Джеймс Джойс был прекрасным поэтом
***
Не огорчайся, что толпа тупиц
Вновь о тебе подхватит лживый крик;
Любимая, пусть мир твоих ресниц
Не омрачится ни на миг.
Несчастные, они не стоят слез,
Их жизнь, как вздох болотных вод, темна…
Будь гордой, что б услышать ни пришлось:
Отвергнувших — отвергни их сама.
Твое сердечко — мотылек,
Порхающий у губ моих, —
Несчастен, если одинок,
Блажен, прильнув ко мне на миг;
Все, чем на свете я богат, —
Мой хрупкий, мой бесценный клад!
Как в мягком гнездышке вьюрок
Свои сокровища хранит,
Так я, не ведая тревог,
Не чая будущих обид,
Вложил последний золотник —
В любовь, живущую лишь миг.
Хоть я уже, как Митридат,
Для жал твоих неуязвим,
Но вновь хочу врасплох быть взят
Безумным натиском твоим,
Чтоб в бедный, пресный мой язык
Яд нежности твоей проник.
Уж, кажется, я перерос
Игрушки вычурных похвал
И не могу принять всерьез
Певцов писклявых идеал;
Любовь хоть до небес воспой —
Но капля фальши есть в любой.
***
Не огорчайся, что толпа тупиц
Вновь о тебе подхватит лживый крик;
Любимая, пусть мир твоих ресниц
Не омрачится ни на миг.
Несчастные, они не стоят слез,
Их жизнь, как вздох болотных вод, темна…
Будь гордой, что б услышать ни пришлось:
Отвергнувших — отвергни их сама.
Твое сердечко — мотылек,
Порхающий у губ моих, —
Несчастен, если одинок,
Блажен, прильнув ко мне на миг;
Все, чем на свете я богат, —
Мой хрупкий, мой бесценный клад!
Как в мягком гнездышке вьюрок
Свои сокровища хранит,
Так я, не ведая тревог,
Не чая будущих обид,
Вложил последний золотник —
В любовь, живущую лишь миг.
Хоть я уже, как Митридат,
Для жал твоих неуязвим,
Но вновь хочу врасплох быть взят
Безумным натиском твоим,
Чтоб в бедный, пресный мой язык
Яд нежности твоей проник.
Уж, кажется, я перерос
Игрушки вычурных похвал
И не могу принять всерьез
Певцов писклявых идеал;
Любовь хоть до небес воспой —
Но капля фальши есть в любой.
Ниал Фергюсон «Великое вырождение. Как разрушаются институты и гибнут государства»
Ниал Фергюсон — британский историк. Многие его книги посвящены политическому и экономическому развитию Запада. Сразу скажу: на языке оригинала «Великое вырождение» вышло в 2012 году, потому наблюдения и прогнозы Фергюсона сейчас читаются как пророческие.
Великое вырождение — это остановка некогда процветающих стран Запада в развитии. Основными причинами данной тенденции Фергюсон видит государственный долг, неработоспособность законодательного регулирования и гражданское общество, потерявшееся между интересами государства и корпораций. В это же время верховенство права, способствующее экономическому развитию и приверженности политической морали, находится под угрозой трансформации в верховенство законников. Даже самые сложные государственные системы могут некоторое время функционировать без сбоев, при условии непрерывной адаптации за счёт обратной связи. В противном случае нарушение равновесия спровоцирует кризис. Один из подобных продолжается до сих пор. В этот момент Фергюсон обращается к теории Нассима Талеба и понятию «антихрупкость», как наилучшему итогу регулирования. Упадок институтов власти сильнее всего отражается на обществе. Фергюсон ярко иллюстрирует отсутсвие у людей веры в получение помощи от верхов, даже на местном уровне, рассказав об организации волонтерского движения для уборки мусора с побережья, где недавно поселился.
Часто возвращаясь к рассуждениям Адама Смита о государственном строе, Фергюсон подчеркивает насколько важно ставить вопросы о недавнем прошлом, настоящем и будущем открыто. Привлекать молодёжь и старшее поколение к решению насущных вопросов. Исследование Фергюсона на этот раз охватывает и страны Азии. На контрасте с ними бедственное положение Запада выглядит куда удручающе.
Ниал Фергюсон — британский историк. Многие его книги посвящены политическому и экономическому развитию Запада. Сразу скажу: на языке оригинала «Великое вырождение» вышло в 2012 году, потому наблюдения и прогнозы Фергюсона сейчас читаются как пророческие.
Великое вырождение — это остановка некогда процветающих стран Запада в развитии. Основными причинами данной тенденции Фергюсон видит государственный долг, неработоспособность законодательного регулирования и гражданское общество, потерявшееся между интересами государства и корпораций. В это же время верховенство права, способствующее экономическому развитию и приверженности политической морали, находится под угрозой трансформации в верховенство законников. Даже самые сложные государственные системы могут некоторое время функционировать без сбоев, при условии непрерывной адаптации за счёт обратной связи. В противном случае нарушение равновесия спровоцирует кризис. Один из подобных продолжается до сих пор. В этот момент Фергюсон обращается к теории Нассима Талеба и понятию «антихрупкость», как наилучшему итогу регулирования. Упадок институтов власти сильнее всего отражается на обществе. Фергюсон ярко иллюстрирует отсутсвие у людей веры в получение помощи от верхов, даже на местном уровне, рассказав об организации волонтерского движения для уборки мусора с побережья, где недавно поселился.
Часто возвращаясь к рассуждениям Адама Смита о государственном строе, Фергюсон подчеркивает насколько важно ставить вопросы о недавнем прошлом, настоящем и будущем открыто. Привлекать молодёжь и старшее поколение к решению насущных вопросов. Исследование Фергюсона на этот раз охватывает и страны Азии. На контрасте с ними бедственное положение Запада выглядит куда удручающе.
«Тысяча лет ирландской поэзии»
Мне очень нравится творчество ирландских поэтов и прозаиков. Культурное наследие этой страны восходит к кельтскому прошлому и берет начало в древнеирландских мифах и сагах. Поэтов почитали наравне с королями и жрецами-друидами, а их необычный взгляд на природу, мир, возвышенное и драматическое покорил Европу. Стоит отметить, что именно ирландские поэты принесли странам христианского мира рифму. Динамичное отражение находит в стихах столкновение христианской и языческой традиций, представленное как буря, стихийное бедствие, противостояние короля и монаха. Все изменилось с приходом английской экспансии и клановых междоусобиц. Место жрецов с глубокими и пророческими поэмами заняли барды, исполняющие хвалебные песни во славу своего вождя. В большинстве своём это были откровенно скучные и чрезмерно сатирические стихи. Английские завоеватели последовательно искореняли ирландскую культуру. После ухода в изгнание вождей, придворные барды остались без пропитания и были вынуждены скитаться по ярмаркам и трактирам. В это же время почти большая часть страны переходит на язык захватчиков. Казалось, с ирландской традицией покончено, но лишь на миг.
В 18 веке свой расцвет начинают городские и деревенские баллады на двух языках. Они затрагивали темы политики, эмиграции, любви, службы и семьи, а привязчивая мелодия облетала всю страну. Соединить музыкальный фольклор с древнеирландской литературой удалось Томасу Муру, собравшему большой цикл патриотических стихов. А его «Вечерний звон» (!) в переводе Козлова стал русской народной песней. Во второй половине 19 века национальный подъем проявляется в возникновении тайных обществ, призванных возродить ирландский язык. Одним из ярких представителей того времени стал Уильям Йетс, новатор стиля «кельтских сумерек» и учитель самого Джойса. О Джойсе поэте говорят крайне мало, предпочитая «Улисса», однако его произведения крайне оригинальны и изящны, как примеры подлинного лиризма.
После провозглашения независимости Ирландии, стихотворные пьесы продолжали поддерживать мотивы и заветы Йетса, получившего Нобелевскую премию. Ирландия подарила миру много талантливых писателей до последнего верных своим корням и истории.
Мне очень нравится творчество ирландских поэтов и прозаиков. Культурное наследие этой страны восходит к кельтскому прошлому и берет начало в древнеирландских мифах и сагах. Поэтов почитали наравне с королями и жрецами-друидами, а их необычный взгляд на природу, мир, возвышенное и драматическое покорил Европу. Стоит отметить, что именно ирландские поэты принесли странам христианского мира рифму. Динамичное отражение находит в стихах столкновение христианской и языческой традиций, представленное как буря, стихийное бедствие, противостояние короля и монаха. Все изменилось с приходом английской экспансии и клановых междоусобиц. Место жрецов с глубокими и пророческими поэмами заняли барды, исполняющие хвалебные песни во славу своего вождя. В большинстве своём это были откровенно скучные и чрезмерно сатирические стихи. Английские завоеватели последовательно искореняли ирландскую культуру. После ухода в изгнание вождей, придворные барды остались без пропитания и были вынуждены скитаться по ярмаркам и трактирам. В это же время почти большая часть страны переходит на язык захватчиков. Казалось, с ирландской традицией покончено, но лишь на миг.
В 18 веке свой расцвет начинают городские и деревенские баллады на двух языках. Они затрагивали темы политики, эмиграции, любви, службы и семьи, а привязчивая мелодия облетала всю страну. Соединить музыкальный фольклор с древнеирландской литературой удалось Томасу Муру, собравшему большой цикл патриотических стихов. А его «Вечерний звон» (!) в переводе Козлова стал русской народной песней. Во второй половине 19 века национальный подъем проявляется в возникновении тайных обществ, призванных возродить ирландский язык. Одним из ярких представителей того времени стал Уильям Йетс, новатор стиля «кельтских сумерек» и учитель самого Джойса. О Джойсе поэте говорят крайне мало, предпочитая «Улисса», однако его произведения крайне оригинальны и изящны, как примеры подлинного лиризма.
После провозглашения независимости Ирландии, стихотворные пьесы продолжали поддерживать мотивы и заветы Йетса, получившего Нобелевскую премию. Ирландия подарила миру много талантливых писателей до последнего верных своим корням и истории.
Моя страсть к искусству для вас уже не секрет, лисятки, и потому подготовила подборку книг, написанных известными художниками, где они предстают в новой ипостаси чутких писателей:
1. Винсент Ван Гог «Письма к брату Тео», «Письма к друзьям»;
2. Казимир Малевич «Чёрный квадрат»;
3. Сальвадор Дали «Дневник одного гения»;
4. Марк Шагал «Моя жизнь»;
5. Леонардо да Винчи «Сказки, легенды, притчи», «Суждения о науке и искусстве»;
6. Поль Гоген «Ноа Ноа»;
7. Василий Кандинский «Точка и линия на плоскости»;
8. Илья Репин «Далекое и близкое»;
9. «Поэзия Микеланджело»;
10. Пабло Пикассо «Желание, пойманное за хвост»;
11. Энди Уорхол «Философия Энди Уорхола», «Дневники 1976-1987»;
12. Данте Россетти «Баллады и сонеты».
1. Винсент Ван Гог «Письма к брату Тео», «Письма к друзьям»;
2. Казимир Малевич «Чёрный квадрат»;
3. Сальвадор Дали «Дневник одного гения»;
4. Марк Шагал «Моя жизнь»;
5. Леонардо да Винчи «Сказки, легенды, притчи», «Суждения о науке и искусстве»;
6. Поль Гоген «Ноа Ноа»;
7. Василий Кандинский «Точка и линия на плоскости»;
8. Илья Репин «Далекое и близкое»;
9. «Поэзия Микеланджело»;
10. Пабло Пикассо «Желание, пойманное за хвост»;
11. Энди Уорхол «Философия Энди Уорхола», «Дневники 1976-1987»;
12. Данте Россетти «Баллады и сонеты».
Джордж Оруэлл «Хорошие плохие книги»
Сборник небольших рассказов и эссе признанного мастера антиутопии. Героев Оруэлла из разных стран объединяет тягостное положение людей-невидимок для цивилизованного мира. Людей, оказавшихся на обочине жизни: приговорённых к смерти, обитающих в ночлежках, тюрьмах, бедных кварталах. Оруэлл не приверженец демонстрации ужасов реальной жизни через насилие. Он куда искуснее и его оружием становится откровенный снобизм общества по отношению к выходцам из рабочего класса. Потому многие из представленных рассказов вызвали в прессе скандал. И подливая масло в огонь, Оруэлл берётся за высший свет, политику и армию. Рассуждает об истинной, вредоносной силе патриотизма, лицемерии правосудия и классовом разделении Англии, где народ вынужден терпеть власть и богатеньких паразитов. Писатель не находит выхода из положения, представляя Англию, как хамелеона, меняющегося до неузнаваемости, но всегда остающегося самим собой.
В эссе о литературе и книгах также прослеживаются мотивы утопичности. Оруэлл видит основным импульсом к сочинительству — пропаганду, вокруг которой строится сюжет. Герои приключенческих романов более не вызывают восхищения и желания повторить их путь. Они потеряли индивидуальность, а их цели прогрессивность. Своё предпочтение автор отдаёт книгам Уэллса, отражающим реальные страхи современного общества и Свифта, как предсказателю политических коллизий. В целом сборник выдержан в манере Оруэлла, обличающей чудовищную несправедливость настоящего, интеллектуальный садизм голоса власти и надежды на появление сильной личности, противостоящей тирании.
Сборник небольших рассказов и эссе признанного мастера антиутопии. Героев Оруэлла из разных стран объединяет тягостное положение людей-невидимок для цивилизованного мира. Людей, оказавшихся на обочине жизни: приговорённых к смерти, обитающих в ночлежках, тюрьмах, бедных кварталах. Оруэлл не приверженец демонстрации ужасов реальной жизни через насилие. Он куда искуснее и его оружием становится откровенный снобизм общества по отношению к выходцам из рабочего класса. Потому многие из представленных рассказов вызвали в прессе скандал. И подливая масло в огонь, Оруэлл берётся за высший свет, политику и армию. Рассуждает об истинной, вредоносной силе патриотизма, лицемерии правосудия и классовом разделении Англии, где народ вынужден терпеть власть и богатеньких паразитов. Писатель не находит выхода из положения, представляя Англию, как хамелеона, меняющегося до неузнаваемости, но всегда остающегося самим собой.
В эссе о литературе и книгах также прослеживаются мотивы утопичности. Оруэлл видит основным импульсом к сочинительству — пропаганду, вокруг которой строится сюжет. Герои приключенческих романов более не вызывают восхищения и желания повторить их путь. Они потеряли индивидуальность, а их цели прогрессивность. Своё предпочтение автор отдаёт книгам Уэллса, отражающим реальные страхи современного общества и Свифта, как предсказателю политических коллизий. В целом сборник выдержан в манере Оруэлла, обличающей чудовищную несправедливость настоящего, интеллектуальный садизм голоса власти и надежды на появление сильной личности, противостоящей тирании.
👍1
Филип Зимбардо «Мужчина в отрыве. Игры, порно и потеря идентичности»
Наконец-то о мужчине говорят, как о личности и человеке, а не костюме с n-количеством социальных ролей. Правда и в этой ипостаси образ современного мужчины и подрастающего поколения почти достиг критической точки невозврата к полноценной жизни. Изменение гендерного распределения ролей подводит нас к пропасти, разделяющей мотивацию мужчины с ожиданиями от него общества. Подобно дамоклову мечу над мужчиной нависают традиционные представления о маскулинности, которым все сложнее соответствовать, что влечёт за собой потерю уважения среди собратьев и сокращает шансы на вступление в отношения с противоположным полом. В совокупности, накопленное недовольство собой и невозможность достигать поставленных целей подводят подростков и взрослых мужчин к чрезмерному увлечению компьютерными играми, как способу побега от реальности, и порно, предпочитая оргазм по требованию душевной близости. Зимбардо рисует весьма утопический образ мужчин западного общества: склонные к ожирению, наркотическим зависимостям, с отсутствием коммуникативных навыков и желания двигаться вперёд, завидев лишь малое препятствие.
Укоренению данной тенденции поспособствовали определённые факторы, начиная от школьной системы образования, влияния СМИ, технического прогресса, роста безработицы и заканчивая феминистскими движениями, вбившими клин в гендерные отношения. Последний фактор особенно интересен. Женщины настолько увлеклись борьбой за всевозможные права, что напрочь исключили из этого уравнения мужчин, продолжая считать, что им априори все дано государством. При этом большая часть женщин уже признаются, что с трудом совмещают заботу о детях с работой на высоких должностях, но неустанно вытесняют мужчин. В качестве решения Зимбардо видит восстановление баланса в отношениях полов, новый подход к воспитанию подрастающего поколения и попытки «договориться» с технологиями, дабы не погрязнуть в их сетях.
Наконец-то о мужчине говорят, как о личности и человеке, а не костюме с n-количеством социальных ролей. Правда и в этой ипостаси образ современного мужчины и подрастающего поколения почти достиг критической точки невозврата к полноценной жизни. Изменение гендерного распределения ролей подводит нас к пропасти, разделяющей мотивацию мужчины с ожиданиями от него общества. Подобно дамоклову мечу над мужчиной нависают традиционные представления о маскулинности, которым все сложнее соответствовать, что влечёт за собой потерю уважения среди собратьев и сокращает шансы на вступление в отношения с противоположным полом. В совокупности, накопленное недовольство собой и невозможность достигать поставленных целей подводят подростков и взрослых мужчин к чрезмерному увлечению компьютерными играми, как способу побега от реальности, и порно, предпочитая оргазм по требованию душевной близости. Зимбардо рисует весьма утопический образ мужчин западного общества: склонные к ожирению, наркотическим зависимостям, с отсутствием коммуникативных навыков и желания двигаться вперёд, завидев лишь малое препятствие.
Укоренению данной тенденции поспособствовали определённые факторы, начиная от школьной системы образования, влияния СМИ, технического прогресса, роста безработицы и заканчивая феминистскими движениями, вбившими клин в гендерные отношения. Последний фактор особенно интересен. Женщины настолько увлеклись борьбой за всевозможные права, что напрочь исключили из этого уравнения мужчин, продолжая считать, что им априори все дано государством. При этом большая часть женщин уже признаются, что с трудом совмещают заботу о детях с работой на высоких должностях, но неустанно вытесняют мужчин. В качестве решения Зимбардо видит восстановление баланса в отношениях полов, новый подход к воспитанию подрастающего поколения и попытки «договориться» с технологиями, дабы не погрязнуть в их сетях.
Мариша Пессл «Некоторые вопросы теории катастроф»
Мариша Пессл с триумфом ворвалась в литературный мир, благодаря интерактивному роману с элементами детектива — «Ночное кино» https://telegram.me/booksfox/389 Страсти вокруг книги не утихают до сих пор, а армия поклонников неустанно растёт. Неудивительно, что критики обратили взор на дебютный роман Пессл «Некоторые вопросы теории катастроф». Обратили и остались в восторге. Я же похвастаться подобным впечатлением не могу.
Для меня роман проходит под грифом «слишком». Слишком многостраничный, для довольно маленькой истории; слишком перенасыщен отсылками к существующим и вымышленным писателям; слишком по франзенски рефлексирующие герои и слишком открытый конец. О сюжете: шестнадцатилетняя Синь, начитанная и неприметная, переезжает с отцом в новый город, идёт в школу и заводит довольно тесное знакомство с эксцентричной учительницей Ханной. Через нее же попадает в круг школьников, мнящих себя элитой и аристократами. Тут же уютный мирок Синь подвергается всевозможным метаморфозам: изменение внешности, выпивка, вечеринки, папины поклонницы и псевдо глубокомысленные разговоры ни о чем, приведшие к катастрофе и, как минимум, одной разрушенной жизни.
Изрядно подустав от интеллектуальной прелюдии, читатель наконец добирается до убийства, место которому в завязке сюжета, а явно не в хвосте, и оказывается бессовестно брошен на дороге. Пессл, не ограничиваясь традиционным «налево пойдёшь..», предлагает полную свободу воли. И если в «Ночном кино» подобный подход выглядел весьма элегантно и завораживающе, здесь возникают сомнения о продуманности истории как таковой. «Некоторые вопросы» можно (и даже нужно) воспринимать как черновик и пробу пера перед «Ночным кино», где набравшись храбрости, Пессл отсекла все лишнее и привела в удобоваримую форму.
Мариша Пессл с триумфом ворвалась в литературный мир, благодаря интерактивному роману с элементами детектива — «Ночное кино» https://telegram.me/booksfox/389 Страсти вокруг книги не утихают до сих пор, а армия поклонников неустанно растёт. Неудивительно, что критики обратили взор на дебютный роман Пессл «Некоторые вопросы теории катастроф». Обратили и остались в восторге. Я же похвастаться подобным впечатлением не могу.
Для меня роман проходит под грифом «слишком». Слишком многостраничный, для довольно маленькой истории; слишком перенасыщен отсылками к существующим и вымышленным писателям; слишком по франзенски рефлексирующие герои и слишком открытый конец. О сюжете: шестнадцатилетняя Синь, начитанная и неприметная, переезжает с отцом в новый город, идёт в школу и заводит довольно тесное знакомство с эксцентричной учительницей Ханной. Через нее же попадает в круг школьников, мнящих себя элитой и аристократами. Тут же уютный мирок Синь подвергается всевозможным метаморфозам: изменение внешности, выпивка, вечеринки, папины поклонницы и псевдо глубокомысленные разговоры ни о чем, приведшие к катастрофе и, как минимум, одной разрушенной жизни.
Изрядно подустав от интеллектуальной прелюдии, читатель наконец добирается до убийства, место которому в завязке сюжета, а явно не в хвосте, и оказывается бессовестно брошен на дороге. Пессл, не ограничиваясь традиционным «налево пойдёшь..», предлагает полную свободу воли. И если в «Ночном кино» подобный подход выглядел весьма элегантно и завораживающе, здесь возникают сомнения о продуманности истории как таковой. «Некоторые вопросы» можно (и даже нужно) воспринимать как черновик и пробу пера перед «Ночным кино», где набравшись храбрости, Пессл отсекла все лишнее и привела в удобоваримую форму.
Провела небольшое исследование среди книжных интернет-магазинов и выяснила, что раньше других новинки появляются на http://my-shop.ru/
Например, «Рыжеволосая женщина» Памука и «История осады Лиссабона» Сарамаго уже на пути ко мне и скоро появятся на канале :)
Например, «Рыжеволосая женщина» Памука и «История осады Лиссабона» Сарамаго уже на пути ко мне и скоро появятся на канале :)
Фазиль Искандер «Кролики и удавы»
Философская сказка-причта заставит вас изрядно поломать голову в поисках ответа кто есть кто в этом искусном маскараде затеянном Искандером. Фантастический мир подчиняется давней традиции, где удавы поедают кроликов, а оные хоть и недовольны подобной расстановкой сил, но не думают роптать, ведь приём пищи проходит самым гуманным образом — с помощью гипноза. Сами общности отвечают всем признакам тоталитарного государства со страхом перед вождем, запретом свободомыслия и верой в светлое будущее, путь к которому прокладывается через предательство и доносы на собратьев.
Кажется, что подобный симбиоз терпимости вполне себе рецепт идеального общества, пока один из кроликов не поддаётся революционным настроениям, считая гипноз выдумкой. Восстание приводит к непредсказуемым и необратимым последствиям, а пострадавшими становятся сразу две стороны. Сатирическое произведение отсылает нас к рассказам Салтыкова-Щедрина и Оруэлла, где под масками животных прячутся реальные прототипы представителей политического строя страны, а извечное «раньше было лучше» продолжает передаваться из уст в уста.
Философская сказка-причта заставит вас изрядно поломать голову в поисках ответа кто есть кто в этом искусном маскараде затеянном Искандером. Фантастический мир подчиняется давней традиции, где удавы поедают кроликов, а оные хоть и недовольны подобной расстановкой сил, но не думают роптать, ведь приём пищи проходит самым гуманным образом — с помощью гипноза. Сами общности отвечают всем признакам тоталитарного государства со страхом перед вождем, запретом свободомыслия и верой в светлое будущее, путь к которому прокладывается через предательство и доносы на собратьев.
Кажется, что подобный симбиоз терпимости вполне себе рецепт идеального общества, пока один из кроликов не поддаётся революционным настроениям, считая гипноз выдумкой. Восстание приводит к непредсказуемым и необратимым последствиям, а пострадавшими становятся сразу две стороны. Сатирическое произведение отсылает нас к рассказам Салтыкова-Щедрина и Оруэлла, где под масками животных прячутся реальные прототипы представителей политического строя страны, а извечное «раньше было лучше» продолжает передаваться из уст в уста.
#читаюсейчас Эрик-Эмманюэль Шмитт «Улисс из Багдада»
Меня зовут Саад Саад, что по-арабски означает Надежда Надежда, а по-английски — Грустный Грустный. Иногда я Саад Надежда, иногда Саад Грустный, хотя в глазах большинства людей я — никто.
Закончив одно путешествие и начиная новое, я пишу эти страницы, чтобы снять с себя вину. Родившись в месте, где не надо было рождаться, я решил покинуть его. В поисках статуса беженца я менял одну личину за другой: я был мигрантом, нищим, правонарушителем, бездомным, бесправным, безработным, и единственный термин, который определяет меня сейчас, — это нелегал. Бездельник — это не про меня. Нахлебник — тоже. Жулик — ещё меньше. Нет, я нелегал. Я не принадлежу ни к одной нации, ни к стране, откуда бежал, ни к стране, к которой стремлюсь принадлежать, ещё меньше — к странам, которые я прошёл. Я нелегал. Всего лишь нелегал. Всюду нежданный. Везде чужой.
В иные дни мне кажется, что я чужд роду человеческому...
Меня зовут Саад Саад, но дальше это имя я, вероятно, не передам. Зажатый в двух квадратных метрах, к которым сводится моё временное жилище, я стыжусь размножаться и, таким образом, дать продолжение бедствию. К огорчению матери и отца, которые так праздновали моё прибытие на землю, я стану последним из Саадов. Последним из грустных или последним из тех, кто надеялся, — какая разница. Последним.
Меня зовут Саад Саад, что по-арабски означает Надежда Надежда, а по-английски — Грустный Грустный. Иногда я Саад Надежда, иногда Саад Грустный, хотя в глазах большинства людей я — никто.
Закончив одно путешествие и начиная новое, я пишу эти страницы, чтобы снять с себя вину. Родившись в месте, где не надо было рождаться, я решил покинуть его. В поисках статуса беженца я менял одну личину за другой: я был мигрантом, нищим, правонарушителем, бездомным, бесправным, безработным, и единственный термин, который определяет меня сейчас, — это нелегал. Бездельник — это не про меня. Нахлебник — тоже. Жулик — ещё меньше. Нет, я нелегал. Я не принадлежу ни к одной нации, ни к стране, откуда бежал, ни к стране, к которой стремлюсь принадлежать, ещё меньше — к странам, которые я прошёл. Я нелегал. Всего лишь нелегал. Всюду нежданный. Везде чужой.
В иные дни мне кажется, что я чужд роду человеческому...
Меня зовут Саад Саад, но дальше это имя я, вероятно, не передам. Зажатый в двух квадратных метрах, к которым сводится моё временное жилище, я стыжусь размножаться и, таким образом, дать продолжение бедствию. К огорчению матери и отца, которые так праздновали моё прибытие на землю, я стану последним из Саадов. Последним из грустных или последним из тех, кто надеялся, — какая разница. Последним.
Прошерстила список новинок, которые можно будет приобрести уже с 30 ноября на Международной ярмарке интеллектуальной литературы non/fiction http://www.kommersant.ru/doc/3144629 и вот чем моя библиотека точно пополнится:
1. Николай Байтов «Энциклопедия иллюзий»;
2. Ханья Янагихара «Маленькая жизнь»;
3. Ричард Форд «День независимости»;
4. Винфрид Зебальд «Кольца Сатурна»;
5. Генрих Гейне «Девушки и женщины Шекспира»;
6. Джон Урри «Офшоры»;
7. Антонен Арто «Ван Гог. Самоубитый обществом»;
8. Мишель Серр «Девочка с пальчик»;
9. Том Голд «Вы просто завидуете моему реактивному ранцу»;
10. Лиза Рэндалл «Темная материя и динозавры»;
11. «Азбучные истины. Большие чувства»;
12. «Трансфуристы. Избранные тексты».
1. Николай Байтов «Энциклопедия иллюзий»;
2. Ханья Янагихара «Маленькая жизнь»;
3. Ричард Форд «День независимости»;
4. Винфрид Зебальд «Кольца Сатурна»;
5. Генрих Гейне «Девушки и женщины Шекспира»;
6. Джон Урри «Офшоры»;
7. Антонен Арто «Ван Гог. Самоубитый обществом»;
8. Мишель Серр «Девочка с пальчик»;
9. Том Голд «Вы просто завидуете моему реактивному ранцу»;
10. Лиза Рэндалл «Темная материя и динозавры»;
11. «Азбучные истины. Большие чувства»;
12. «Трансфуристы. Избранные тексты».
Казимир Малевич «Чёрный квадрат»
Казимир Малевич один из ярких представителей русского авангарда и нового течения в искусстве — супрематизм. Его взгляды на творчество и развитие живописи были революционны, вызывали жаркие споры и стали мощным толчком к изменению подхода в восприятии искусства.
Малевич считал натурализм идеей дикаря. Это стремление к передаче видимого, но не создание новой формы воспитало наше сознание в ложном понимании искусства. Примитивное умение передать видимое на холсте называлось громким словом творчество. На этом фоне футуризм сыграл роль лакмусовой бумажки, открыв новое в современной жизни, отражая скорость развития, бесконечное движение, передовые технологии. В последствии, именно футуризм стал той лазейкой, через которую художники пришли к супрематизму, как началу новой культуры, беспредметному творчеству, где дикарь был наконец-то повержен. Полностью отказавшись от академизма и идеализации человеческих и природных форм, Малевич следовал по пути создания нового. Пути, на котором творчество новаторов было загнано на холодные чердаки, а на улицах встречало лишь брань и ругань.
Самые известные супрематические три квадрата (чёрный как знак экономии; красный как сигнал революции; белый как чистое действие) стали символом установления определенных мировоззрений и миростроений. Открыли Малевичу новую область мысли о соответствии цвета ощущению, которое вырабатывает художник. А само понятие искусства воспринимается им как момент полного покоя в котором прекращается всякая борьба за существование.
Казимир Малевич один из ярких представителей русского авангарда и нового течения в искусстве — супрематизм. Его взгляды на творчество и развитие живописи были революционны, вызывали жаркие споры и стали мощным толчком к изменению подхода в восприятии искусства.
Малевич считал натурализм идеей дикаря. Это стремление к передаче видимого, но не создание новой формы воспитало наше сознание в ложном понимании искусства. Примитивное умение передать видимое на холсте называлось громким словом творчество. На этом фоне футуризм сыграл роль лакмусовой бумажки, открыв новое в современной жизни, отражая скорость развития, бесконечное движение, передовые технологии. В последствии, именно футуризм стал той лазейкой, через которую художники пришли к супрематизму, как началу новой культуры, беспредметному творчеству, где дикарь был наконец-то повержен. Полностью отказавшись от академизма и идеализации человеческих и природных форм, Малевич следовал по пути создания нового. Пути, на котором творчество новаторов было загнано на холодные чердаки, а на улицах встречало лишь брань и ругань.
Самые известные супрематические три квадрата (чёрный как знак экономии; красный как сигнал революции; белый как чистое действие) стали символом установления определенных мировоззрений и миростроений. Открыли Малевичу новую область мысли о соответствии цвета ощущению, которое вырабатывает художник. А само понятие искусства воспринимается им как момент полного покоя в котором прекращается всякая борьба за существование.