Я какое-то время совершенно без рефлексии хейтил мрачняк и хтонь в искусстве. Потом на фоне накопившихся вопросов окружающих уже к моему искусству и причинам его яркости и праздничности начал рефлексировать, и даже написал хороший пост на эту тему.

Но есть важное дополнение. Очень важное. Я считаю, что грязь, пыль, серость, а также всякие проволоки, ржавые гвозди, волосы (прости меня, Кирилл Савченков!) и прочие материалы, которые нужно ну очень сильно апсайклить — это привилегия богатых людей, преимущественно олд мани. Ну, окей, не само искусство является привилегией, а наслаждение им.

Иногда я прихожу в галерею, вижу пень, на который намотан забор «рабица» и думаю: да вы охренели. Я каждый день в своём пубертате чапал по грязи мимо такого забора в школу или подъезд с друзьями, ненавидел его, выбрался подальше от него на лазурку, а вы его в галерею мне притащили.

Тем, кто рос в семейном шато между Йером и Тулоном, поближе к горам или к воде, конечно, такое интересно смотреть. У них три имени, а в жизни было мало неэстетичных пейзажей, разве что железнодорожные вокзалы Парижа да Марселя. Которым по уровню хтони очень далеко до российской глубинки. А зачем этой фигнёй в Восточной Европе восторгаются, я вообще не понимаю, там вроде и дворян-то особо нет.

Моё яркое искусство — антибуржуазно. Я насмотрелся на лужи грязи, обрамлённые серыми хрущёвками, и я их не люблю, я по ним не скучаю. Получайте новое рококо, неон и буйство цвета.

I mean.

Как будто неудобно совсем уж молчать и игнорировать то, что происходит на Венецианской биеннале.

Я анархист. Мне нравится, когда с грохотом рушатся большие институции. Пусть расцветают тысячи маленьких институций.