— Милая девушка, — неожиданно сказал Остап, — продайте мне этот стул. Он мне очень нравится. Только вы с вашим женским чутьем могли выбрать такую художественную вещь. Продайте, девочка, я вам дам семь рублей.

— Хамите, парниша, — лукаво сказала Эллочка.

— Хо-хо, — втолковывал Остап.

«С ней нужно действовать на обмен», — решил он.

— Вы знаете, сейчас в Европе и в лучших домах Филадельфии возобновили старинную моду — разливать чай через ситечко. Необычайно эффектно и очень элегантно.

Эллочка насторожилась.

— У меня как раз знакомый дипломат приехал из Вены и привез в подарок. Забавная вещь.

— Должно быть, знаменито, — заинтересовалась Эллочка.

— Ого! Хо-хо! Давайте обменяемся. Вы мне стул, а я вам ситечко. Хотите?

И Остап вынул из кармана маленькое позолоченное ситечко.

Солнце каталось в ситечке, как яйцо. По потолку сигали зайчики. Неожиданно осветился темный угол комнаты. На Эллочку вещь произвела такое же неотразимое впечатление, какое производит старая банка из-под консервов на людоеда Мумбо-Юмбо. В таких случаях людоед кричит полным голосом, Эллочка же тихо застонала.

— Хо-хо!

Не дав ей опомниться, Остап положил ситечко на стол, взял стул и, узнав у очаровательной женщины адрес мужа, галантно раскланялся.

Так, надеюсь, что ты жив и здоров. Ну или хотя бы жив.

Абсолютно до фонаря, как твои литературные дела. Надежда на другое.

Надеюсь, что книги избавились от этого идиотского пластика, в который заматывают романы, научпоп, нон-фикшен, отчего в книжных магазинах чувствуешь себя будто в очереди на регистрацию в самолет, среди людей, чьи чемоданы также закутаны в пленку. Абсолютная глупость. Почему все эти великовозрастные мальчики и девочки считают, что, заглянув в книгу, человек сойдет с ума и по примеру Марка Чепмена начнет отстреливать наших Джонов Леннонов? Не сказал бы, что Леннонов очень много у нас. На момент, когда пишу это письмо, ты и сам знаешь, больше вреда на законодательном уровне у нас наделано спортсменами, а вовсе не литераторами и не литературой. Может, этих ребят затягивать пленкой и не показывать нигде? Что за странная книжная порнография, в чем прикол этой инициативы? Хочется верить, что у вас с этим разобрались.

Надеюсь, что метка 18+ исчезла или ей оклеили все подряд, потому что нужно поступать последовательно: если уж ставить на все, что этой метки заслуживает, то уж в будущем, стоит предположить, закон пошел еще дальше. Ею оклеены дома, люди, ей заклеены рты взрослых и детей, непритязательные пейзажи, на полустанках окна поездов закрываются ширмами с этой меткой, дети могут выходить на улицу только с повязкой на глазах и в наушниках, где непрерывно проигрываются песни из советских мультфильмов. Удивительным образом книги виноваты, если кто‑то пробует наркотики первый раз. Не полицейский, крышующий наркоторговца, — а именно книги. И в самоубийствах виноваты, конечно, книги, в которые заглянул подросток, да. Дома ребенка на руках носят, в школе полно друзей, понимающие педагоги, но внезапно попадается книга — и все, уже не спасти. В будущем, думаю, придумали еще какую‑нибудь интересную штуку — какой‑нибудь амбарный замок на книге с ограничением по возрасту, и замок этот открывается по анализу крови, определяющему биологический возраст. Вот.

Надеюсь, издателям дают по рукам, когда они исправляют классические произведения под какие‑то современные веяния или, неизвестно чем руководствуясь, лезут в классику со своими добренькими исправлениями. Ты знаешь, почему у меня так горит. Ты не забыл, как заглянул в книжку с детскими рассказами Льва Толстого и увидел в конце рассказа «Лев и собачка» слово «умер» вместо слова «издох». Если так пошло и дальше, думаю, к тому времени, когда ты прочитаешь это письмо, из «Неточки Незвановой», например, вымараны слова «******** [ублюдок]» и «сопля», чего совсем не хочется.

Надеюсь, толстые журналы еще живы каким‑то невероятным чудом и рассылаются в каждую библиотеку, что на расходы в библиотечные фонды выделяется больше денег. Ну а что? Ну а вдруг? Это письмо пишется 23 декабря. Говорят, под Новый год что ни пожелается…

Надеюсь, что это вот сетевое читательское движение, которое началось не так уж давно, похожее на революцию, не заглохло, а эволюционировало во что‑то такое, что и помыслить невозможно. Усилия людей, которые либо истово любят, либо ненавидят книги и авторов этих книг, не могут пропасть напрасно, не хочется в это верить, пускай, пускай, пускай это продолжается, развивается, распространяется. Наконец-то виден этот в прошлом скрытый нерв литературы — читательская реакция, которой еще лет двадцать назад позволяли только заглянуть в зал, где происходило некое литературное действо, разрешали только голосовать рублем и мычать (именно слегка мычать) в тряпочку.