Люк Пирсон «Хильда и тролль»
С Хильдой меня познакомила 6 летняя племянница. Как оказалось, с книжкой она не расстаётся уже несколько дней и уговорила родителей поставить в комнате палатку, потому что так живут искатели приключений.
Хильда из Скандинавии и тесное соседство с волшебными существами, вроде эльфов, морского духа, летающих пушистиков и великанов ее совсем не пугает, а наоборот, толкает исследовать ближайшие земли. Отправившись в горы рисовать, она встречает тролля. А дальше почти классический сюжет со спасением от чудовища принимает неожиданный поворот и вполне взрослую мораль, что вещи не всегда такие, какими кажутся на первый взгляд (да и справочники по троллям полезно дочитывать до конца).
Небольшая история с юмором, невероятно красивой рисовкой и умудрённым жизнью древесным человеком, который очень напоминает маленького Грута (и надеюсь появится в продолжении), цепляет своей простотой и ненавязчивыми элементами взросления.
С Хильдой меня познакомила 6 летняя племянница. Как оказалось, с книжкой она не расстаётся уже несколько дней и уговорила родителей поставить в комнате палатку, потому что так живут искатели приключений.
Хильда из Скандинавии и тесное соседство с волшебными существами, вроде эльфов, морского духа, летающих пушистиков и великанов ее совсем не пугает, а наоборот, толкает исследовать ближайшие земли. Отправившись в горы рисовать, она встречает тролля. А дальше почти классический сюжет со спасением от чудовища принимает неожиданный поворот и вполне взрослую мораль, что вещи не всегда такие, какими кажутся на первый взгляд (да и справочники по троллям полезно дочитывать до конца).
Небольшая история с юмором, невероятно красивой рисовкой и умудрённым жизнью древесным человеком, который очень напоминает маленького Грута (и надеюсь появится в продолжении), цепляет своей простотой и ненавязчивыми элементами взросления.
Дэвид Митчелл «Голодный дом»
Если вы видите особняк в проулке Слейд, у меня для вас две новости: хорошая — ваша душа особенная, а плохая — вы скоро ее лишитесь.
Раз в девять лет старинное поместье открывает свои двери избранным посетителям, после чего они бесследно пропадают. Да и само здание, по всем бумагам, было уничтожено ещё во время войны. Но стоит переступить порог в определённый день и беспощадная игра на границе миров будет запущена. Сценарий всегда один, а вот декорации подстраиваются под каждого гостя. И это, пожалуй, делает роман по-настоящему увлекательным.
Митчелл написал классическую страшилку про дом с привидениями, не пренебрегая известными клише, но на то они и клише, что даже спустя века наводят на читателя ужас, заставляют бегать мурашки и не выключать на ночь свет. Все это будет, но не от шорохов, скрипов и обезглавленных тётушек. Герои попадают в дом, идя на поводу у своих желаний, даже не подозревая, что являются необходимым винтиком для механизма, исполняющего мечту кого-то другого. Хотя интрига и раскручивается постепенно, утопать в догадках Митчелл не позволяет. Уже на середине раскладывая все по полочкам, как истинный садист, мол теперь ты все знаешь. Только знание это губительно и безысходностью отдаёт немыслимой.
Если вы видите особняк в проулке Слейд, у меня для вас две новости: хорошая — ваша душа особенная, а плохая — вы скоро ее лишитесь.
Раз в девять лет старинное поместье открывает свои двери избранным посетителям, после чего они бесследно пропадают. Да и само здание, по всем бумагам, было уничтожено ещё во время войны. Но стоит переступить порог в определённый день и беспощадная игра на границе миров будет запущена. Сценарий всегда один, а вот декорации подстраиваются под каждого гостя. И это, пожалуй, делает роман по-настоящему увлекательным.
Митчелл написал классическую страшилку про дом с привидениями, не пренебрегая известными клише, но на то они и клише, что даже спустя века наводят на читателя ужас, заставляют бегать мурашки и не выключать на ночь свет. Все это будет, но не от шорохов, скрипов и обезглавленных тётушек. Герои попадают в дом, идя на поводу у своих желаний, даже не подозревая, что являются необходимым винтиком для механизма, исполняющего мечту кого-то другого. Хотя интрига и раскручивается постепенно, утопать в догадках Митчелл не позволяет. Уже на середине раскладывая все по полочкам, как истинный садист, мол теперь ты все знаешь. Только знание это губительно и безысходностью отдаёт немыслимой.
Тематические подборки книг одним постом:
Книги о путешествиях
https://t.me/booksfox/524
Нетривиальные путеводители по разным странам
https://t.me/booksfox/600
Нон-фикшн о науке и технологии
https://t.me/booksfox/609
Ораторское искусство
https://t.me/booksfox/645
История России
https://t.me/booksfox/677
Книги известных художников
https://t.me/booksfox/693
Книжные открытия 2016 года (1 часть)
https://t.me/booksfox/736
Книжные открытия 2016 года (2 часть)
https://t.me/booksfox/767
Дневники и записные книжки писателей
https://t.me/booksfox/804
Видеоигры и геймдизайн
https://t.me/booksfox/825
Предыдущие подборки https://t.me/booksfox/520
Книги о путешествиях
https://t.me/booksfox/524
Нетривиальные путеводители по разным странам
https://t.me/booksfox/600
Нон-фикшн о науке и технологии
https://t.me/booksfox/609
Ораторское искусство
https://t.me/booksfox/645
История России
https://t.me/booksfox/677
Книги известных художников
https://t.me/booksfox/693
Книжные открытия 2016 года (1 часть)
https://t.me/booksfox/736
Книжные открытия 2016 года (2 часть)
https://t.me/booksfox/767
Дневники и записные книжки писателей
https://t.me/booksfox/804
Видеоигры и геймдизайн
https://t.me/booksfox/825
Предыдущие подборки https://t.me/booksfox/520
Сергей Довлатов «Блеск и нищета русской литературы»
Филологическая проза Довлатова увлекательна, тонка и язвительна. Каждая рецензия на русского классика — мгновенный шарж, где Тургенев предстаёт ботаником и натуралистом, Достоевский занудным публицистом, а Толстой, наплодившим надломленных выходцев из яснополянской школы. Лишь Чехова, Бродского, Лимонова и Ерофеева обходит стороной афористический укол, резко сменившись на писательское обаяние.
Будучи ярким представителем русской литературы в эмиграции, Довлатов рассуждает о ее судьбе в форме самиздата по одну сторону занавеса и газеты «Новый американец» по другую. Третья эмиграция венчала собой реализацию права писателей на творчество, собственное мнение, достаток и даже право быть неправыми. Изнутри литературный процесс виделся Довлатову путаницей бесспорного величия и несомненного убожества, отсюда прямолинейная отсылка к «Блеску и нищете куртизанок» Бальзака.
***
Мой рассказ был опубликован в журнале «Ньюйоркер». Мне объяснили, что это большой успех. В Союзе о «Ньюйоркере» пишут: «Флагман буржуазной журналистики..». Здесь его тоже ругают. Знакомые американцы говорят:
— Ты печатаешься в самом ужасном журнале. В нем печатается Джон Апдайк...
Я не могу в этом разобраться. Я все ещё не читаю по-английски. Джон Апдайк в переводах мне очень нравится. Курт Воннегут тоже ругал «Ньюйоркер». Говорил, что посылал им множество рассказов. Жаловался, что его не печатают. Хемингуэя и Фолкнера тоже не печатали в этом журнале. Они говорят, Фолкнер писал чересчур хорошо для них. А Хемингуэй чересчур плохо. Мне известно, что я не Воннегут. И тем более — не Фолкнер. Мне хотелось выяснить, чем же я им так понравился. Мне объяснили:
— Большинство русских авторов любит поучать читателя, воспитывать его. Причём иногда в довольно резкой, требовательной форме. Черты непрошеного мессианства раздражают западную аудиторию. Здесь этого не любят. И не покупают...
Филологическая проза Довлатова увлекательна, тонка и язвительна. Каждая рецензия на русского классика — мгновенный шарж, где Тургенев предстаёт ботаником и натуралистом, Достоевский занудным публицистом, а Толстой, наплодившим надломленных выходцев из яснополянской школы. Лишь Чехова, Бродского, Лимонова и Ерофеева обходит стороной афористический укол, резко сменившись на писательское обаяние.
Будучи ярким представителем русской литературы в эмиграции, Довлатов рассуждает о ее судьбе в форме самиздата по одну сторону занавеса и газеты «Новый американец» по другую. Третья эмиграция венчала собой реализацию права писателей на творчество, собственное мнение, достаток и даже право быть неправыми. Изнутри литературный процесс виделся Довлатову путаницей бесспорного величия и несомненного убожества, отсюда прямолинейная отсылка к «Блеску и нищете куртизанок» Бальзака.
***
Мой рассказ был опубликован в журнале «Ньюйоркер». Мне объяснили, что это большой успех. В Союзе о «Ньюйоркере» пишут: «Флагман буржуазной журналистики..». Здесь его тоже ругают. Знакомые американцы говорят:
— Ты печатаешься в самом ужасном журнале. В нем печатается Джон Апдайк...
Я не могу в этом разобраться. Я все ещё не читаю по-английски. Джон Апдайк в переводах мне очень нравится. Курт Воннегут тоже ругал «Ньюйоркер». Говорил, что посылал им множество рассказов. Жаловался, что его не печатают. Хемингуэя и Фолкнера тоже не печатали в этом журнале. Они говорят, Фолкнер писал чересчур хорошо для них. А Хемингуэй чересчур плохо. Мне известно, что я не Воннегут. И тем более — не Фолкнер. Мне хотелось выяснить, чем же я им так понравился. Мне объяснили:
— Большинство русских авторов любит поучать читателя, воспитывать его. Причём иногда в довольно резкой, требовательной форме. Черты непрошеного мессианства раздражают западную аудиторию. Здесь этого не любят. И не покупают...
👍1
С каждой главой отрываться от «Века самопознания» Канделя все труднее. Сказывается любовь к искусству и открытиям венской школы в период 1890-1918 годов в области психоанализа, когнитивной психологии и нейробиологии. На моей памяти искусство впервые рассматривается в контексте взаимовлияния наук об эмоциональном и изобразительном, что позволяет получать данные не только о внутреннем состоянии художника, но и процессах в мозге зрителя, рассматривающего картину.
Именно в Вене рубежа XIX-XX веков, художники, врачи и писатели тесно общались друг с другом, делились исследованиями и открытиями. Заимствований было не избежать и одна и та же идея принимала совершенно разные формы выражения. Так началась эпоха модернизма, чьи представители были обращены вглубь, в таинство познания скрытого в человеке, бессознательного. Фрейд, Шницлер, Климт, Кокошка и Шиле стали родоначальниками революции мысли о необходимости погружения в мир инстинктов, самоанализа, сексуальности.
Эта пятерка работала почти на соседних улицах, и в то время, как Шницлер эпатировал общественность принципиально новыми темами в литературе, став голосом аморального поколения, Климт впервые выдвинул идею о «вкладе зрителя» в завершение произведения. На основе этой идеи (и мучительных самокопаний) Кокошка заходит намного дальше остальных, опережая даже Фрейда, и раскрывая психические конфликты своих натурщиков, умудряется предсказывать через портреты будущие болезни и недомогания. Фрейда, опять же, обходит Шиле. Как известно у психиатра совсем не ладились сеансы с женщинами, и бесконечные контрпереносы не позволяли поставить верный диагноз, тогда-то на помощь и приходили сны. Шиле же передавал в своих картинах самый широкий круг женских эмоций от любопытства до страха, но постигал их характер за счёт серии собственных автопортретов.
Его смерть завершила эпоху экспрессионизма. Эпоху, когда для понимания внутреннего мира других было необходимо разобраться в своих навязчивых влечениях и потаенных воспоминаниях. Это был лишь первый шаг в диалоге науки и искусства.
Именно в Вене рубежа XIX-XX веков, художники, врачи и писатели тесно общались друг с другом, делились исследованиями и открытиями. Заимствований было не избежать и одна и та же идея принимала совершенно разные формы выражения. Так началась эпоха модернизма, чьи представители были обращены вглубь, в таинство познания скрытого в человеке, бессознательного. Фрейд, Шницлер, Климт, Кокошка и Шиле стали родоначальниками революции мысли о необходимости погружения в мир инстинктов, самоанализа, сексуальности.
Эта пятерка работала почти на соседних улицах, и в то время, как Шницлер эпатировал общественность принципиально новыми темами в литературе, став голосом аморального поколения, Климт впервые выдвинул идею о «вкладе зрителя» в завершение произведения. На основе этой идеи (и мучительных самокопаний) Кокошка заходит намного дальше остальных, опережая даже Фрейда, и раскрывая психические конфликты своих натурщиков, умудряется предсказывать через портреты будущие болезни и недомогания. Фрейда, опять же, обходит Шиле. Как известно у психиатра совсем не ладились сеансы с женщинами, и бесконечные контрпереносы не позволяли поставить верный диагноз, тогда-то на помощь и приходили сны. Шиле же передавал в своих картинах самый широкий круг женских эмоций от любопытства до страха, но постигал их характер за счёт серии собственных автопортретов.
Его смерть завершила эпоху экспрессионизма. Эпоху, когда для понимания внутреннего мира других было необходимо разобраться в своих навязчивых влечениях и потаенных воспоминаниях. Это был лишь первый шаг в диалоге науки и искусства.
Мой любимый подкаст о поп-культуре Blitz and Chips в этом месяце запустил книжный клуб и первой книгой для обсуждения стала «Краткая история семи убийств» Марлона Джеймса https://vk.com/blitzandchips?w=wall-111640042_1326
Рекомендую присоединиться и уверена, что дальше будет ещё больше крутых книг, ведь на этом романе ребята не зря остановили свой выбор. Выход книги прошёл тихо и до неприличия незаметно широкому кругу читателей, хотя произведение достойно внимания более чем.
Рекомендую присоединиться и уверена, что дальше будет ещё больше крутых книг, ведь на этом романе ребята не зря остановили свой выбор. Выход книги прошёл тихо и до неприличия незаметно широкому кругу читателей, хотя произведение достойно внимания более чем.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Полистала «Тайную историю Твин-Пикс» Фроста и приступить не терпится, но сначала сериал!
#читаюсейчас Хорхе Луис Борхес «Новые расследования»
Как-то раз я прочёл, что человек, распорядившийся возвести чуть ли не бесконечную китайскую стену, был тот самый Первый Император Шихуанди, который приказал сжечь все книги прежних времён. То, что оба эти грандиозные деяния — пятьсот или шестьсот лиг камня, защищающего от варваров, и жестокое уничтожение истории, то есть прошлого, — исходят от одного человека и каким-то образом являются его символами, неожиданно обрадовало и взволновало меня.
С точки зрения истории в этих мерах нет ничего таинственного. Современник войн Ганнибала, Шихуанди, император династии Цинь, завоевал шесть царств и уничтожил феодальную систему; возвёл стену, потому что стены служат защитой; сжёг книги, потому что к ним обращались его противники, чтобы восхвалять правителей древности. Сжигать книги и воздвигать укрепления — общий удел правителей, необычен лишь размах Шихуанди. Ряд синологов именно так и считают, но мне чудится в событиях, о которых идёт речь, нечто большее, чем гиперболизация заурядных распоряжений. Привычно оградить сад или цветник, но не империю. И глупо было бы утверждать, что самое обычное для народа — отречься от памяти о прошлом, мифическом или истинном. К тому времени как Шихуанди повелел начать историю с него, история китайцев насчитывала три тысячи лет.
Шихуанди, по описаниям историков, запретил упоминать о смерти, он искал эликсир бессмертия и уединился во дворце, где было столько комнат, сколько дней в году. Эти сообщения наводят на мысль, что стена в пространстве, а костёр во времени были магическими барьерами, чтобы задержать смерть. Все вещи хотят продлить свое существование, писал Барух Спиноза, возможно, Император и его маги полагали, что бессмертие изначально и что в замкнутый мир тлению не проникнуть.
Как-то раз я прочёл, что человек, распорядившийся возвести чуть ли не бесконечную китайскую стену, был тот самый Первый Император Шихуанди, который приказал сжечь все книги прежних времён. То, что оба эти грандиозные деяния — пятьсот или шестьсот лиг камня, защищающего от варваров, и жестокое уничтожение истории, то есть прошлого, — исходят от одного человека и каким-то образом являются его символами, неожиданно обрадовало и взволновало меня.
С точки зрения истории в этих мерах нет ничего таинственного. Современник войн Ганнибала, Шихуанди, император династии Цинь, завоевал шесть царств и уничтожил феодальную систему; возвёл стену, потому что стены служат защитой; сжёг книги, потому что к ним обращались его противники, чтобы восхвалять правителей древности. Сжигать книги и воздвигать укрепления — общий удел правителей, необычен лишь размах Шихуанди. Ряд синологов именно так и считают, но мне чудится в событиях, о которых идёт речь, нечто большее, чем гиперболизация заурядных распоряжений. Привычно оградить сад или цветник, но не империю. И глупо было бы утверждать, что самое обычное для народа — отречься от памяти о прошлом, мифическом или истинном. К тому времени как Шихуанди повелел начать историю с него, история китайцев насчитывала три тысячи лет.
Шихуанди, по описаниям историков, запретил упоминать о смерти, он искал эликсир бессмертия и уединился во дворце, где было столько комнат, сколько дней в году. Эти сообщения наводят на мысль, что стена в пространстве, а костёр во времени были магическими барьерами, чтобы задержать смерть. Все вещи хотят продлить свое существование, писал Барух Спиноза, возможно, Император и его маги полагали, что бессмертие изначально и что в замкнутый мир тлению не проникнуть.
Барри Майлз «Бит Отель»
Барри Майлз был знаком с Берроузом, Корсо, Гинзбергом, Гайсином, Ферлингетти и портрет «разбитого поколения» составлен им не только из дневников писателей, но и собственных воспоминаний. Ему удалось проникнуть в замкнутую систему мышления битников, сознательно отошедших от условностей и создавших новую экосистему с тесным переплетением творческого безумия, наркотиков и авангарда.
В период с 1950 по 1960 год, Бит Отель на узкой средневековой улочке Жи-ле-Кер, неожиданно для его владельцев, стал пристанищем и оплотом самых активных представителей битников. «Разбитые» бежали в Париж за свободой, запрещёнными наркотиками и отсутствием морали, многие из них были геями и именно во Франции не чувствовали осуждения со стороны. Придерживаясь образа жизни богемной бедности, поэты и художники могли усердно работать изо дня в день над новыми идеями, или бродить по улочкам, расплачиваясь за проживание в отеле своими стихами и картинами. Хозяйка снисходительно относилась к битникам, разрешая готовить в номерах и приводить на ночь гостей. Подобные посиделки ни раз заканчивались оргиями, что впоследствии нашло отражение в философии хиппи и распространении любви.
В Бит Отеле Аллен Гинзберг написал знаменитые стихи «На могиле Аполлинера», «К тете Розе», «Кадиш», а Корсо поэму «Бомба» с ядерным грибом на обложке, Гайсин изобрёл свой метод «разрезок». Атмосферу отеля с грязными комнатами, неприятными запахами и крысами описал Берроузом в «Голодном ланче». Несмотря на неприглядный вид, здание было эпицентром креатива и иллюстрацией жизни битников: беспорядочных связей, самокопаний, долгов, разочарований и поисков смысла. Среди них не было ни одной женщины (об этом факте я даже никогда не задумывалась!). Идеи личной свободы шли вразрез с идеями брака, раздражали их и не могли сравниться с эстетическим удовольствием от связи с мужчиной. Женщине же отводилась роль любовницы, не более.
Единственным из битников, кто никогда не жил в Бит Отеле, был Джек Керуак. Ему банально не везло со свободными номерами.
Барри Майлз был знаком с Берроузом, Корсо, Гинзбергом, Гайсином, Ферлингетти и портрет «разбитого поколения» составлен им не только из дневников писателей, но и собственных воспоминаний. Ему удалось проникнуть в замкнутую систему мышления битников, сознательно отошедших от условностей и создавших новую экосистему с тесным переплетением творческого безумия, наркотиков и авангарда.
В период с 1950 по 1960 год, Бит Отель на узкой средневековой улочке Жи-ле-Кер, неожиданно для его владельцев, стал пристанищем и оплотом самых активных представителей битников. «Разбитые» бежали в Париж за свободой, запрещёнными наркотиками и отсутствием морали, многие из них были геями и именно во Франции не чувствовали осуждения со стороны. Придерживаясь образа жизни богемной бедности, поэты и художники могли усердно работать изо дня в день над новыми идеями, или бродить по улочкам, расплачиваясь за проживание в отеле своими стихами и картинами. Хозяйка снисходительно относилась к битникам, разрешая готовить в номерах и приводить на ночь гостей. Подобные посиделки ни раз заканчивались оргиями, что впоследствии нашло отражение в философии хиппи и распространении любви.
В Бит Отеле Аллен Гинзберг написал знаменитые стихи «На могиле Аполлинера», «К тете Розе», «Кадиш», а Корсо поэму «Бомба» с ядерным грибом на обложке, Гайсин изобрёл свой метод «разрезок». Атмосферу отеля с грязными комнатами, неприятными запахами и крысами описал Берроузом в «Голодном ланче». Несмотря на неприглядный вид, здание было эпицентром креатива и иллюстрацией жизни битников: беспорядочных связей, самокопаний, долгов, разочарований и поисков смысла. Среди них не было ни одной женщины (об этом факте я даже никогда не задумывалась!). Идеи личной свободы шли вразрез с идеями брака, раздражали их и не могли сравниться с эстетическим удовольствием от связи с мужчиной. Женщине же отводилась роль любовницы, не более.
Единственным из битников, кто никогда не жил в Бит Отеле, был Джек Керуак. Ему банально не везло со свободными номерами.
Брайан Вон, Пиа Гуэрра «Y: последний мужчина»
В один день и час по совершенно непонятным причинам все мужчины и млекопитающие с Y-хромосомой умирают, а разрозненная цивилизация остаётся на хрупких женских плечах. Спустя два месяца, отсутствие электричества, транспортного сообщения, еды и правительственного аппарата приводит к образованию нескольких групп: одни стремятся любыми способами вернуть прежний образ жизни, другие под шумок захватывают новые территории, а третьи ударяются в философию амазонок, вырезают себе левую грудь и празднуют падение патриархата.
В этой атмосфере растерянности, страха и безысходности о себе даёт знать единственный выживший мужчина — Йорик Браун со своей обезьянкой Амперсандом.
За Йориком тут же начинается охота. Одновременно в нем видят ключ к разгадке произошедшего и угрозу, вопрос лишь в том, кто первым до него доберётся. Геройство в планы Йорика никак не входило, ибо его цель добраться до любимой девушки за 10 тысяч километров от него. Пожалуй, спасение мира впервые является побочным квестом на пути главного героя и это сразу подкупает. В довольно ироничной манере комикс преподносит острые социальные темы и рушит шаблоны, попутно переворачивая с ног на голову и мужские фантазии (за 245 страниц ни одного намёка на сексуальное рабство найдено не было). Например, на фоне хаоса, насилия и грабежей, творящихся в крупных городах, оказавшиеся на свободе преступницы из женской тюрьмы ведут тихую, почти райскую жизнь в посёлке и поднимают сельское хозяйство. И подобные финты разбросаны по всему сюжету, рисуя самую непредсказуемую картину развития событий в контексте: «Что, если бы..».
В один день и час по совершенно непонятным причинам все мужчины и млекопитающие с Y-хромосомой умирают, а разрозненная цивилизация остаётся на хрупких женских плечах. Спустя два месяца, отсутствие электричества, транспортного сообщения, еды и правительственного аппарата приводит к образованию нескольких групп: одни стремятся любыми способами вернуть прежний образ жизни, другие под шумок захватывают новые территории, а третьи ударяются в философию амазонок, вырезают себе левую грудь и празднуют падение патриархата.
В этой атмосфере растерянности, страха и безысходности о себе даёт знать единственный выживший мужчина — Йорик Браун со своей обезьянкой Амперсандом.
За Йориком тут же начинается охота. Одновременно в нем видят ключ к разгадке произошедшего и угрозу, вопрос лишь в том, кто первым до него доберётся. Геройство в планы Йорика никак не входило, ибо его цель добраться до любимой девушки за 10 тысяч километров от него. Пожалуй, спасение мира впервые является побочным квестом на пути главного героя и это сразу подкупает. В довольно ироничной манере комикс преподносит острые социальные темы и рушит шаблоны, попутно переворачивая с ног на голову и мужские фантазии (за 245 страниц ни одного намёка на сексуальное рабство найдено не было). Например, на фоне хаоса, насилия и грабежей, творящихся в крупных городах, оказавшиеся на свободе преступницы из женской тюрьмы ведут тихую, почти райскую жизнь в посёлке и поднимают сельское хозяйство. И подобные финты разбросаны по всему сюжету, рисуя самую непредсказуемую картину развития событий в контексте: «Что, если бы..».