В предисловии книги «Пост-Европа» мой любимый китайский интеллектуал Юк Хуэй пишет следующее:
По понятным причинам, мне близки переживания Юка, однако я ответил для себя на многие вопросы относительно дома по-своему.
На мой взгляд, в пост-авраамической цивилизации, в иудео-христианской системе ценностей, дом — это некое место, где ты чувствуешь себя в безопасности. "Ma maison est ma forteresse," — эта присказка одинаково используется во французском, литовском, русском и других языках. И тут начинаются мои с Юком расхождения. В эмиграции тоже можно заземлиться. А дом может быть и не «родиной». Более того, «родина» может быть даже неким анти-домом.
У меня мало друзей-художников. Так вышло, что в моём ближайшем окружении в основном журналисты, гонзо-журналисты, инженеры, архитекторы, учёные, музыканты, повара, поэты и дизайнеры. Но одна из моих близких подруг — турецкая художница Аслы Чавушолу. Я познакомился с ней в период нашего двухлетнего проживания на Принцевых островах в Стамбуле. Пару недель назад, когда в момент моей поездки туда мы встретились в прибрежном баре Большого острова и взяли бутылку вина, он сказала мне: "Welcome home”.
Я удивился, насколько эта простая дружеская фраза попала в центр моего сердца, и понял, что за всю мою не самую короткую жизнь чувство дома впервые я обрел в эмиграции. И это были именно Принцевы острова.
Несмотря на бюрократические приключения, сопровождающие мигранта на каждом шагу, несмотря на культурные различия, я впервые за 34 года почувствовал себя в безопасности, а с ней пришло и ощущение дома. Поэтому я стараюсь возвращаться на Адалар хотя бы раз в несколько лет.
Я пришёл к выводу, что я не люблю Стамбул, потому что сложно любить необъятное. Им можно только пользоваться. А вот острова, маленькие, понятные и родные, останутся со мной до конца долгой и счастливой жизни. Именно сюда я могу приезжать с мыслями о доме, и это даёт некую опору.
Как может философия сегодня откликнуться на призыв к возвращению домой, который, по словам Новалиса, лежит в самой ее основе («философией движет тоска по дому»), но в то же время с начала ХХ века ставит ее под сомнение? Пытаясь ответить на вопрос о возвращении домой, я был вынужден столкнуться с самим собой, со своим собственным опытом постоянного странника и иммигранта: что означает Heimat, родина, для иммигранта вроде меня, которому вечно приходится адаптироваться к новой среде и учить новые языки? Я был вынужден сформулировать некоторые вещи, которые держал в уме, но не мог как следует артикулировать все эти годы.
По понятным причинам, мне близки переживания Юка, однако я ответил для себя на многие вопросы относительно дома по-своему.
На мой взгляд, в пост-авраамической цивилизации, в иудео-христианской системе ценностей, дом — это некое место, где ты чувствуешь себя в безопасности. "Ma maison est ma forteresse," — эта присказка одинаково используется во французском, литовском, русском и других языках. И тут начинаются мои с Юком расхождения. В эмиграции тоже можно заземлиться. А дом может быть и не «родиной». Более того, «родина» может быть даже неким анти-домом.
У меня мало друзей-художников. Так вышло, что в моём ближайшем окружении в основном журналисты, гонзо-журналисты, инженеры, архитекторы, учёные, музыканты, повара, поэты и дизайнеры. Но одна из моих близких подруг — турецкая художница Аслы Чавушолу. Я познакомился с ней в период нашего двухлетнего проживания на Принцевых островах в Стамбуле. Пару недель назад, когда в момент моей поездки туда мы встретились в прибрежном баре Большого острова и взяли бутылку вина, он сказала мне: "Welcome home”.
Я удивился, насколько эта простая дружеская фраза попала в центр моего сердца, и понял, что за всю мою не самую короткую жизнь чувство дома впервые я обрел в эмиграции. И это были именно Принцевы острова.
Несмотря на бюрократические приключения, сопровождающие мигранта на каждом шагу, несмотря на культурные различия, я впервые за 34 года почувствовал себя в безопасности, а с ней пришло и ощущение дома. Поэтому я стараюсь возвращаться на Адалар хотя бы раз в несколько лет.
Я пришёл к выводу, что я не люблю Стамбул, потому что сложно любить необъятное. Им можно только пользоваться. А вот острова, маленькие, понятные и родные, останутся со мной до конца долгой и счастливой жизни. Именно сюда я могу приезжать с мыслями о доме, и это даёт некую опору.
❤6❤🔥2
Паланик, Пелевин, Уэлш и Рю Мураками были той апокалиптической четверкой, которая формировала не только мой взгляд на жизнь в начале библейских нулевых: по всему пост-советскому пространству были раскиданы ребята в скейтерских ботинках, с пирсингом и томиком оранжевой серии. «Мисо-суп», впрочем, встречался не так часто, но я бы не назвал его вторым кругом погружения. Дредастые продавцы книжных магазинов, даже в Уфе, видя мои туннели, уточняли: «А вам какого Мураками, Харуки, или нормального?»
В мире вокруг не было Пелевина, там был Берроуз, наверно, но у них и в целом культура поглубже, что тут и говорить.
Вот с одной стороны, насколько мощным было мортидо этих творцов, но ведь именно оно позволило многим выжить среди бетонных заборов и луж грязи, привив синдромом главного героя. А некоторые ещё, хоть и не все, сумели не стать потом конформистами, то есть прививка была особенно хорошей. И если мы про главных героев говорим, то уж именно Мураками мы должны особенно много.
Спи, Рю.
В мире вокруг не было Пелевина, там был Берроуз, наверно, но у них и в целом культура поглубже, что тут и говорить.
Вот с одной стороны, насколько мощным было мортидо этих творцов, но ведь именно оно позволило многим выжить среди бетонных заборов и луж грязи, привив синдромом главного героя. А некоторые ещё, хоть и не все, сумели не стать потом конформистами, то есть прививка была особенно хорошей. И если мы про главных героев говорим, то уж именно Мураками мы должны особенно много.
Спи, Рю.
❤9❤🔥3👻1