какой стал… Знали б вы, батюшка…» Я остановил поток ее красноречия вопросом: «А что это были за времена, когда он, по его словам, жил так счастливо и привольно?» — «Вот глупенький-то! — воскликнула она с жалостливой улыбкой. — Это он хвалит те времена, когда был без памяти, сидел в сумасшедшем доме и себя не помнил». Ее слова меня как громом поразили, я сунул ей монету и поспешил уйти.
(пер. Н. Касаткиной)Здесь говорится о любви без субъекта. Генрих был счастлив, когда не помнил себя, лишился языка и был полностью охвачен любовным бредом. Чтобы наслаждаться цветами не нужен язык. Сейчас он страдает, потому что вновь обрёл субъектность, а вмести с ним и фантазм, и язык для его описания. Этот безумный идеально дополняет Вертера, он узнаёт в нём себя ровно наполовину, но с обратной стороны: «как и тот, Вертер без ума от страсти, но лишен всякого доступа к (предполагаемому) счастью неосознанности, страдая, что даже в своем безумии он неудачник».
#барт_фрагменты
Forwarded from разнообразие глаз
Любовная брошь. ок. 1340-60
Надпись на обратной стороне: Прекрасная леди, позвольте мне всегда оставаться близ вашего сердца.
Надпись на обратной стороне: Прекрасная леди, позвольте мне всегда оставаться близ вашего сердца.
Любовное безумие нереально, ибо сколько бы самоотверженности оно не требовало, человек в нём обязан сохранять свою субъектность, тождественность самого себя. Только тогда я смогу освободить место для своей фантазии, помнить о том, что всё это условность, игра, вместо того, чтобы принять безумие не в метафорическом смысле, как рыцарь веры — Авраам в изложении Кьеркегора.
В этой симуляции сумасшествия я играю роль влюблённого и не могу пойти до конца, потому что иначе своей серьезностью разрушу фантазм, словно актёр, который больше не понимает, что он играет пьесу. В романтической любви мне всегда нужно приостанавливать неверие, но ни в коем случае не становиться верующим.
#барт_фрагменты
В этой симуляции сумасшествия я играю роль влюблённого и не могу пойти до конца, потому что иначе своей серьезностью разрушу фантазм, словно актёр, который больше не понимает, что он играет пьесу. В романтической любви мне всегда нужно приостанавливать неверие, но ни в коем случае не становиться верующим.
#барт_фрагменты
Вы обязаны переживать собственный опыт, эротизм требует этого, но что ещё важнее, он наделяет субъектностью и другого — того, кто изначально кажется лишь объектом желания. Говоря про эротизм, часто вспоминают идею сексуальной объективации, которая, конечно, не имеет большого смысла, потому что в процессе разворачивания желания никто не стремится сделать из вас всего лишь объект, от вас всегда ждут ответной реакции, действия, ждут вашей живой индивидуальности. Поэтому любовный роман — есть всегда драма субъектностей, такая любовь изо всех сил сопротивляется библейской формуле «и будут двое одна плоть»(Быт. 2:24), которая отсылает к совсем иной традиции любви. Любви как воссоединения изначально утраченной полноты некогда разделённой надвое души.
#барт_фрагменты
#барт_фрагменты
Известно, что Платон не очень любил искусство, потому что считал его копией вещей, которые и сами являются всего лишь симулякрами мира идей. То есть искусство — это подражание второго порядка.
Интересно, что бы сказал о подражании Платон, если бы увидел картину Томаса Ле Клира (1865), в которой симуляция реальности доведена до какого-то постомдернистского состояния: здесь художник рисует работу фотографа, который поставил живых детей перед нарисованным пейзажем; при этом самому художнику пришлось написать детей с фотографии, так как они уже умерли к этому моменту.
Интересно, что бы сказал о подражании Платон, если бы увидел картину Томаса Ле Клира (1865), в которой симуляция реальности доведена до какого-то постомдернистского состояния: здесь художник рисует работу фотографа, который поставил живых детей перед нарисованным пейзажем; при этом самому художнику пришлось написать детей с фотографии, так как они уже умерли к этому моменту.
Здесь Барт в очередной раз подчёркивает предельно субъектный характер любовного дискурса. Надо сказать, что делает он это очень красиво: «я даже не солдат своего собственного безумия», то есть я настолько субъектен, что не могу даже полностью отдаться собственному фантазму. Это всегда болезненная дистанция.
Хотя и эти времена уходят. Любовный дискурс действительно дольше всех держался за субъектность: художник — то есть гений искусства, погиб в ХХ веке, правитель — то есть гений власти, заменён либеральными институтами в конце ХХ-го, сейчас социальность просачивается и в любовь, превращает влюблённого в фигуру партнёра.
#барт_фрагменты
Хотя и эти времена уходят. Любовный дискурс действительно дольше всех держался за субъектность: художник — то есть гений искусства, погиб в ХХ веке, правитель — то есть гений власти, заменён либеральными институтами в конце ХХ-го, сейчас социальность просачивается и в любовь, превращает влюблённого в фигуру партнёра.
#барт_фрагменты
#7 (Детская погребальная музыка)
Tacet Wave
Давно не было новой музыки, исправляюсь. #tacet
Forwarded from Жизнь с другими
Одним из соображений, заботившим Людвига Витгенштейна всю его карьеру была роль ошибки и возможности ошибки в конституировании осмысленности наших утверждений. Уже в Логико-философском трактате, Витгенштейн обращает внимание, что утверждать что-то осмысленное значит утверждать нечто, что могло бы быть иначе. Этот шар красный — верно, он не синий, не зеленый, ни какого-либо другого оттенка. Возможность о которой здесь идёт речь это логическая возможность. Раз логически шар мог бы быть другого цвета, мы понимаем, что вообще значит, что он красный, и мы одновременно понимаем ошибочность высказывания "этот шар зеленый". Если бы мы не понимали, что значит ошибиться, как бы мы могли понять, что вообще утверждается?
Это кажется предельно понятным. Человек осмысленно что-то утверждает, когда мы понимаем в каких обстоятельствах мы бы могли сказать ему: "нет, ты не прав". Если же он прав в любых возможных обстоятельствах, то что утверждается? Молодой Витгенштейн на это даёт четкий ответ — в таком случае, не утверждается ничего вообще. Высказывание, верное (или ложное) во всех обстоятельствах, это просто не утверждение, это что-то другое. В частности, "законы логики" это не утверждения. По сути, Витгенштейн предлагает определение, выразимое лишь в модальных терминах:
Тем не менее, достаточно странно, при всей популярности Виттгенштейна в философской среде, что идее о непропозициональном характере тавтологий и противоречий не было уделено как-то больше внимания.
Это кажется предельно понятным. Человек осмысленно что-то утверждает, когда мы понимаем в каких обстоятельствах мы бы могли сказать ему: "нет, ты не прав". Если же он прав в любых возможных обстоятельствах, то что утверждается? Молодой Витгенштейн на это даёт четкий ответ — в таком случае, не утверждается ничего вообще. Высказывание, верное (или ложное) во всех обстоятельствах, это просто не утверждение, это что-то другое. В частности, "законы логики" это не утверждения. По сути, Витгенштейн предлагает определение, выразимое лишь в модальных терминах:
p ⇔ ◇¬p
Нечто является утверждением если и только если возможно, что оно неверно. Современные исследователи логики обожают рассматривать самые разные экзотические аксиоматические системы, но систему с такой аксиомой кажется не рассматривал никто. Базовым аппаратом современной формальной логики является конвенция, что не только p это утверждение (пропозиция), но и все формулы составленные путём соединения p с другими утверждениями по установленным правилам — это тоже утверждения. По Витгенштейну, некоторые такие соединения уже перестают что-то утверждать, а начинают просто показывать форму логики. Например ⊢ ¬(p & ¬p), закон непротиворечия ничего не утверждает — по крайней мере на первый взгляд и как принято считать. Почему? В том числе потому что мы не можем даже понять, что бы значило этому высказыванию быть неверным. Но если сможем понять — как предлагают некоторые исследователи противоречия, например Грехем Прист, то может и станет утверждением.Тем не менее, достаточно странно, при всей популярности Виттгенштейна в философской среде, что идее о непропозициональном характере тавтологий и противоречий не было уделено как-то больше внимания.