Здесь возникает важное понятие — рамка. Мир любого живого существа ограничен, так как основан на способности выделять существенное для себя, то есть выстраивать иерархию объектов и восприятий. Первичное ограничение для нас незаметно в виду того, что основано на особенностях наших органов чувств, оно более или менее врождённое и общее для всех, но вторичное ограничение мира, ограничение ментальное, постоянно меняется — оно лежит в основе всякого изображения и → воображаемого. Это и называется рамкой.
В примере с загипнотизированной курицей важен момент похлопывания. Подчиняясь фантазму, весь наш мир скукоживается до размеров этого чёрного магического пятна, нам нужен другой, кто-то со стороны, чтобы похлопать нас по плечу и вывести из гипноза уныния или очарованности.
• Восхищение
#барт_фрагменты
В примере с загипнотизированной курицей важен момент похлопывания. Подчиняясь фантазму, весь наш мир скукоживается до размеров этого чёрного магического пятна, нам нужен другой, кто-то со стороны, чтобы похлопать нас по плечу и вывести из гипноза уныния или очарованности.
• Восхищение
#барт_фрагменты
Оказывается, что во многих странах Европы, особенно в Англии и Ирландии, до сих пор существует обычай рассказывать пчёлам о свадьбах, рождениях и смертях, которые случились в семье. Откуда это поверье пришло не очень понятно, но у многих древних культур считалось, что пчёлы каким-то образом служат проводниками в мир мёртвых.
Вот, что пишет английский журнал «Северная звезда» за 1849 год:
«На всех свадьбах и похоронах пчелам дают кусочек свадебного торта или поминального печенья, сообщая при этом имя брачующегося или умершего. Если пчелы не узнают о первом, они становятся очень злыми и жалят всех, кто находится в пределах их досягаемости; а если им не скажут о втором, то они заболевают, и многие из них умирают».
На картине Чарльза Хэми 1895 года как раз показан момент, когда мать с ребёнком сообщают пчёлам о смерти своего хозяина.
Или вот. После смерти Елизаветы II королевский пчеловод Джон Чаппл сообщил пчелам Букингемского дворца о её кончине. Он ходил по пасеке, тихонько стучал в каждый улей и говорил: «Хозяйка умерла, но не уходите. Ваш новый хозяин будет хорошим хозяином для вас».
Вот, что пишет английский журнал «Северная звезда» за 1849 год:
«На всех свадьбах и похоронах пчелам дают кусочек свадебного торта или поминального печенья, сообщая при этом имя брачующегося или умершего. Если пчелы не узнают о первом, они становятся очень злыми и жалят всех, кто находится в пределах их досягаемости; а если им не скажут о втором, то они заболевают, и многие из них умирают».
На картине Чарльза Хэми 1895 года как раз показан момент, когда мать с ребёнком сообщают пчёлам о смерти своего хозяина.
Или вот. После смерти Елизаветы II королевский пчеловод Джон Чаппл сообщил пчелам Букингемского дворца о её кончине. Он ходил по пасеке, тихонько стучал в каждый улей и говорил: «Хозяйка умерла, но не уходите. Ваш новый хозяин будет хорошим хозяином для вас».
Опустошенность — начальное условие виртуальности. Для этого нужно перестать мыслить, отождествить себя с бытом. То же самое с нами делает, например, нынешний думскроллинг, он не связан с любовью, но механизм виртуализации такой же: останови узнавание себя, откройся социальной материи и она захватит тебя, загипнотизирует как курицу. Однако любовь гипнотизирует еще сильнее, потому что она элементарнее, там нет разнообразия акторов и идеологий, сражающихся за твое внимание, только один человек, одна точка гипнотизирует сильнее.
• Восхищение
#барт_фрагменты
• Восхищение
#барт_фрагменты
«Чудесная безмятежность» — имеется в виду опустошённость, безмыслие. По Барту желание появляется много раньше момента встречи. С вами происходит всегда то, чего вы подспудно хотели (или наоборот), в этом кроется не только природа желания, но и природа греха (См.: Историю жизни Масловой у Толстого в «Воскресении»).
• Восхищение
#барт_фрагменты
• Восхищение
#барт_фрагменты
Желание работает через систему отсылок или точнее сигналов. Вожделение начинается с — как его называет Барт — некоего проституирующего жеста, делающего наше тело открытым. Но возможно ли желание без этого жеста? Да, в языке оно известно нам как платоническая любовь, которая в отличие от любви романтической проявляет себя через радость теории (в прямом смысле этого слова — то есть через созерцание красоты, блага, единого, чего-то цельного и вечного). Такая любовь не подразумевает фрагментарность жеста и времени, правда и человека она подразумевает в довольно необычным смысле: в свете этого теоретического желания возлюбленный становится почти неотличим от звезды.
• Восхищение
#барт_фрагменты
• Восхищение
#барт_фрагменты
вообще конечно
Желание работает через систему отсылок или точнее сигналов. Вожделение начинается с — как его называет Барт — некоего проституирующего жеста, делающего наше тело открытым. Но возможно ли желание без этого жеста? Да, в языке оно известно нам как платоническая…
Мне вспомнилась картина Франца фон Штука. Та, где двое сидят на траве под звёздным небом.
ОНА: захвачена, обездвижена впечатлением целокупного мироздания, недосягаемого, но живого. Важно, что звёздный мир здесь находится в динамике, пульсирует множеством цветов (ТАМ существует не только вечный закон). Ей кажется, что эта ночь будет длиться вечно. Она любит его, пусть и не может отвести взгляда от неба.
ОН: захвачен лунным изгибом её шеи и блеском глаз, в которых он видит отражение звёзд. Эта живая поза открывают в её теле невинность мгновения и он тянется к ней, чтобы завершить это движение поцелуем. На секунду его тело становится бессмысленным. Обесмысленное тело начинает подчиняться закону животной гравитации. Этому телу достаточно одного жеста — сигнала, который запускает механизм сближения. В самом по себе в нём нет смысла, смысл противостоит сексуальности.
На картине мы застаём этих людей ещё в момент равновесия, но мы знаем как оно хрупко. С их желанием уже что-то произошло. Таким образом, схема подразумевает темпоральность, теория — нет. Жест, который открыл влюблённому возможность поцелуя, в этот же самый момент остановил движение звёзд. Романтическая любовь — это искусство прерывания созерцания.
• Восхищение
#барт_фрагменты
ОНА: захвачена, обездвижена впечатлением целокупного мироздания, недосягаемого, но живого. Важно, что звёздный мир здесь находится в динамике, пульсирует множеством цветов (ТАМ существует не только вечный закон). Ей кажется, что эта ночь будет длиться вечно. Она любит его, пусть и не может отвести взгляда от неба.
ОН: захвачен лунным изгибом её шеи и блеском глаз, в которых он видит отражение звёзд. Эта живая поза открывают в её теле невинность мгновения и он тянется к ней, чтобы завершить это движение поцелуем. На секунду его тело становится бессмысленным. Обесмысленное тело начинает подчиняться закону животной гравитации. Этому телу достаточно одного жеста — сигнала, который запускает механизм сближения. В самом по себе в нём нет смысла, смысл противостоит сексуальности.
На картине мы застаём этих людей ещё в момент равновесия, но мы знаем как оно хрупко. С их желанием уже что-то произошло. Таким образом, схема подразумевает темпоральность, теория — нет. Жест, который открыл влюблённому возможность поцелуя, в этот же самый момент остановил движение звёзд. Романтическая любовь — это искусство прерывания созерцания.
• Восхищение
#барт_фрагменты
Я долго смотрел на зеленые деревья.
Покой наполнял мою душу.
Еще по-прежнему нет больших и единых мыслей.
Такие же клочья, обрывки и хвостики.
То вспыхнет земное желание.
То протянется рука к занимательной книге,
То вдруг хватаю листок бумаги,
Но тут же в голову сладкий сон стучится.
Сажусь к окну в глубокое кресло.
Смотрю на часы, закуриваю трубку,
Но тут же вскакиваю и перехожу к столу,
Сажусь на твердый стул и скручиваю себе папироску.
Я вижу – бежит по стене паучок,
Я слежу за ним, не могу оторваться.
Он мешает взять в руку перо.
Убить паука!
Лень подняться.
Теперь я гляжу внутрь себя,
Но пусть во мне, однообразно и скучно,
Нигде не бьется интенсивная жизнь,
Все вяло и сонно, как сырая солома.
Вот я побывал в самом себе
и теперь стою перед вами.
Вы ждете, что я расскажу о своем путешествии.
Но я молчу, потому что я ничего не видел.
Оставьте меня и дайте спокойно смотреть –
на зеленые деревья.
Тогда, быть может, покой наполнит мою душу.
Тогда, быть может, проснется моя душа,
И я проснусь, и во мне забьется интенсивная жизнь.
[Даниил Хармс. 2 августа 1937 года]
Покой наполнял мою душу.
Еще по-прежнему нет больших и единых мыслей.
Такие же клочья, обрывки и хвостики.
То вспыхнет земное желание.
То протянется рука к занимательной книге,
То вдруг хватаю листок бумаги,
Но тут же в голову сладкий сон стучится.
Сажусь к окну в глубокое кресло.
Смотрю на часы, закуриваю трубку,
Но тут же вскакиваю и перехожу к столу,
Сажусь на твердый стул и скручиваю себе папироску.
Я вижу – бежит по стене паучок,
Я слежу за ним, не могу оторваться.
Он мешает взять в руку перо.
Убить паука!
Лень подняться.
Теперь я гляжу внутрь себя,
Но пусть во мне, однообразно и скучно,
Нигде не бьется интенсивная жизнь,
Все вяло и сонно, как сырая солома.
Вот я побывал в самом себе
и теперь стою перед вами.
Вы ждете, что я расскажу о своем путешествии.
Но я молчу, потому что я ничего не видел.
Оставьте меня и дайте спокойно смотреть –
на зеленые деревья.
Тогда, быть может, покой наполнит мою душу.
Тогда, быть может, проснется моя душа,
И я проснусь, и во мне забьется интенсивная жизнь.
[Даниил Хармс. 2 августа 1937 года]
Наткнулся у Алана Милна на сборник детских стихотворений (как выяснилось, очень известный), который называется «When we were very young» и там вдруг оказалось столько свободы и радости от освоения мира, действительно детской, что даже давно погребённые под завалами житейского опыта осколки души, будто бы вновь немножко зашевелились.
———
Джон
Гуляет
В резиновых
Сапогах,
Джон
Гуляет
В длинном
Плаще
И в клеёнчатой
Шляпе,
На зависть
Папе.
Он домой
Не хочет.
Вообще.
———
Джон
Гуляет
В резиновых
Сапогах,
Джон
Гуляет
В длинном
Плаще
И в клеёнчатой
Шляпе,
На зависть
Папе.
Он домой
Не хочет.
Вообще.
Структура всякой картины подразумевает рамку, функция которой фокусировать наше внимание на образе, вовлекать нас внутрь изображения и одновременно указывать на невозможность войти в него. Рамка создаёт напряжение неучастия: когда зритель смотрит на балет, его мышцы немного напрягаются вместе с мышцами танцора, но тело сковано недоступностью сцены. Эта ситуация открывает сознанию путь внутрь картины, ибо теперь, уже почти не ограниченное теснотой тела, оно способно выключить весь остальной мир, поддаться гипнозу изображения. Происходит микроскопический метемпсихоз (или вчувствование, если пользоваться языком Гердера).
• Восхищение
#барт_фрагменты
• Восхищение
#барт_фрагменты
вообще конечно
Структура всякой картины подразумевает рамку, функция которой фокусировать наше внимание на образе, вовлекать нас внутрь изображения и одновременно указывать на невозможность войти в него. Рамка создаёт напряжение неучастия: когда зритель смотрит на балет…
[Кристоф Вильгельм Экерсберг. Вид через дверь на бегущие фигуры. 1845]
Совершенный пример того, как работает рамка. Вы теряете изначальную позицию телесного зрителя, оказываетесь внутри комнаты. Пропорции этого пространства ясно очерчены перспективным рисунком плитки на полу. Перед собой вы видите дверной проём, который создаёт картину внутри картины. То есть, находясь уже в виртуальном пространстве, зритель вовлекается в движение улицы. И наконец вы встречаетесь с СОБЫТИЕМ: случилось что-то крайне необычное, что остаётся для вас неизвестным. Не видя источника интереса, вы, тем не менее, поддаётесь желанию сорваться с места вслед за толпой. Из-за того, что событие остаётся для нас пустым, то есть чистым символом события, сознание освобождается в своём вовлечении в картину ещё сильнее и в тоже самое время ещё сильнее тяготится невозможностью заглянуть за угол. Напряжение неучастия усиливается.
Вы оказываетесь зачарованы произошедшим гораздо интенсивнее, чем толпа. Эти люди поддаются движению и потому снимают скованность своих тел, разрывают рамку. Мы же полностью подчинены напряжению неучастия, нам интересно, что там произошло, но мы не можем двинуться даже внутри художественного пространства, где, казалось бы, уже нет тела, мешающего нам это сделать.
Открытый горизонт подавляет взгляд, так как нет точки приложения внимания. Горизонт открыт всему, но как только в нём появляется рамка, мир тут же становится ограничен, система отношений между вещами становится обозримой (даже если цель нашего внимания оказывается за пределами рамки) и сознание начинает связывать элементы внутри неё, начинает производить интенцию внимания, то есть делать вас соучастником этих вещей.
• Восхищение
#барт_фрагменты
Совершенный пример того, как работает рамка. Вы теряете изначальную позицию телесного зрителя, оказываетесь внутри комнаты. Пропорции этого пространства ясно очерчены перспективным рисунком плитки на полу. Перед собой вы видите дверной проём, который создаёт картину внутри картины. То есть, находясь уже в виртуальном пространстве, зритель вовлекается в движение улицы. И наконец вы встречаетесь с СОБЫТИЕМ: случилось что-то крайне необычное, что остаётся для вас неизвестным. Не видя источника интереса, вы, тем не менее, поддаётесь желанию сорваться с места вслед за толпой. Из-за того, что событие остаётся для нас пустым, то есть чистым символом события, сознание освобождается в своём вовлечении в картину ещё сильнее и в тоже самое время ещё сильнее тяготится невозможностью заглянуть за угол. Напряжение неучастия усиливается.
Вы оказываетесь зачарованы произошедшим гораздо интенсивнее, чем толпа. Эти люди поддаются движению и потому снимают скованность своих тел, разрывают рамку. Мы же полностью подчинены напряжению неучастия, нам интересно, что там произошло, но мы не можем двинуться даже внутри художественного пространства, где, казалось бы, уже нет тела, мешающего нам это сделать.
Открытый горизонт подавляет взгляд, так как нет точки приложения внимания. Горизонт открыт всему, но как только в нём появляется рамка, мир тут же становится ограничен, система отношений между вещами становится обозримой (даже если цель нашего внимания оказывается за пределами рамки) и сознание начинает связывать элементы внутри неё, начинает производить интенцию внимания, то есть делать вас соучастником этих вещей.
• Восхищение
#барт_фрагменты
вообще конечно
[Кристоф Вильгельм Экерсберг. Вид через дверь на бегущие фигуры. 1845] Совершенный пример того, как работает рамка. Вы теряете изначальную позицию телесного зрителя, оказываетесь внутри комнаты. Пропорции этого пространства ясно очерчены перспективным рисунком…
Так Вертер влюбляется в Шарлотту. В первых письмах он постоянно наблюдает за природой и тоскует о своей безвременно почившей первой любви («Ах, почему не стало подруги моей юности! Почему мне было суждено узнать ее!»). То есть на момент встречи с Лоттой он уже давно вынашивает в себе смутный любовный фантазм, имеет сценарий для своего чувства. Всё, что остаётся сделать — это заключить его в пределы рамки, сосредоточить внимание на том, что ждало своего часа за закрытыми кулисами сцены.
Напряжение неучастия для Вертера воплощается в его желании СЛУЧАЙНО оказаться рядом, задеть возлюбленную ненароком, приблизиться, чтобы ощутить вибрацию её тела, разорвать рамку картины. И в то же самое время он скован в этом желании, как общими нормами приличия, так и конкретными семейными обстоятельствами («"Только смотрите не влюбитесь!" — подхватила кузина. "А почему?" — спросил я. "Она уже просватана за очень хорошего человека"»).
Балансирование на границе этой картины запускает для Вертера тонкую игру страданий и удовольствий. Его тянет к Лотте и в то же время он сам пытается остановить себя («Постараюсь поскорей увидеть эту женщину, впрочем, если подумать, пожалуй, лучше избегать этого» (пер. Н. Касаткиной)).
• Восхищение
#барт_фрагменты
Напряжение неучастия для Вертера воплощается в его желании СЛУЧАЙНО оказаться рядом, задеть возлюбленную ненароком, приблизиться, чтобы ощутить вибрацию её тела, разорвать рамку картины. И в то же самое время он скован в этом желании, как общими нормами приличия, так и конкретными семейными обстоятельствами («"Только смотрите не влюбитесь!" — подхватила кузина. "А почему?" — спросил я. "Она уже просватана за очень хорошего человека"»).
Балансирование на границе этой картины запускает для Вертера тонкую игру страданий и удовольствий. Его тянет к Лотте и в то же время он сам пытается остановить себя («Постараюсь поскорей увидеть эту женщину, впрочем, если подумать, пожалуй, лучше избегать этого» (пер. Н. Касаткиной)).
• Восхищение
#барт_фрагменты
Это чтение Барта настолько медленное, что Ад Маргинем уже успели переиздать книгу.
Почивший в бозе журнал Esquire так и не успел выпустить правила жизни Владимира Мономаха, хотя это единственные правила жизни, которые там вообще были нужны. Поэтому вот вам 30 наставлений от архонта земли русской:
> имей душу чистую и непорочную, тело худое, беседу короткую;
> ешь и пей без шума великого;
> беседуй без лукавства, а побольше разумей;
> с непутевыми женщинами не беседуй и избегай их;
> не уклоняйся учить увлекающихся властью;
> ни во что не ставь всеобщий почет;
> лишаемый — не мсти, ненавидимый — люби, гонимый — терпи, хулимый — молчи, умертви грех;
> как и господь наш показал нам победу над врагами, так тремя делами добрыми и нужно избавляться от них и побеждать их: покаянием, слезами и милостынею;
> Бога ради, не ленитесь, молю вас;
> если вам бог смягчит сердце, пролейте слезы о грехах своих, говоря: «Как блудницу, разбойника и мытаря помиловал ты, так и нас, грешных, помилуй»;
> если можете, поклонитесь до земли, если вас занеможится, то трижды;
> если на коне едучи не будет у вас никакого дела и если других молитв не умеете сказать, то «Господи помилуй» взывайте беспрестанно втайне; ибо эта молитва всех лучше, — нежели думать безлепицу, ездя;
> старых чтите, как отца, а молодых как братьев;
> всего же более убогих не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите и подавайте сироте;
> вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека;
> ни правого, ни виновного не убивайте и не повелевайте убить его;
> гордости не имейте в сердце и уме, но скажите: смертны мы, сегодня живы, а завтра в гробу, всё это, что ты нам дал, не наше, но твоё, поручил нам это на немного дней;
> не пропустите человека, не поприветствовав его, и доброе слово ему молвите;
> в доме своём не ленитесь, но за всем сами наблюдайте;
> больного навестите, покойника проводите, ибо все мы смертны;
> где остановитесь, напоите и накормите нищего;
> более всего чтите гостя, простолюдин ли, или знатный, или посол;
> жену свою любите, но не давайте ей власти над собой;
> что умеете хорошо, то не забывайте, а чего не умеете — тому учитесь, как отец мой, дома сидя, знал пять языков;
> пусть не застанет вас солнце в постели;
> увидев солнце, с радостью прославь бога и скажи: «Просвети очи мои, Христе боже, давший мне свет твой прекрасный»;
> и ещё скажи: «Господи, прибавь мне год к году, чтобы впредь, в остальных грехах своих покаявшись, исправил жизнь свою»;
> спанье в полдень назначено богом, по этому установлению почивают ведь и зверь, и птица, и люди;
> все мы тленны, и потому помышляй, как бы не предстать перед страшным судьею, не покаявшись и не помирившись между собою;
> страх божий имейте превыше всего.
> имей душу чистую и непорочную, тело худое, беседу короткую;
> ешь и пей без шума великого;
> беседуй без лукавства, а побольше разумей;
> с непутевыми женщинами не беседуй и избегай их;
> не уклоняйся учить увлекающихся властью;
> ни во что не ставь всеобщий почет;
> лишаемый — не мсти, ненавидимый — люби, гонимый — терпи, хулимый — молчи, умертви грех;
> как и господь наш показал нам победу над врагами, так тремя делами добрыми и нужно избавляться от них и побеждать их: покаянием, слезами и милостынею;
> Бога ради, не ленитесь, молю вас;
> если вам бог смягчит сердце, пролейте слезы о грехах своих, говоря: «Как блудницу, разбойника и мытаря помиловал ты, так и нас, грешных, помилуй»;
> если можете, поклонитесь до земли, если вас занеможится, то трижды;
> если на коне едучи не будет у вас никакого дела и если других молитв не умеете сказать, то «Господи помилуй» взывайте беспрестанно втайне; ибо эта молитва всех лучше, — нежели думать безлепицу, ездя;
> старых чтите, как отца, а молодых как братьев;
> всего же более убогих не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите и подавайте сироте;
> вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека;
> ни правого, ни виновного не убивайте и не повелевайте убить его;
> гордости не имейте в сердце и уме, но скажите: смертны мы, сегодня живы, а завтра в гробу, всё это, что ты нам дал, не наше, но твоё, поручил нам это на немного дней;
> не пропустите человека, не поприветствовав его, и доброе слово ему молвите;
> в доме своём не ленитесь, но за всем сами наблюдайте;
> больного навестите, покойника проводите, ибо все мы смертны;
> где остановитесь, напоите и накормите нищего;
> более всего чтите гостя, простолюдин ли, или знатный, или посол;
> жену свою любите, но не давайте ей власти над собой;
> что умеете хорошо, то не забывайте, а чего не умеете — тому учитесь, как отец мой, дома сидя, знал пять языков;
> пусть не застанет вас солнце в постели;
> увидев солнце, с радостью прославь бога и скажи: «Просвети очи мои, Христе боже, давший мне свет твой прекрасный»;
> и ещё скажи: «Господи, прибавь мне год к году, чтобы впредь, в остальных грехах своих покаявшись, исправил жизнь свою»;
> спанье в полдень назначено богом, по этому установлению почивают ведь и зверь, и птица, и люди;
> все мы тленны, и потому помышляй, как бы не предстать перед страшным судьею, не покаявшись и не помирившись между собою;
> страх божий имейте превыше всего.
Forwarded from Antibarbari HSE (ИМ)
В пищевых правилах пифагорейцев всегда подчеркивается запрет на рыбу. Порфирий (V.P. 45.) пишет, что «следует воздерживаться и от … морской ласточки (τρίγλη, вероятно, барабульки) и морской крапивы (ядовитого морского моллюска), и почти всех других морских животных». Диоген Лаэотский тоже сообщает (8. I. 19), что Пифагор запретил есть красного пагля (ἐρυθῖνος), чернохвостую обладу (μελάνουρος), и все ту же морскую ласточку-барабульку. Чуть ниже он поясняет (8. 1. 33), что Пифагор считал, будто невозможно добиться ритуальной чистоты без ряда практик, в т.ч. без воздержания от паглей и чернохвостых облад. Поэтому, продолжает он, не следует, «касаться рыб, считающихся священными: ибо не должно богам и людям отводить одни и те же вещи, так же, как свободным и рабам». Последнее вызывает вопросы, так как неясно, все ли рыбы священны или только некоторые.
К разряду ἱερὸς ἰχθύς у греков, вероятно, относились рыбы, обитающие в священных источниках и посвященные богам. Таковыми, например, считались рыбы из священного источника Аретузы в Сиракузах или из священного источника Аполлона в Мирах Ликийских. Через них божество сообщало свою волю. Понятно, что таких глашатаев божественной истины, несмотря на их упитанность и привлекательность, есть все-таки неблагочестиво. Интересно, что и дельфин, которого древние греки считали рыбой и «царем морей», относился к ἱερὸς ἰχθύς. По легенде дельфины изначально были людьми, которые были превращены Дионисом в рыб. Этим, в частности, объясняется их дружелюбие к людям. Таким образом, их промысел приравнивался не только к покушению на «божественное добро», но и к каннибализму.
Но вернемся к Пифагору. Если верить Ямвлиху, то воздержание пифагорейцев от чернохвостой облады могло быть обусловлено тем, что она «принадлежит хтоническим богам» (VP, 24, 109), а значит, связана со смертью. Можно предположить, что Пифагор рекомендовал отказаться от употребления в пищу всех видов рыб. Плутарх в «Застольных беседах» предполагает, какими резонами мог бы руководствоваться Пифагор: 1) из уважения к молчанию, соблюдаемому рыбой (Quaest. Conv., 8, 8, 727е), а молчание – одна из пифагорейских добродетелей; 2) Пифагор перенял этот запрет от египетских жрецов, которые не ели ни рыбы, ни даже соли, видя в морской стихии и во всём, что с нею связано, враждебное себе начало (8, 8, 129b-c); 3) Пифагор отказывался от рыбы из чувства справедливости: неблагочестиво убивать то, что не причиняет человеку вреда (ведь рыба вредит меньше мыши, поскольку не претендует на человеческие ресурсы). Желание же есть рыбу он считал ни чем иным, как проявлением распущенного чревоугодия (8,8,130a-b). А человеку должно быть умеренным и благочестивым.
К разряду ἱερὸς ἰχθύς у греков, вероятно, относились рыбы, обитающие в священных источниках и посвященные богам. Таковыми, например, считались рыбы из священного источника Аретузы в Сиракузах или из священного источника Аполлона в Мирах Ликийских. Через них божество сообщало свою волю. Понятно, что таких глашатаев божественной истины, несмотря на их упитанность и привлекательность, есть все-таки неблагочестиво. Интересно, что и дельфин, которого древние греки считали рыбой и «царем морей», относился к ἱερὸς ἰχθύς. По легенде дельфины изначально были людьми, которые были превращены Дионисом в рыб. Этим, в частности, объясняется их дружелюбие к людям. Таким образом, их промысел приравнивался не только к покушению на «божественное добро», но и к каннибализму.
Но вернемся к Пифагору. Если верить Ямвлиху, то воздержание пифагорейцев от чернохвостой облады могло быть обусловлено тем, что она «принадлежит хтоническим богам» (VP, 24, 109), а значит, связана со смертью. Можно предположить, что Пифагор рекомендовал отказаться от употребления в пищу всех видов рыб. Плутарх в «Застольных беседах» предполагает, какими резонами мог бы руководствоваться Пифагор: 1) из уважения к молчанию, соблюдаемому рыбой (Quaest. Conv., 8, 8, 727е), а молчание – одна из пифагорейских добродетелей; 2) Пифагор перенял этот запрет от египетских жрецов, которые не ели ни рыбы, ни даже соли, видя в морской стихии и во всём, что с нею связано, враждебное себе начало (8, 8, 129b-c); 3) Пифагор отказывался от рыбы из чувства справедливости: неблагочестиво убивать то, что не причиняет человеку вреда (ведь рыба вредит меньше мыши, поскольку не претендует на человеческие ресурсы). Желание же есть рыбу он считал ни чем иным, как проявлением распущенного чревоугодия (8,8,130a-b). А человеку должно быть умеренным и благочестивым.