Опять великие гуманисты из Твиттера начали воспроизводить троп «начитаются люди религиозных книжек и потом идут убивать», будто с 20-х годов им так и не отменили подписку на газету «Безбожник».

Интересно, какие религиозные книжки так любили читать французские просветители, ставившие выше всего разум и рациональность, что потом у них гильотина работала в три смены? Или сколько цивилизации и прогресса принесла секуляризованная либеральная Европа всем колонизированным народам, которые почему-то радостей этого прогресса с ней делить не хотели? Или как так вышло, что общество, считавшее себя самым свободным и демократичным вдруг создало систему плантаторского рабства настолько эксплуататорскую и жестокую, какую ни один средневековый человек и помыслить себе не мог? Или, может, прочие прогрессивные идеологии, утверждавшие, что религия — это опиум для народа, и по чистому совпадению построившие вдруг такие концлагеря, уморившие столько народа и развязавшие такие войны, что по сравнению с ними самый темный исламский фундаментализм кажется детской игрой?

Религия не является источником насилия, но напротив, это ответ на него, механизм, призванный это насилие обуздать, придать ему хоть какие-то устойчивые формы, вытеснить его в зону сакрального. Там, где сакральное неустойчиво, насилие раз проявившись, больше не может остановиться, заражая и втягивая в свой круг всё большее количество людей. История нововременного секуляризма полна иллюстраций к этой мысли.

Тут, кстати, вспомнили, что даже первым арабским террористом-смертником оказалась женщина из христианской семьи, состоявшая в национал-социалистической партии. Это в какую категорию насилия нужно записать?

Забавно, что считается, будто бы люди никогда в мировой истории не трудились так много, как в викторианскую эпоху, но Чарльз Дарвин умудрился всю эту трудовую этику проигнорировать, работал всего по четыре часа в день и на собственную эффективность как-то не жаловался.

—
«После утренней прогулки и завтрака Дарвин был в своем кабинете к восьми и работал ровно полтора часа. В девять тридцать он начинал читать утреннюю почту и писать письма. Даун находился достаточно далеко от Лондона, чтобы не ждать случайных посетителей, но достаточно близко, чтобы утренняя почта могла доходить до корреспондентов и коллег в городе всего за несколько часов. В десять тридцать Дарвин возвращался к более серьезной работе, иногда переходя для этого в вольер для птиц, оранжерею или в одну из других построек, где он проводил свои эксперименты. К полудню он объявлял: «На сегодня я хорошо поработал», и отправлялся в долгую прогулку по Сандуолку — по тропе, которую он проложил вскоре после покупки Даун-хауса. [...] Через час или чуть больше Дарвин возвращался, обедал и снова отвечал на письма. В три он уходил подремать; через час вставал, снова гулял по Сандуолку, затем оставался работать в своем кабинете до пяти тридцати, после чего присоединялся к своей жене Эмме и остальной семье за ​​ужином. В таком режиме он написал девятнадцать книг, в том числе справочники, посвященные вьющимся растениям, ракушкам и прочим объектам, в том числе скандальное «Происхождение человека» и «Происхождение видов» — вероятно, самую известную книгу в истории науки, которая до сих пор влияет на то, как мы думаем о природе и самих себе.

[...] Жизнь Дарвина вращалась вокруг науки. Еще со студенческих лет Дарвин посвятил себя научному коллекционированию, исследованиям и, в конце концов, теоретическим изысканиям. Он и Эмма уехали из Лондона, чтобы иметь больше места для воспитания семьи и больше места — во всех смыслах этого слова — для науки. Даун-Хаус дал ему достаточно места для лабораторий и оранжерей, а сельская местность дала тишину и покой, необходимые для работы. Однако его дни не кажутся нам очень занятыми. Время, которое мы классифицируем как «рабочее», состоит из трех периодов по девяносто минут. Если бы он был профессором в университете сегодня, его бы не взяли в штат. Если бы он работал в компании, его бы уволили в течение недели».
(Alex Soojung-Kim Pang. Rest. 2016)

Природа настолько очистилась, что в этот канал вернулся Ролан Барт. Кажется, с ещё более эзотерическими комментариями, чем раньше.

Откуда берётся дереализация? Влюблённый всегда существует в естественной оппозиции к миру, ибо мир требует подчинения общим правилам, требует участия субъекта в игре властных иерархий. Любовь же, как воображаемое, всегда формируется вокруг двоицы — Я и ТЫ, это переживание предельной субъектности через взгляд Другого, ведь только ОН, как волшебное зеркало, может сосредоточить на вас своё абсолютное внимание, каждый ваш жест сделать неповторимым, только он может превратить вас в почти священный идол (почти, потому что в ответ от вас требуется стать одержимым слугой). Для мира здесь почти не остаётся места, даже когда я гуляю по улице и вижу Колюша, он оказывается важен мне лишь потому, что я могу, хотя бы в своей фантазии, поделиться уникальным впечатлением с тем Другим, кто в этот момент будто бы находится рядом.

Мир, в той степени, в которой он является языком, не терпит ничего уникального и пытается втиснуть влюблённого в устойчивый стереотип, сделать все его переживания адекватными языку, то есть представить безумие влюблённого, как что-то нормальное, что, разумеется, тут же вызывает резкое отторжение, чувство будто его репрессируют. Для этого не требуется прикладывать слишком много усилий, эго, вошедшее во вкус — хрупкая вещь. В мире влюблённого всё, что направлено не на тебя, направлено против тебя: любое правило или попытка описания сокращают значимость твоей субъектности и уникальность твоего переживания.

• Дереальность
#барт_фрагменты

Барта тревожит тенденция вытеснения любовного дискурса из социального порядка. Зона интимных переживаний, очерченная когда-то Руссо, вдруг становится проницаемой для социального мышления. Пространство Я и ТЫ размывается и становится местом идеологической борьбы. Сожрав весь мир, идеология устремляется к телу и дальше, внутрь самого Я, политизируя интимное. Так любовный дискурс заменяется дискурсом социальным (в том числе и отсюда в языке сегодня возникают все эти странноватые формулировки: партнёрство, родитель 1/2, трансгендерные местоимения и т.д.).

Романтическое в любви отторгается и осуждается как безответственность перед лицом общества, а человек и рад сдать этот бастион, ведь чувство беззащитности, которое открывается влюблённому, обычно сопровождается болью сращивания с чужой субъектностью. Средний уровень истончается, остаётся только Я и ОБЩЕЕ, ситуаций, в которых можно было бы сказать МЫ, становится всё меньше.

По этой же схеме, кстати, происходит и вытеснение человека из современной политики. С одной стороны постоянно утверждается идея человеческого индивидуализма (от практики «заботы о себе», слогана «моё тело — моё дело», и до самого основания модерна, откуда всё ещё слышится «cogito ergo sum»), но с другой, участие в общем деле будто бы нормализует, репрессирует субъектность, в котором личное Я подменяется на политическое МЫ. В итоге получается, что это МЫ переносится с практик совместной на практики общей жизни, то есть той воображаемой общности, к которой причисляет себя субъект, будь то нация, государство или же человечество. То есть такой жизни, в которой существовать можно лишь символически. В этом отношении романтическая любовь — это, вероятно, последнее, что противостоит массовой де/политизации.

• Дереальность
#барт_фрагменты

Двигаться хорошо с запасом большой тишины в душе; например, путешествовать. Тогда все кажется ярко, осмысленно, все укладывается в хороший результат.
Но и «сидеть на месте» хорошо только с запасом большого движения в душе. Кант всю жизнь сидел но у него было в душе столько движения, что от «сидения» его двинулись миры

(Розанов. Уединённое)

Почему-то кажется, что в тот день Лаура взглянула на Петрарку именно так.

—
И заодно напоминаю про свой канал с картинками. Там их скопилось уже довольно.