Где «вещи»? А вещей-то и нет. В противопоставлении субъекта и мира вещь потерялась, закатилась под шкаф. Речь Барта тут же соскальзывает к «ребяческой изнанке». Но как же так, а разве все те мириады предметов, что суетятся вокруг нас — это не вещи?

Мир существует как совокупность предметов (букв. того, что предстоит перед нами), но не вещей. Так obiectus отличается от res, а Gegenstand от Ding. Будучи всего лишь организованной материей, не имеющей самодостаточной сущности, предмет легко становится проводником человеческой субъектности, вещь же возникает только там, где в отрыве от опыта и ценностей этого субъекта, она будто бы не теряет собственной цели.

«Единственную вещь, которую я от тебя имею, — это маленькая прядь твоих волос, которую я храню как святыню». Но это «Я» вдруг по нелепому случаю погибает на дуэли, и вся святость пущена по ветру, нет больше того, кто мог бы ощутить её присутствие.

• Дереальность
#барт_фрагменты

Любовный дискурс выключен из социального пространства, он находится на изнанке светского, так как признаёт только единичную захваченность Другим. Чувства человека, влюблённого одновременно во многих, ощущаются фальшивыми, как и бесконтрольный промискуитет, который уже больше фетиш, социальная практика, чем любовь.

Вообще, романтическая влюблённость никогда не была так почитаема и важна, как в эпоху торжества либерального индивидуализма: ни в далёкие времена господства родовых связей, ни в современном мире массовых идеологий. Никогда личным связям между мужчиной и женщиной не отводилось так много внимания в культуре и, видимо, вместе со смертью либерального субъекта, ещё долго не будет.

• Докучные
#барт_фрагменты

Старые цитаты в новом контексте.

Если человек, знакомый с этими старыми правилами относительно звуков или обучающий им, произнесет вопреки грамматике слово homo без придыхания в первом слоге, то люди возмутятся больше, чем в том случае, если, вопреки заповедям Твоим, он, человек, будет ненавидеть человека. 

(блж. Августин. Исповедь. XVIII, 29).

Этот «дневник резонансов» хорошо освоил Джойс, когда подсунул Леопольду Блуму утреннюю корреспонденцию. В ней главный герой обнаружил письмо для своей жены, ничем не примечательное кроме одной маленькой детали — написания имени адресата.

Открытка и два письма на полу в прихожей. Он, наклонившись, поднял. Миссис Мэрион Блум. Стремительный ритм сердца резко упал. Дерзкий почерк. Миссис Мэрион.

Обращение «миссис Мэрион» означает, что пренебрегая формальным обращением «миссис Леопольд Блум», автор этого письма обращается к чужой жене как к свободной женщине. Ничтожное событие, которое с каждой секундой резонирует в душе героя всё сильнее. Сначала дерзким становится почерк, потом ему кажутся странными ответы Молли, потом внутри начинается истерика. Джойс мог бы развернуть это переживание в длинный монолог или скандал, но он этого не делает, потому что отказывается от роли Другого, который должен драматически оформить эту ревность. Вместо этого он показывает как устроен дневник резонансов влюблённого — в нём мало понятного. Мысли об измене вторгаются в текст случайно, Леопольд всё время соскальзывает в них. Вот он думает о своей дочери и в ту же секунду вдруг:

Сожаление и потерянность, нарастая, смутной волной расползались вниз по спине. Да, случится. Помешать. Бесполезно: что сделаешь! Девичьи губы, нежные, легкие. Случится то же. Он чувствовал, как волна потерянности охватывает его. Бесполезно тут что-то делать. Губы целуют, целующие, целуемые. Женские губы, полные, клейкие.

Блум не способен складно описать любовную драму, которую он раздул из одной крохотной детали, а Джойс продолжает не вмешиваться. Со стороны подобная подозрительность любому показалась бы глупостью. Так, пытаясь описать причину своей ревности, нам часто в процессе проговаривания становится понятна её ничтожность, хотя невысказанной она казалась совершенно обоснованной. Язык становится способом остранения собственной субъективности.

• Драма
#барт_фрагменты

И об искусстве сносок.

Настоящий-то судья должен знать, кого подвести под закон, кого нет. Если всех нас под закон подводить, так никто прав не будет, потому мы на каждом шагу закон переступаем. И тебя, и меня, и его, надо всех в Сибирь сослать. Выходит, что под закон-то всякого подводить нельзя, а надо знать кого.

— Островский. «Пучина».

Таганский районный суд города М.
оштрафовал кинокомпанию N.
на 1 млн рублей
из-за показа сериала с нетрадиционным выражением чувств.
При анализе сериала суд «учёл классификацию поцелуев», согласно которой поцелуи бывают социальные и чувственные.
Последние делятся на:
— поцелуи ласки
— поцелуи нежности
— поцелуи уважения
— поцелуи любви
— поцелуи смерти
— поцелуи вечности
— поцелуи мира
— поцелуи войны
— поцелуи белого яда
— поцелуи, оставляющие след алой помады
— поцелуи тугие и душные
— поцелуи пустые воздушные
— поцелуи волшебные,
пробуждающие от вечного сна
— поцелуи беспечные
— поцелуи звонкие как струна
— поцелуи стоп небесного императора
— поцелуи стоп нефритового императора
— поцелуи стоп драконьего императора
— поцелуи, указывающие дорогу во тьме
— поцелуи на какой-то космической высоте
— поцелуи засекреченные
— поцелуи никем не замеченные
— поцелуи онтологические
— поцелуи хонтологические
— поцелуи с простудой
— поцелуи с извинениями за недомытую посуду
— поцелуи в священной роще
— поцелуи незыблемой мощи
— поцелуи испанские
— поцелуи британские
— поцелуи германские
— поцелуи русские
— поцелуи французские
— когда язык вводится в рот и вращается во рту партнёра;
— когда во рту партнёра введенный язык
начинает скользить по нёбу;
— когда язык скользит по зубам и заходит партнёру за щеку;
— когда посасывание губы партнёра
заканчивается коротким введением языка в рот,
и язык во рту совершает небольшой поворот;
К ним также можно добавить поцелуи:
— изысканные
— царские
— жалящие
— жалеющие
— колюще-режущие
(как видите, подзаконными актами классификация поцелуев разработана досконально)
— поцелуи там, где больше всего щекотно
— поцелуи без любви, но приятные и комфортные
— поцелуи, после которых ничего непонятно
— поцелуи, после которых вполне вероятно
забеременеть
— поцелуи школьников
— поцелуи покойников отправляющие в последний путь
— поцелуи любовников
— поцелуи ещё какие-нибудь
— поцелуи чёрные алхимические
— поцелуи бессовестно-империалистические
— поцелуи Петра
— поцелуи Иуды
— поцелуи разбитой судьбы
— поцелуи страшные, как приближение чёрной зубастой дыры
— поцелуи на ясном русском морозе
— поцелуи не бегу из окна паровоза
— поцелуи кристаллические
— поцелуи механические
— прочие поцелуи неорганические
— поцелуи злата
— поцелуи серебра
— поцелуи порождающие возникновение
какого-то нового, неведомого вещества
свойства его непонятны,
оно блестит и излучает свет
период полураспада одного поцелуя
составляет
примерно
440 лет

Леонид Каминский. 1985

Хайдеггер пишет, что слово bin [„есмь“, первое лицо единственного числа от глагола „быть“] ближайшим образом связано с bei [„близ“, „возле“]». Комментируя эту этимологию из «Бытия и времени», один из наиболее увлечённых переводчиков Хайдеггера — Франсуа Федье добавляет, что неслучайно немецкое beide, «оба», оказывается так близкородственно bei, «вблизи» («Голос Друга», пер. О. Седаковой).

Любить, как известно, необходимо ближнего, того, кто есть и стоит напротив тебя. Не мифического беженца, символическую женщину, идейного коммуниста или абстрактного русского, с которыми у нас не просто нет никакой физической «близи», нас нет как тех самых «двоих», «обоих». В современном языке «другой» всегда коллективен, его попросту не существует в той мировоззренческой парадигме, в которой возможны любовь и дружба. В безумном вихре идеологий, многие как-то легко позабыли, что между любовью к человеку и любовью к человечеству пролегает отнюдь не количественная, но онтологическая разница. И две эти категории не просто сосуществуют, они взаимоисключают друг друга.

Это, как обычно, хорошо заметил Достоевский в знаменитом месте из «Братьев Карамазовых»:

Это точь-в-точь как рассказывал мне, давно уже впрочем, один доктор, — заметил старец. — Человек был уже пожилой и бесспорно умный. Он говорил так же откровенно, как вы, хотя и шутя, но скорбно шутя; я, говорит, люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных лиц. В мечтах я нередко, говорит, доходил до страстных помыслов о служении человечеству и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если б это вдруг как-нибудь потребовалось, а между тем я двух дней не в состоянии прожить ни с кем в одной комнате, о чем знаю из опыта.

Любовь и дружба исчезают там, где возможность личного общения с другими и участия в их жизни, заменяется идеей субъектного безразмерного коллектива, будто бы обладающего собственными желанием и волей, как то: нация, класс, раса, цивилизация и т.д.

Исчезает это всё потому, что быть с кем-то «вблизи» — дело бесконечно трудное и не может распространятся на людей, которые присутствуют в нашей жизни лишь символически. Толстой хорошо замечает это в своих дневниках:

Любить? Всех любить и всегда любить нельзя — не осилишь. Разумеется, это хорошо бы. Но это невозможно, как невозможно не спать. И тот, кто точно любил, знает, и чем сильнее он любил, знает, что этого нельзя. Не достанет внимания. Чтоб полюбить, надо вникнуть в чужую душу. А это труд, для к[оторого] нужны силы. А когда их нет, не надо притворяться. Не надо, не вникнув в душу чужую, уверять себя, что я люблю его. Это ложь. Не надо тоже и слегка принять участие в нем, возненавидеть его врагов (это бывает самая обычная форма поверхностной любви). (3 апреля. 1892)

Тут важна последняя мысль: не дружить с кем-то, а дружить против кого-то. Такое поверхностное участие в жизни другого — самая благодатная почва, чтобы коллективизировать человеческий образ и прийти к признанию того, что в общественных отношениях нет никаких иных связей, кроме идеологических.

Поэтому сегодня многим кажется, что призыв «любить ближнего» — это какая-то бытовая, практическая мораль, которая существует где-то в очереди в поликлинике или по дороге на работу в набитом вагоне метро. Но это ложь. Любовь к ближнему в первую очередь открывает совершенно иную перспективу на понятие политической жизни, и в особенности на понятие государства, которое в этом взгляде перестаёт быть монополией на насилие, но, как пишет Аристотель в самом начале «Политики», становится своего рода общением или соучастием (κoινωνία). То есть собранием людей, готовых присутствовать в жизни друг друга. В этом смысле в современном мире вообще не существует никакой политики, кроме разве что местной.

Десять лет назад не стало Григория Дашевского.

«Центральная идея Гроссмана, что высшая ценность в мире — это вспышки человечности, которые случаются вопреки нечеловеческой силе, уничтожающей в людях человеческое, эта его идея — совершенно античная по духу. «Невидимая сила жала на него. Только люди, не испытавшие на себе подобную силу, способны удивляться тем, кто покоряется ей. Люди, познавшие на себе эту силу, удивляются другому — способности вспыхнуть хоть на миг, хоть одному гневно сорвавшемуся слову, робкому, быстрому жесту протеста». Вот эту идею современная культурная публика и считает наивной. Ненаивной, глубокой, беспощадно трезвой нам кажется другая идея — если уж ты угодил в систему зла, то есть практически в любую систему, то нечего дергаться: никакую человечность тут не сохранишь. Или ты вне любых систем, или станешь монстром, никуда не денешься. «Вот она, правда о мире и человеке! Ах, как глубоко!» — говорим мы про всякую книгу, которая заново подтверждает эту идею. И у местных кумиров — Сорокина и Пелевина, и у какого-нибудь модного переводного автора, вроде француза Литтелла, сочинившего претенциозную пародию на роман Гроссмана,— мы ценим именно эту тотальность и безысходность и даже Шаламова ухитряемся перетолковать в таком же духе. Коготок увяз, всей птичке пропасть — вот высшая мудрость. Не пропасть птичка может только одним способом — быть одной, быть невозможным одиноким ястребом из стихов Бродского. В реальности такой взгляд на вещи означает, что человек беспрекословно служит системе — государственной, частной, большой, малой, какой угодно — и одновременно ощущает себя ни в чем не увязшей, парящей надо всеми птичкой. Сознанию, опьяненному и угаром пассивного слияния с системой, и своим мнимым надмирным одиночеством, и в реальности не видны единственно интересные люди — стоящий на своем вопреки среде судья или врач. Этому сознанию, конечно, должен казаться наивным и банальным трезвый, ясный, не магический и не пьянящий ни в одном элементе роман Гроссмана, где человек всегда часть системы — армии, лагеря, института, редакции и т. д., но без его согласия человеческое в нем неуничтожимо».

Из рецензии на роман «Жизнь и судьба», 2012

Грехи Исаака Ньютона в девятнадцать лет.

И о происхождении видов.

Узнал, что пузырьки на воде во время дождя называются бубули.

Всё-таки прав был Эжен Ионеско, когда сказал, «что в истории, и особенно в современной истории, невозможно ничего понять без демонологии». (Welt am Sonntag, Sep 2. 1979).

Давно замечено, что характер современного зла изменился. Оно размягчилось, стало тягучим и вязким, как нефть. Теперь это зло невидимых институтов и массовых идеологий, оно не выступает против нас напрямую, но постоянно адаптируется и медленно пропитывает условия нашего существования, неслышно выдавливая из человека всё человеческое.

Это зло стало видимым еще в ХХ веке (и городские массы, и нефть появились примерно в одно и то же время), но сейчас наше положение стало заметно хуже. Даже война, которую некоторые из философов приветствовали как способ встречи с наиболее осязаемым и явным из зол, теперь с трудом открывает человеку путь к раскрытости коллективной экзистенции, противостоящей смерти. Есть что-то действительно жуткое в том, что современный человек лишён даже возможности достойно умереть от настоящего зла, лично вступить в неравный бой с дьяволом. Зло сверхъестественное или хтоническое вызывает сакральный трепет, зло человеческое часто требует чувства уважения и равенства к своему врагу. Погибая от руки чудовища, и для вас, и для всех вокруг граница между человеческим и чудовищным очевидна. Но погибая от удушья в липкой и вязкой жиже современности, вам перестаёт принадлежать даже собственная смерть, её присваивают себе охваченные безумием люди, вы становитесь социальным топливом в пожаре идеологической войны.

И хотя в этом году зло опять победило, я всё же остаюсь оптимистом. Ведь оптимизм — это не наивное представление о том, что в мире всё замечательно, но убежденность, что зло не вечно, и потому оно не способно окончательно разрушить нашу человечность. Что для спасения души и обновления мира у нас всегда остаётся надежда.

А с этим миром, к сожалению, всё ясно: он проклят до самого основания, здесь уже никого и ничего не жаль. С новым годом. Надеюсь, он будет последним.