Ну и традиционный новогодний Пришвин, на этот раз из 1937 года. Не дайте дураку вас обойти, успейте сказать своё.

31 Декабря. –9. Звездная пороша. Утром перебрался в Загорск встречать Новый год. По пути глядел на людей и чувствовал их огромное и беспризорное размножение. «Через сколько-то лет об этом беспризорном размножении будут говорить с такою же горечью утраты, как теперь говорят о девственных лесах. Ни войны, ни революции, ни учение Христа не остановят беспризорное размножение, хотя вот исходят из этого: остановит его нож хирурга». — «Это мнение трусов, а потому что как нет пределов девственных угодий для завоевания разума, так нет, конечно, пределов размножению: чем больше людей, тем сильнее движение вперед завоевания миров человеком».

Газетный язык и речи о счастливой стране и великом вожде стали похожи на склерозные сосуды: слова эти о счастье потеряли всякую гибкость, упругость...

Легенда о моем аресте наполнила весь Загорск. Она возникла из-за того, что после выборов я сел в свой автомобиль и со мной Илюша с ружьем: Илюшу приняли за охранника, а Машку мою за черного ворона.

Встретили Новый год под радио. И можно бы и не под радио, можно было просто пожелать хотя бы друг другу здоровья. Но мы держались радио из-за часов, думали, что дурак, произносящий тост, окончит речь до боя часов на башне и мы при двенадцатом ударе закроем радио и скажем свое. Но дурак забыл о часах и так бубнил, что мы не слыхали боя и, не доверяя своим часам, простояли в ожидании конца речи дурака 5 минут уже в новом году. Дурак для государственного дела оказался не так уж глуп: благодаря его речи мы забыли лично о своем и вынуждены были начать год выслушиванием пожеланий счастливому плаванию по каналу Москва— Волга, счастливой деятельности Верховному Совету и создателю его Сталину. Дурак-то умнее нас умных оказался: не мы одни, а миллионы людей под речь его пропустили бой часов их личного счастья. Поняв ошибку через 5 минут в Новом году, мы несмело и растерянно пожелали друг другу здоровья. А о счастье и вовсе забыли: дурак нас обошел.

Юнг говорил своим пациентам, что не знает как помочь им, но внутри у них есть человек, которому два миллиона лет, и он знает, что делать. Мой человек предлагает мне накладывать в тарелку побольше салатика.

Опять не могу заснуть и вспоминаю что значит сон у Хармса. Думаю над тем, что он часто делает героями своих сценок не живых и полнокровных людей, но их символические формы. Вот, например, есть у него зарисовка под названием «Скасска». «Жил-был один человек, звали его Семёнов». Собственно человеческого в этом персонаже одно только имя. «Пошёл однажды Семёнов гулять и потерял носовой платок». За одной потерей сразу же следует вторая: «Семёнов начал искать носовой платок и потерял шапку, начал шапку искать и потерял куртку. Начал куртку искать и потерял сапоги». Все эти потери кажутся подчинёнными какой-то неотвратимой и скрытой от нас логике. Семёнов этой логике подчиняться, конечно, не хочет и приходит к разумному выводу: «Ну этак всё растеряешь. Пойду лучше домой. Пошёл Семёнов домой и заблудился». Здесь мышление, которое посредством языка стремится «опредметить» всё, до чего оно только сумеет дотянуться, перекидывается с бытовых предметов на сами категории мышления. Если раньше Семёнов терял вещи, то теперь он потерял ориентацию в пространстве. Последняя потеря — это уже окончательная утрата сознания, мышление схлопывается и выходит из состояния бодрствования: «Сел Семёнов на камушек и заснул». Сон здесь равнозначен смерти. Ясно, что Семёнов себя уже никогда не найдёт.

Таков человек символических форм, оторванный от материальности и почти целиком захваченный собственным языком. Однажды начав своё мышление, он уже не может остановиться, весь мир становится его мышлением, и сам он почти превращается в мысль. Любой логический принцип должен дойти до самого конца, до своего полного исчерпания.

Но человек должен быть больше, чем мысль и на противостоянии его «осмыслению» построены многие хармсовские тексты. Как, например, «Сон дразнит человека», где главный герой Марков (тоже всего лишь имя) мучается от того, что он стал символической формой и не может ни заснуть, то есть избавиться от мышления, ни стать частью неосмысленного мира, в котором вещи способны доставлять чисто физиологическую радость:

Марков снял сапоги и, вздохнув, лег на диван. Ему хотелось спать, но, как только он закрывал глаза, желание спать моментально проходило. Марков открывал глаза и тянулся рукой за книгой. Но сон опять налетал на него, и, не дотянувшись до книги, Марков ложился и снова закрывал глаза. Но лишь только глаза закрывались, сон улетал опять, и сознание становилось таким ясным, что Марков мог в уме решать алгебраические задачи на уравнения с двумя неизвестными. Долго мучился Марков, не зная, что ему делать: спать или бодрствовать? Наконец, измучившись и возненавидев самого себя и свою комнату, Марков надел пальто и шляпу, взял в руку трость и вышел на улицу. Свежий ветерок успокоил Маркова, ему стало радостнее на душе и захотелось вернуться обратно к себе в комнату. Войдя в свою комнату, он почувствовал в теле приятную усталость и захотел спать. Но только он лег на диван и закрыл глаза, — сон моментально испарился. С бешенством вскочил Марков с дивана и без шапки и без пальто помчался по направлению к Таврическому саду.

Чтобы во всей свежести, неожиданно, не так, как вы сами знаете и привыкли, а проще, непосредственнее представить вам то новое, небывалое, что оно принесло, я разберу с вами несколько отрывков из богослужебных текстов, самую малость их, и то в сокращениях.
Большинство стихир образуют соединение рядом помещенных ветхозаветных и новозаветных представлений. С положениями старого мира, неопалимой купиной, исходом Израиля из Египта, отроками в печи огненной, Ионой во чреве китовом и так далее сопоставляются положения нового, например, представления о зачатии Богородицы и о воскресении Христове.
В этом частом, почти постоянном совмещении старина старого, новизна нового и их разница выступают особенно отчетливо.
В целом множестве стихов непорочное материнство Марии сравнивается с переходом иудеями Красного моря. Например, в стихе «В мори Чермнем неискусобрачные невесты образ написася иногда» говорится: «Море по прошествии Израилеве пребысть непроходно, непорочная по рождестве Еммануилеве пребысть нетленна». То есть море после перехода Израиля стало снова непроходимо, а дева, родив Господа, осталась нетронутой. Какого рода происшествия поставлены тут в параллель? Оба события сверхъестественны, оба признаны одинаковым чудом. В чем же видели чудо эти разные времена, время древнейшее, первобытное, и время новое, послеримское, далеко подвинувшееся вперед?
В одном случае по велению народного вождя, патриарха Моисея и по взмаху его волшебного жезла расступается море, пропускает через себя целую народность, несметное, из сотен тысяч состоящее многолюдство, и когда проходит последний, опять смыкается, и покрывает, и топит преследователей-египтян. Зрелище в духе древности, стихия, послушная голосу волшебника, большие толпящиеся численности, как римские войска в походах, народ и вождь, вещи видимые и слышимые, оглушающие.
В другом случае девушка – обыкновенность, на которую древний мир не обратил бы внимания, – тайно и втихомолку дает жизнь младенцу, производит на свет жизнь, чудо жизни, жизнь всех, «Живота всех», как потом его называют. Ее роды незаконны не только с точки зрения книжников, как внебрачные. Они противоречат законам природы. Девушка рожает не в силу необходимости, а чудом, по вдохновению. Это то самое вдохновение, на котором Евангелие, противопоставляющее обыкновенности исключительность и будням праздник, хочет построить жизнь наперекор всякому принуждению.
Какого огромного значения перемена! Каким образом небу (потому что глазами неба надо это оценивать, перед лицом неба, в священной раме единственности все это совершается) – каким образом небу частное человеческое обстоятельство, с точки зрения древности ничтожное, стало равноценно целому переселению народа?
Что-то сдвинулось в мире. Кончился Рим, власть количества, оружием вмененная обязанность жить всей поголовностью, всем населением. Вожди и народы отошли в прошлое. (кн.2 ч.13 гл.14)

Эта цитата из Доктора Живаго про Рождество тоже немного подзатёрлась, но повторить её не будет лишним. Как напоминание о том, что взгляд человека всегда должен искать удивления и чуда, которое одно лишь способно сдвинуть мир с колеи исторической необходимости, вырвать его из царства количества, а нас из обязанности быть продолжением воли вождей и народов.

Имеет мир сей ночи свои, и их немало. Сегодня свою душу Господу отдал Алексей Навальный. К тому безграничному потоку слов, что были и будут сказаны о нём, могу добавить только одно: для меня Алексей навсегда будет примером того, что даже в самые тёмные времена достоинство в человеке неуничтожимо.

Очертить границы этого достоинства довольно сложно, ибо оно равносильно проявлению человеческого вообще. Говоря, что Навальный — настоящий человек, мы будто бы что-то понимаем о нём, и в то же время смущаемся сказанной тавтологии. О человечности говорить трудно, присутствуя как настроение, как харизма, она подразумевается и ощущается, но всегда остаётся невысказанной. Желая внести во всю эту смуту хоть какие-то ясные критерии, многие начинают думать, будто для того, чтобы считаться человеком, достаточно быть двуногим и беспёрым существом с плоскими ногтями, а всё остальное к этому прилагается само собой. Это, конечно, большое заблуждение, человек — трудное и редкое существо, и его нелегко найти даже с фонарём при свете солнца.

Люди никогда не бывают ограничены только своей биологией. Конечно, верно, что человек рождён для того, чтобы жить, но призван он не для жизни, а для поступков. Жизнь как процесс подразумевает рутинное поведение, удовлетворение зова своих инстинктов, реагирование на среду. Поступок же творит событие, а это не всё, что происходит само собой, но напротив, то, что при нормальном течении жизни не должно было случиться, но всё-таки случилось. Событие — это место вокруг которого собирается человеческая история, место, откуда начинается новая нормальность. Это всегда такое происшествие, которое прерывает рутинные процессы и поведение, ускользает от предыдущих обобщений нашего опыта, ставит нас лицом к лицу с чем-то по-настоящему новым. Только в мире, где нет поступков, возможны верные предсказания.

Все социальные и политические структуры современности устроены так, что они поощряют вечный круговорот рутинных процедур и ненавидят поступки. Нам говорят, что мировые процессы движутся по своей неотвратимой, чаще всего недоступной простому обывателю, логике, под всякое своеобразие жизни требуют подвести соответствующую законодательную базу, больше всего в современном обществе ценятся институты, которые будут работать сами собой, никак не завися от людей и времени.

В мире, из которого планомерно вытесняется всё человеческое, Навальный остается человеком в полном смысле этого слова, ибо его присутствие всегда нарушает привычный ход вещей. Причём делает это так, что во всех его поступках оказывается видна его личность, а не идеология, организация или даже общность, которыми можно было бы объяснить решения Алексея. Даже не соглашаясь с мировоззрением Навального, или считая его самого нелепым и безалаберным, как он любил говорить, «чуваком», его волю совершенно невозможно свести к какому-то внешнему источнику. Все идеологические разногласия меркнут в присутствии такой человечности.

Я не единожды натыкался на обсуждения Навального, когда в одном и том же разговоре либералы упрекали его за национализм, националисты ненавидели за левачество, а леваки плевались от его либерализма. Плох тот человек, которому комфортно в пределах своей идеологии, Навальный не помещался никуда. Для того, чтобы свести его личность к какому-то простому идеологическому обобщению, требуется много усилий и болезненно вывихнутое сознание.

Этой харизмы многие боялись и избегали, называли её вождистской, видели в ней препятствие для формирования устойчивых институтов. И думаю, что были правы. Институты — это правила, они фиксируют жизнь в застывших формах, закрепощают её. Всё, что создавал Алексей развалилось без него почти сразу, потому что держалось на его живой воле. Сложность тут, однако, в том, что только такая воля и может быть по-настоящему политической, только такое присутствие человечности в публичной сфере и способно стать паллиативом против господства инструментальной власти бюрократов. Выставляя свое достоинство во всепроникающий свет публичности, каждый поступок находит отклик в виде ответного поступка, а не символической реакции в социальных сетях. Поступок требует сообщества равных. К сожалению, современная социальная структура устроена так, что оказавшись под давлением чьей-то воли, от неё очень легко ускользнуть и спрятаться. Поэтому Навальный не смог найти для себя равных людей, которые смогли бы стать настоящим источником власти, ибо власть никогда не бывает принадлежностью одного человека, она принадлежит группе и существует лишь до тех пор, пока эта группа держится вместе. Многие люди оказались согласны на то, чтобы выбрать Алексея Навального своим представителем, но людей равных ему, которые смогли бы сделать тот же выбор, что и он, рядом с ним не оказалось.

Вижу как многие крутят воображаемым пальцем у виска, чуть ли не упрекая Навального в глупости. «Знал, что с ним будет, мог бы уехать и спасти свою жизнь».
Если вы так думаете, тогда вы не поняли ничего. Свобода не сводится к бесконечному разнообразию выбора. Для того, чтобы всерьез быть свободным, прежде всех вещей, всех полагающихся вам прав и даже прежде вашей собственной жизни, вы обязаны сделать выбор в пользу самой этой свободы. «Для того, кто не умеет умирать, жизнь в любом случае рабство», писал Сенека, и знал, что немногие из людей способны на этот выбор. Поэтому возвращение Навального в Россию так всех и восхитило. При всей очевидной самоубийственности, он всё равно сделал выбор в пользу того, без чего не мыслит себя свободным, что искренне считает своим — в пользу России. Это поступок, от которого невозможно отмахнуться.

Трагичность судьбы неотменима. Смерть ждёт всех, это не страшно, страшно, что как бы достойно вы не жили, умереть достойно вам не дадут. Вся эта бюрократическая многоножка погружает вас в свою непроницаемую слизь, изолирует, перекладывает вас из одной институции в другую, опутывает нарушениями, законами, пока вы наконец не признаете, что у вас не осталось и нет ничего дороже жизни. Тогда-то угрожая вам насильственной расправой, она сможет бесконечно долго держать вас в бесконечном страхе. Алексей Навальный этого страха не признал и был убит, как будут убиты ещё многие. До самого конца он твердил, что сдаваться нельзя, что без вашего разрешения, человеческое в вас неуничтожимо и губ шевелящихся у вас не отнять.

А ещё сегодня умер великий русский фотограф Дмитрий Марков.

Ни в каком смысле Марков не похож на Навального кроме одного, той же самой всепоглощающей силы человеческого, которая никого не оставляла равнодушным. Дима тоже, и даже в большей степени, человек поступка, для него нет никого важнее ближнего. Сострадание его действительно спасало людей, потому что никогда не превращалось в самоуспокоение души через пустую жалостливость. Помогая беспризорникам, он сам становился беспризорником, помогая зависимым, сам проходил с ними их путь. Он действительно страдал вместе с ними. Это качество лучших из людей.

Вот так по капле утекает всё живое. Ещё один день прошёл. Мир выстоял, но уцелел не очень.

Всё так.