По Гераклиту, только на пути интеллектуального и чувственного проникновения во всеобщий логос мы сможем достигнуть истины и «разумно говорить». Так у эфесца наметились зачатки идеи о самопознании, об осознании человеком своего внутреннего мира. Таков, пожалуй, смысл фрагмента 101: «Я вопрошал самого себя». Наконец, по духу учения эфесца, только та душа способна овладеть истиной, которая активна (более «огненна»), т. е. та, которая всегда бодрствует («горит») и не пребывает в спячке, которая неутомима в поиске и охвачена вечным беспокойством стремлением проникнуть в неизведанное, сокровенное и труднопостижимое. В одном замысловатом фрагменте эфесского философа сказано: «Без надежды не найдешь того, на что не надеешься, так как оно станет недостижимым и недоступным».
«Многознание уму не научает, иначе оно научило бы Гесиода и Пифагора, а также Ксенофана и Гекатея». Так гласит одно из язвительных замечаний Гераклита в адрес своих
предшественников. Можно сказать, что, по Гераклиту, многознание есть мудрость для профанов, на деле же оно никакая не мудрость, хотя и не глупость. «Многознание» (polymathie) есть знание отдельных фактов, множества частностей и деталей, точнее, обширные сведения, накопленные из различных областей знания, т. е. эрудиция. Эфесец считает, что «многознание» приобретается по преимуществу из чужих сочинений, из чужой мудрости.
Таким образом, Гераклит не оспаривает роли информированности и овладения обширным запасом знаний. Тем не менее, между прведенными фрагментами нет противоречия. Мысль философа сводится к тому, что мудрость отлична от простой суммы многих знаний и плохо, когда накопление фактов (фактологию, сказали бы мы сегодня) и приобретение многих знаний люди делают самоцелью и выдают это за мудрость. Еще хуже, когда «многознание» приобретает характер пустого конгломерата знаний («многознайства», сказали бы мы).
Истинная мудрость, по Гераклиту, является более высоким уровнем познания, чем обширные знания и разнообразная осведомленность; она превосходит «многознание» и означает постижение всеобщего логоса, скрытой гармонии противоположностей, уразумение противоречивого единства всего, единства многообразного мира вещей и явлений: «Не мне, но логосу (logon) внимая, мудро согласиться (hamologein), что все едино» (букв: «Не мне, но логосу внимая, согласиться мудро, что все есть одно»). Прежде всего, заметим, что за игрой слов (logon homologein), за их созвучием скрывается сообразованность («согласие») мудрости с логосом, с единством противоположностей, с той гармонией, в которой «расходящееся с самим собою согласуется». Понимание этого внутреннего согласия (единства, гармонии) расходящегося, или что то же самое уразумение возвращающейся к себе гармонии является, согласно философу, признаком, отличающим мудрость от невежества «толпы» (polloi) и «многознания» таких, как Гесиод, Пифагор и другие.
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
«Многознание уму не научает, иначе оно научило бы Гесиода и Пифагора, а также Ксенофана и Гекатея». Так гласит одно из язвительных замечаний Гераклита в адрес своих
предшественников. Можно сказать, что, по Гераклиту, многознание есть мудрость для профанов, на деле же оно никакая не мудрость, хотя и не глупость. «Многознание» (polymathie) есть знание отдельных фактов, множества частностей и деталей, точнее, обширные сведения, накопленные из различных областей знания, т. е. эрудиция. Эфесец считает, что «многознание» приобретается по преимуществу из чужих сочинений, из чужой мудрости.
Таким образом, Гераклит не оспаривает роли информированности и овладения обширным запасом знаний. Тем не менее, между прведенными фрагментами нет противоречия. Мысль философа сводится к тому, что мудрость отлична от простой суммы многих знаний и плохо, когда накопление фактов (фактологию, сказали бы мы сегодня) и приобретение многих знаний люди делают самоцелью и выдают это за мудрость. Еще хуже, когда «многознание» приобретает характер пустого конгломерата знаний («многознайства», сказали бы мы).
Истинная мудрость, по Гераклиту, является более высоким уровнем познания, чем обширные знания и разнообразная осведомленность; она превосходит «многознание» и означает постижение всеобщего логоса, скрытой гармонии противоположностей, уразумение противоречивого единства всего, единства многообразного мира вещей и явлений: «Не мне, но логосу (logon) внимая, мудро согласиться (hamologein), что все едино» (букв: «Не мне, но логосу внимая, согласиться мудро, что все есть одно»). Прежде всего, заметим, что за игрой слов (logon homologein), за их созвучием скрывается сообразованность («согласие») мудрости с логосом, с единством противоположностей, с той гармонией, в которой «расходящееся с самим собою согласуется». Понимание этого внутреннего согласия (единства, гармонии) расходящегося, или что то же самое уразумение возвращающейся к себе гармонии является, согласно философу, признаком, отличающим мудрость от невежества «толпы» (polloi) и «многознания» таких, как Гесиод, Пифагор и другие.
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
День был жаркий, стекло чуть не плавилось от солнца, пробившегося через густую листву. Матвей снял китель и, помахивая на лицо фуражкою, нервно давил ложечкой лимон в кружке чая. В синем своем мундире он казался невероятно крупным, даже квадратным; но и в одной белой гимнастерке вид ротмистра оставался внушительным. Кабинет его был опрятен – чистый стол с аккуратными стопками нужных документов; картотечный шкаф для чистой бумаги, денег, личных дел, выдаваемых погон, полевых и административных карт – деревянный, низенький, несколько треснувший; вот и все, что было в этом пространстве. Напротив Матвея, упираясь спиной в дверь, сидел мальчишка-гимназист. Его наивные шестнадцатилетние глаза жадно просились в армию, только вот Матвею Геневскому никак не хотелось его в армию отправлять. Мальчишка этот был даже не юнкером, не кадетом, а лишь учащимся гимназии, но какой гимназии! – Минской мужской, которая в войну была переведена в Москву. Дело оказалось таким, что мальчишка неведомым образом убежал от зверств красной Москвы аж до Таганрога, а о родителях своих говорил следующее: отец был добровольцем, а мать жила в Тирасполе.
Геневский не мог понять, как мать, зная, что ее сын-дурак ошивается в местах для него не приспособленных, может проживать в другом городе, столько близком к Таганрогу. Геневский думал, что мальчишка врет, так оно, наверное, и было. Но сделать уже ничего не представлялось возможным: гимназист был столь поэтично-патриотичным, что угрожал застрелиться на сем же месте, если его не запишут в армию. Револьвера у него, конечно, не было. Матвей Геневский записал данные на этого «патриота», тот соврал, что ему семнадцать. Согласно законам Российской Империи, он был годным для поступления на службу. Геневский, скрепя сердце, подписал документы с направлением мальчика не в действующую армию, но сначала на ускоренные курсы. Мальчик, получив документ, был чудовищно рад. Только вот курсов пока никаких не было. Были лишь арендованные на средства «сберкассы» комнаты в гостиницах, где гимназист мог жить какое-то время. А там, вероятно, действительно откроют курсы или вернут школу прапорщиков.
Не успев договорить прощальной напутственной фразы (Геневский, конечно, знал, что мальчика увидит вновь – тот придет возмущаться отсутствию обещанных курсов), Матвей был прерван звуком мощного удара двери той самой сберегательной кассы. Через мгновение открылась и дверь вербовочного отделения, но человек проигнорировал настойчивого секретаря и прошел прямо в кабинет Геневского. Это был Пишванин.
А. Галиев. "Диктат Орла".
На фото: Студенты-добровольцы, Ростов-на-Дону, 1919.
Геневский не мог понять, как мать, зная, что ее сын-дурак ошивается в местах для него не приспособленных, может проживать в другом городе, столько близком к Таганрогу. Геневский думал, что мальчишка врет, так оно, наверное, и было. Но сделать уже ничего не представлялось возможным: гимназист был столь поэтично-патриотичным, что угрожал застрелиться на сем же месте, если его не запишут в армию. Револьвера у него, конечно, не было. Матвей Геневский записал данные на этого «патриота», тот соврал, что ему семнадцать. Согласно законам Российской Империи, он был годным для поступления на службу. Геневский, скрепя сердце, подписал документы с направлением мальчика не в действующую армию, но сначала на ускоренные курсы. Мальчик, получив документ, был чудовищно рад. Только вот курсов пока никаких не было. Были лишь арендованные на средства «сберкассы» комнаты в гостиницах, где гимназист мог жить какое-то время. А там, вероятно, действительно откроют курсы или вернут школу прапорщиков.
Не успев договорить прощальной напутственной фразы (Геневский, конечно, знал, что мальчика увидит вновь – тот придет возмущаться отсутствию обещанных курсов), Матвей был прерван звуком мощного удара двери той самой сберегательной кассы. Через мгновение открылась и дверь вербовочного отделения, но человек проигнорировал настойчивого секретаря и прошел прямо в кабинет Геневского. Это был Пишванин.
А. Галиев. "Диктат Орла".
На фото: Студенты-добровольцы, Ростов-на-Дону, 1919.
Лиза, пока выходил и выстраивался на эстраде хор, объясняла по программе отцу, что сейчас будут петь ораторию, сочиненную Жаровым и положенную на музыку композитором Шведовым:
– Это – история последних лет России, – торопилась Лиза своими словами рассказать. – Тут, значит, Дон, мобилизация, тревога, война, революция, молитва за павших…
Чуть слышно, в хоре на губах проиграли тревожный сигнал, и разом, громко, дружно и плавно грянул так хорошо знакомый Акантову Донской казачий гимн:
Всколыхнулся, взволновался
Православный Тихий Дон,
И послушно отозвался
На призыв Монарха он…
«Да, да», – кивая в такт пению, думал Акантов. – «Да, так оно и было. По Госудаpeвy слову, весь Дон поднялся на защиту Родины. Так и в 1812-м году не поднимались казаки: поголовно встало войско Донское по Государеву приказу. Все казачьи войска выставили много больше, чем то было положено по плану»…
Акантов слушал дальше: – два Государства, которым сам Господь указал жить в дружбе и мире, поднялись одно против другого и пошли истреблять друг друга… Грянул хор немецкий гимн:
– Deutschland, Deutschland über Alles, über Alles in der Welt!..
И, будто навстречу гордым словам, полились, поплыли, заливая душу восторгом, великие, святые каждому русскому драгоценные, слова:
Боже царя храни…
Сильный, Державный,
Царствуй на славу,
На славу нам!…
«Трр-дам… Трр-дам… Тррр-дам», – все ускоряя темп, отстукивают по рельсам красные коробки вагонов воинских поездов. Идут, несутся на войну солдаты… Хор пел:
Мы смело двинемся вперед!..
Мы – Русские солдаты!..
Пошли стрелки Акантова…
Что это за страшные выкрики в хоре? Почему бодрую песню вдруг сменило погребальное, панихидное пение?.. С правого фланга из задней шеренги кто-то сказал страшным, за душу хватающим, печальным, глубоким, из самого сердца идущим голосом:
– Прощайте, все друзья!..
– Прощай, моя Родина!..
– Прощай, мой дом… И ты, Тихий Дон!..
Кто это сказал?.. Акантов знает этого широкоплечего, загорелого, с темным румянцем на щеках, человека. Как скорбны его темные глаза, как страшно смотрят они из-под нахмуренных бровей, и сколько в них неизжитой печали и скорби?.. Это Бажанов Корниловец!.. Корниловец Бажанов!..
Сколько раз вместе дрались Акантов и Бажанов с большевиками. Скольких своих друзей, соратников схоронили они в глухих степных могилах… И, угадывая мысли Акантова, со страшным горем возглашает Бажанов:
– Вечный мир и покой пошли, Господи… Всем павшим на поле брани…
Гудит, густым органом поет под сурдинку хор: «Вечная память!.. Вечная память!..».
– Всем погибшим от ран и болезней…
Слезы застилают глаза Акантову. Сквозь нахлынувшие печальные мысли, он слышит, как гремит торжественно хор:
Слава нам, войску Донскому,
Слава нашим казакам,
Войсковому атаману,
И станицам, и полкам…
Поднялся Дон…
Бегут слезы из глаз Акантова, текут по щекам, падают на усы, капают на черный пиджак. Мешают глядеть, не дают слушать думы и воспоминания… Что это?.. Старость?..
Уже не в силах владеть собою, Акантов плакал крупными слезами. Лиза дергала отца за рукав:
– Папа!.. Папочка!.. Не надо!.. Не надо так!.. Люди тут!.. Увидят!.. Посмеются!.. Нехорошо, папочка!
Акантов не слышал дочери.
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
– Это – история последних лет России, – торопилась Лиза своими словами рассказать. – Тут, значит, Дон, мобилизация, тревога, война, революция, молитва за павших…
Чуть слышно, в хоре на губах проиграли тревожный сигнал, и разом, громко, дружно и плавно грянул так хорошо знакомый Акантову Донской казачий гимн:
Всколыхнулся, взволновался
Православный Тихий Дон,
И послушно отозвался
На призыв Монарха он…
«Да, да», – кивая в такт пению, думал Акантов. – «Да, так оно и было. По Госудаpeвy слову, весь Дон поднялся на защиту Родины. Так и в 1812-м году не поднимались казаки: поголовно встало войско Донское по Государеву приказу. Все казачьи войска выставили много больше, чем то было положено по плану»…
Акантов слушал дальше: – два Государства, которым сам Господь указал жить в дружбе и мире, поднялись одно против другого и пошли истреблять друг друга… Грянул хор немецкий гимн:
– Deutschland, Deutschland über Alles, über Alles in der Welt!..
И, будто навстречу гордым словам, полились, поплыли, заливая душу восторгом, великие, святые каждому русскому драгоценные, слова:
Боже царя храни…
Сильный, Державный,
Царствуй на славу,
На славу нам!…
«Трр-дам… Трр-дам… Тррр-дам», – все ускоряя темп, отстукивают по рельсам красные коробки вагонов воинских поездов. Идут, несутся на войну солдаты… Хор пел:
Мы смело двинемся вперед!..
Мы – Русские солдаты!..
Пошли стрелки Акантова…
Что это за страшные выкрики в хоре? Почему бодрую песню вдруг сменило погребальное, панихидное пение?.. С правого фланга из задней шеренги кто-то сказал страшным, за душу хватающим, печальным, глубоким, из самого сердца идущим голосом:
– Прощайте, все друзья!..
– Прощай, моя Родина!..
– Прощай, мой дом… И ты, Тихий Дон!..
Кто это сказал?.. Акантов знает этого широкоплечего, загорелого, с темным румянцем на щеках, человека. Как скорбны его темные глаза, как страшно смотрят они из-под нахмуренных бровей, и сколько в них неизжитой печали и скорби?.. Это Бажанов Корниловец!.. Корниловец Бажанов!..
Сколько раз вместе дрались Акантов и Бажанов с большевиками. Скольких своих друзей, соратников схоронили они в глухих степных могилах… И, угадывая мысли Акантова, со страшным горем возглашает Бажанов:
– Вечный мир и покой пошли, Господи… Всем павшим на поле брани…
Гудит, густым органом поет под сурдинку хор: «Вечная память!.. Вечная память!..».
– Всем погибшим от ран и болезней…
Слезы застилают глаза Акантову. Сквозь нахлынувшие печальные мысли, он слышит, как гремит торжественно хор:
Слава нам, войску Донскому,
Слава нашим казакам,
Войсковому атаману,
И станицам, и полкам…
Поднялся Дон…
Бегут слезы из глаз Акантова, текут по щекам, падают на усы, капают на черный пиджак. Мешают глядеть, не дают слушать думы и воспоминания… Что это?.. Старость?..
Уже не в силах владеть собою, Акантов плакал крупными слезами. Лиза дергала отца за рукав:
– Папа!.. Папочка!.. Не надо!.. Не надо так!.. Люди тут!.. Увидят!.. Посмеются!.. Нехорошо, папочка!
Акантов не слышал дочери.
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
Уважаемые читатели и гости нашего сообщества!
Сегодня 15 августа - годовщина начала Тамбовского восстания 1920–1921 гг. также известного, как "Антоновщина"
Это было одно из самых крупных крестьянских восстаний
против советской власти в годы Гражданской войны в России. Основной причиной восстания стало изъятие большевиками хлеба у тамбовских крестьян. В оппозиции жестоким условиям военного коммунизма возникла «Боевая дружина», состоявшая из 10–15 человек, занимавшаяся экспроприациями советских учреждений и индивидуальным террором против местных большевиков.
Руководителем «Дружины» стал А.С. Антонов, которого тамбовские крестьяне считали своим заступником. В 1920 г. Тамбовщину поразила засуха, и хлеба было собрано всего 12 млн. пудов. Между тем продразвёрстка не была уменьшена, составив 11,5 млн. пудов. Предпринятые председателем Тамбовского губисполкома А.Г. Шлихтером кровавые меры по выбиванию продовольствия стали
одной из причин начала широкого восстания в губернии.
Восстание вспыхнуло 15 августа 1920 г. в селе Хитрово,
Тамбовского уезда после разоружения продотряда. Движущей силой Антоновщины, помимо ущемлённого советской властью крестьянства, стали дезертиры из Красной армии, либо люди призывного возраста, уклоняющиеся от службы.
14 ноября 1920 г. повстанцы создали Объединённую партизанскую армию Тамбовского края (которую возглавил бывший милиционер, георгиевский кавалер поручик Пётр Токмаков, родом из крестьян села Иноковки, Кирсановского уезда). Восстание достигло максимального размаха к январю-февралю 1921 г., когда численность повстанцев достигла 50 тысяч человек, объединённых в две армии (в составе 14 пехотных, 5 кавалерийских полков и 1 отдельной бригады при 25 пулемётах и 5 орудиях). Антоновцы разгромили 60 совхозов, взяли под контроль практически всю Тамбовскую губернию (в руках
большевиков остались только города), парализовали движение по Рязано-Уральской железной дороге. С самого начала восстание имело затяжной, массовый характер, хотя большевикам и удалось нанести серьёзный урон антоновцам. 20 мая 1921 г. Токмаков на митинге в селе
Карай-Салтыки Кирсановского уезда провозгласил Временную демократическую республику Тамбовского партизанского края (с правами до созыва Учредительного собрания).
12 февраля 1921 г., на основании решения Наркомата продовольствия, на территории Тамбовской губернии было остановлено выполнение продовольственной развёрстки, а в марте 1921 г. X съезд РКП(б) принял решение отменить в стране продовольственную развёрстку,
вместо которой вводили фиксированный продовольственный налог. К этому моменту боевой дух повстанцев начал слабеть. 27 апреля 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) назначило командующим войсками Тамбовской губернии М.Н. Тухачевского, его заместителем — И.П. Уборевича, начальником штаба — Н.Е. Какурина. Впервые в истории армия применила химическое оружие (снаряды и баллоны с хлорпикрином) против своих граждан. Решение о применении газов для выкуривания оставшихся отрядов повстанцев из лесов было принято 9 июня 1921 г.
на заседании комиссии ВЦИК под председательством В. А. Антонова-Овсеенко. 16 июля 1922 г., вскоре после ликвидации Антонова, Тухачевский доложил ЦК РКП(б): «Мятеж ликвидирован, Советская власть восстановлена повсеместно». Отдельные стычки на Тамбовщине продолжались до лета 1922 г., постепенно сойдя на нет.
Хотите знать больше и не пропускать подобные даты - закажите нашу книгу - "АНТИКОММУНИЗМ: люди, события, даты. Том I. Россия
Сегодня 15 августа - годовщина начала Тамбовского восстания 1920–1921 гг. также известного, как "Антоновщина"
Это было одно из самых крупных крестьянских восстаний
против советской власти в годы Гражданской войны в России. Основной причиной восстания стало изъятие большевиками хлеба у тамбовских крестьян. В оппозиции жестоким условиям военного коммунизма возникла «Боевая дружина», состоявшая из 10–15 человек, занимавшаяся экспроприациями советских учреждений и индивидуальным террором против местных большевиков.
Руководителем «Дружины» стал А.С. Антонов, которого тамбовские крестьяне считали своим заступником. В 1920 г. Тамбовщину поразила засуха, и хлеба было собрано всего 12 млн. пудов. Между тем продразвёрстка не была уменьшена, составив 11,5 млн. пудов. Предпринятые председателем Тамбовского губисполкома А.Г. Шлихтером кровавые меры по выбиванию продовольствия стали
одной из причин начала широкого восстания в губернии.
Восстание вспыхнуло 15 августа 1920 г. в селе Хитрово,
Тамбовского уезда после разоружения продотряда. Движущей силой Антоновщины, помимо ущемлённого советской властью крестьянства, стали дезертиры из Красной армии, либо люди призывного возраста, уклоняющиеся от службы.
14 ноября 1920 г. повстанцы создали Объединённую партизанскую армию Тамбовского края (которую возглавил бывший милиционер, георгиевский кавалер поручик Пётр Токмаков, родом из крестьян села Иноковки, Кирсановского уезда). Восстание достигло максимального размаха к январю-февралю 1921 г., когда численность повстанцев достигла 50 тысяч человек, объединённых в две армии (в составе 14 пехотных, 5 кавалерийских полков и 1 отдельной бригады при 25 пулемётах и 5 орудиях). Антоновцы разгромили 60 совхозов, взяли под контроль практически всю Тамбовскую губернию (в руках
большевиков остались только города), парализовали движение по Рязано-Уральской железной дороге. С самого начала восстание имело затяжной, массовый характер, хотя большевикам и удалось нанести серьёзный урон антоновцам. 20 мая 1921 г. Токмаков на митинге в селе
Карай-Салтыки Кирсановского уезда провозгласил Временную демократическую республику Тамбовского партизанского края (с правами до созыва Учредительного собрания).
12 февраля 1921 г., на основании решения Наркомата продовольствия, на территории Тамбовской губернии было остановлено выполнение продовольственной развёрстки, а в марте 1921 г. X съезд РКП(б) принял решение отменить в стране продовольственную развёрстку,
вместо которой вводили фиксированный продовольственный налог. К этому моменту боевой дух повстанцев начал слабеть. 27 апреля 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) назначило командующим войсками Тамбовской губернии М.Н. Тухачевского, его заместителем — И.П. Уборевича, начальником штаба — Н.Е. Какурина. Впервые в истории армия применила химическое оружие (снаряды и баллоны с хлорпикрином) против своих граждан. Решение о применении газов для выкуривания оставшихся отрядов повстанцев из лесов было принято 9 июня 1921 г.
на заседании комиссии ВЦИК под председательством В. А. Антонова-Овсеенко. 16 июля 1922 г., вскоре после ликвидации Антонова, Тухачевский доложил ЦК РКП(б): «Мятеж ликвидирован, Советская власть восстановлена повсеместно». Отдельные стычки на Тамбовщине продолжались до лета 1922 г., постепенно сойдя на нет.
Хотите знать больше и не пропускать подобные даты - закажите нашу книгу - "АНТИКОММУНИЗМ: люди, события, даты. Том I. Россия
За весьма жестким осуждением пороков «социальной элиты» общества стоит личный пример самого философа, отказавшегося и от политической власти, и от земных богатств. Поэтому в Гераклите впервые открывается нам образ философа, который свои личные убеждения превратил в смысл и в быт своего земного существования. Гераклит всю жизнь стяжал блага духовной жизни в условиях, когда еще греческая культура не выработала примеров такой духовной жизни. У него все было впервые. Его ориентиры (примеры) духовного совершенства были мало совершенными с точки зрения последующего времени. Поэтому этику духовного совершенства Гераклиту приходилось созидать самостоятельно, фактически на пустом месте, с чистого листа.
К чему же должен стремиться человек? Может ли он бороться со своими житейскими страстями и одолеть их? Один из главных пороков, против которых с истинной страстью выступает Гераклит, — невежество. А оно многолико. Невежественны те, кто ленив в размышлении, кто в погоне за богатствами не занимается совершенствованием своей души. Распространенный вид невежества: люди верят в то, что им внушают. Гераклит с возмущением говорит о таких людях и противопоставляет толпе — «наилучших»: «Один для меня — десять тысяч, если он наилучший».
Кого же Гераклит относит к «наилучшим»? «Наилучшие» — это те, кто размышление, совершенствование души предпочитает «скотскому» пресыщению чисто материальными благами. Но «наилучшие» — не просто люди, которые приобретают знания, хотя размышлять, рассуждать, накапливать знания, конечно, очень важно. Для Гераклита разумение уже есть своего рода добродетель. И каждый человек может развить в себе благородную способность к размышлению, к познанию самого себя. Такая способность, согласно Гераклиту, в принципе дана всем людям, нужно лишь правильно воспользоваться ею. Толпу, по убеждению Эфесца, и составляют люди, которые не дали себе труда расстаться с невежеством, легковерием и устремиться на путь мудрости. Мудрых людей вообще очень мало — большинство к мудрости так и не приобщается. При этом Гераклит наиболее яростно борется даже не против людей, которые легко верят чьим-то мнениям, — главный удар направлен против тех, кому верит толпа, тех, кто в глазах толпы слывет многознающим. По его мнению, большинство (мнимомудрые) «следуют певцам деревенской черни и поют мелодии (толпе), того не ведая, что многие — дурны, немногие — хороши» (Прокл. Комм. к «Алкивиаду I»).
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
К чему же должен стремиться человек? Может ли он бороться со своими житейскими страстями и одолеть их? Один из главных пороков, против которых с истинной страстью выступает Гераклит, — невежество. А оно многолико. Невежественны те, кто ленив в размышлении, кто в погоне за богатствами не занимается совершенствованием своей души. Распространенный вид невежества: люди верят в то, что им внушают. Гераклит с возмущением говорит о таких людях и противопоставляет толпе — «наилучших»: «Один для меня — десять тысяч, если он наилучший».
Кого же Гераклит относит к «наилучшим»? «Наилучшие» — это те, кто размышление, совершенствование души предпочитает «скотскому» пресыщению чисто материальными благами. Но «наилучшие» — не просто люди, которые приобретают знания, хотя размышлять, рассуждать, накапливать знания, конечно, очень важно. Для Гераклита разумение уже есть своего рода добродетель. И каждый человек может развить в себе благородную способность к размышлению, к познанию самого себя. Такая способность, согласно Гераклиту, в принципе дана всем людям, нужно лишь правильно воспользоваться ею. Толпу, по убеждению Эфесца, и составляют люди, которые не дали себе труда расстаться с невежеством, легковерием и устремиться на путь мудрости. Мудрых людей вообще очень мало — большинство к мудрости так и не приобщается. При этом Гераклит наиболее яростно борется даже не против людей, которые легко верят чьим-то мнениям, — главный удар направлен против тех, кому верит толпа, тех, кто в глазах толпы слывет многознающим. По его мнению, большинство (мнимомудрые) «следуют певцам деревенской черни и поют мелодии (толпе), того не ведая, что многие — дурны, немногие — хороши» (Прокл. Комм. к «Алкивиаду I»).
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
– Сюда, дорогой Егор Иванович, вот в это кресло. Здесь вам будет хорошо. Вам не дует с балкона?.. Да, вечер такой теплый. Глядите на улицу. Знаете, как в Москве, где нибудь там, подальше, в каком-нибудь Спасопесковском переулке. И, видите, в темнеющем небе крест на колокольне. Не русский, восьмиконечный крест, а все таки – крест…
Мягкие бока кресла охватили Акантова. Подле него узким длинным шкафом стоял, должно быть, очень дорогой, аппарат радио. На нем засветилась пестрая табличка, испещренная цифрами и названиями.
– Подождем момент. Сейчас девятый час. По-ихнему одиннадцатый. Концерт у них. Сосредоточьтесь… Знаете что? Еще лучше – закройте глаза… Полнее будет иллюзия.
Чуть зашипело и щелкнуло в аппарате, и сразу и так громко, что, казалось, что голос шел из самой комнаты, приятный, красивый баритон запел:
Хороша страна наша родная,
Там есть степи, горы, реки и леса.
Я другой такой страны не знаю,
Жить хотел бы в ней я без конца…
Так певали, бывало, у самого Акантова лихие песельники в его полку. Такой же был у запевалы чистый, молодой голос, и так же замирал, понижаясь, он, к концу запевка.
Хор подхватил песню. Он не понравился, не удовлетворил Акантова. Куда же ему было до Жаровцев! Точно пели старики в больших кустистых бородах. Что-то угрюмое, дремучее было в пении. Акантов думал: «Рабство под еврейским кнутом должно было сказаться. Иначе и быть не может. Нет тут по-настоящему лихого пения. Будто и не смеют широко открыть рты. И веет от этого пения чем-то необъяснимо жутким»…
Акантов хотел сказать это Лапину, но тот зашептал, сжимая горячею рукою руку Акантова:
– Москва… Слышите, милый, – Москва!.. А какой го-лос-то!.. Голосина-то какой!.. Я знаю, – это концерт красноармейской песни… Какая прелесть!..
Звонкий, наигранно высокий, форсированный, как поют в деревне парни под гармонику, тенор хватил с залихватским перебором гармонных ладов:
Всю вселенную объехал,
– Нигде милой не нашел,
А в Москву возворотился,
– Вот, где милую нашел…
– Чувствуете, милый, любовь к Родине?.. Ах, черт его подери совсем… Вот едрёна Матрена!.. Всю вселенную объехал, а милёнка-то его в Москве оказалась!… Да, так, батюшка, оно и есть. Так и есть, ваше превосходительство, дорогой Егор Иванович. Мыкаемся, мыкаемся мы по белу свету, а разве забудем мы когда-нибудь Россию?.. Все клевещем мы на советскую власть. Э!.. Что она?.. Подробность… И при царях то же самое было… Жандармы… По этапу высылали… Каторга… Везде одно и то же. Рая на земле нет нигде. И где оно лучше-то? Везде расправляются с врагами режима. Так нам и политическая экономия указывает. Нельзя, значит, без этого... И никаких!.. А Россия?.. Россия – она, матушка, стоит, как гранитный монолит, как скала в бурю… И, знаете что, вот поставлю я вечером, в шесть часов, Москву, станцию Коминтерна, и слушаю… Оперу, батенька мой, слушаю… Да какую!.. Ах, черт возьми!.. «Евгений Онегин», «Снегурочка», «Чародейка», сколько романтики, сентиментализма, дворянских пережитков, какие рукоплескания!.. Сижу в кресле, и думаю, да почему, в самом деле, и я сам не могу там сидеть, и тоже хлопать в ладоши и кричать со всеми – бис!.. бис!? Ведь, это все наше. Это столько же их, сколько и мое. Почему мы с вами не можем там быть?..
– Там – большевики… Нас с вами расстреляют, – глухим голосом сказал Акантов.
– Вас-то за что?..
– Ну, мало ли… За прошлое – генералом был… «Кровушку народную лил». За настоящее… Пока мы держим эмиграцию в любви к Родине, к России, и возбуждаем ненависть к большевикам жутко советской власти… Понимаете, не устоит она, пока мы живы… Мы открываем глаза иностранцам на сущность большевизма, мы показываем всю ее мерзость. Мы говорим ту правду про советскую власть, какую, без нас заграница никогда не узнала бы… Мы раскрываем большевистскую ложь… Наконец, мы…
Акантов замолчал. Он вдруг заметил, что Лапин прикрыл радио, что он забыл обычную свою болтливость, и, напротив, напряженно, ловя каждое слово Акантова, слушает его речь и точно записывает в своей памяти…
Мягкие бока кресла охватили Акантова. Подле него узким длинным шкафом стоял, должно быть, очень дорогой, аппарат радио. На нем засветилась пестрая табличка, испещренная цифрами и названиями.
– Подождем момент. Сейчас девятый час. По-ихнему одиннадцатый. Концерт у них. Сосредоточьтесь… Знаете что? Еще лучше – закройте глаза… Полнее будет иллюзия.
Чуть зашипело и щелкнуло в аппарате, и сразу и так громко, что, казалось, что голос шел из самой комнаты, приятный, красивый баритон запел:
Хороша страна наша родная,
Там есть степи, горы, реки и леса.
Я другой такой страны не знаю,
Жить хотел бы в ней я без конца…
Так певали, бывало, у самого Акантова лихие песельники в его полку. Такой же был у запевалы чистый, молодой голос, и так же замирал, понижаясь, он, к концу запевка.
Хор подхватил песню. Он не понравился, не удовлетворил Акантова. Куда же ему было до Жаровцев! Точно пели старики в больших кустистых бородах. Что-то угрюмое, дремучее было в пении. Акантов думал: «Рабство под еврейским кнутом должно было сказаться. Иначе и быть не может. Нет тут по-настоящему лихого пения. Будто и не смеют широко открыть рты. И веет от этого пения чем-то необъяснимо жутким»…
Акантов хотел сказать это Лапину, но тот зашептал, сжимая горячею рукою руку Акантова:
– Москва… Слышите, милый, – Москва!.. А какой го-лос-то!.. Голосина-то какой!.. Я знаю, – это концерт красноармейской песни… Какая прелесть!..
Звонкий, наигранно высокий, форсированный, как поют в деревне парни под гармонику, тенор хватил с залихватским перебором гармонных ладов:
Всю вселенную объехал,
– Нигде милой не нашел,
А в Москву возворотился,
– Вот, где милую нашел…
– Чувствуете, милый, любовь к Родине?.. Ах, черт его подери совсем… Вот едрёна Матрена!.. Всю вселенную объехал, а милёнка-то его в Москве оказалась!… Да, так, батюшка, оно и есть. Так и есть, ваше превосходительство, дорогой Егор Иванович. Мыкаемся, мыкаемся мы по белу свету, а разве забудем мы когда-нибудь Россию?.. Все клевещем мы на советскую власть. Э!.. Что она?.. Подробность… И при царях то же самое было… Жандармы… По этапу высылали… Каторга… Везде одно и то же. Рая на земле нет нигде. И где оно лучше-то? Везде расправляются с врагами режима. Так нам и политическая экономия указывает. Нельзя, значит, без этого... И никаких!.. А Россия?.. Россия – она, матушка, стоит, как гранитный монолит, как скала в бурю… И, знаете что, вот поставлю я вечером, в шесть часов, Москву, станцию Коминтерна, и слушаю… Оперу, батенька мой, слушаю… Да какую!.. Ах, черт возьми!.. «Евгений Онегин», «Снегурочка», «Чародейка», сколько романтики, сентиментализма, дворянских пережитков, какие рукоплескания!.. Сижу в кресле, и думаю, да почему, в самом деле, и я сам не могу там сидеть, и тоже хлопать в ладоши и кричать со всеми – бис!.. бис!? Ведь, это все наше. Это столько же их, сколько и мое. Почему мы с вами не можем там быть?..
– Там – большевики… Нас с вами расстреляют, – глухим голосом сказал Акантов.
– Вас-то за что?..
– Ну, мало ли… За прошлое – генералом был… «Кровушку народную лил». За настоящее… Пока мы держим эмиграцию в любви к Родине, к России, и возбуждаем ненависть к большевикам жутко советской власти… Понимаете, не устоит она, пока мы живы… Мы открываем глаза иностранцам на сущность большевизма, мы показываем всю ее мерзость. Мы говорим ту правду про советскую власть, какую, без нас заграница никогда не узнала бы… Мы раскрываем большевистскую ложь… Наконец, мы…
Акантов замолчал. Он вдруг заметил, что Лапин прикрыл радио, что он забыл обычную свою болтливость, и, напротив, напряженно, ловя каждое слово Акантова, слушает его речь и точно записывает в своей памяти…
Будто нечто жуткое вошло в комнату и леденящим холодом охватило Акантова. «Да что это я? Да где я? Почему так разболтался?» – подумал Акантов, и оборвал речь на полуслове.
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
Всеобщие парламентские выборы 1953 года показали, что политику правящей партии одобряет большинство граждан Союза: националисты увеличили число своих депутатов до 94, Объединенная партия получила 57 мест, и еще 5 мандатов досталось депутатам лейбористам.
Даниэль Малан сохранял свой пост до 29 октября 1954 года, когда по состоянию здоровья в возрасте 80 лет вынужден был подать в отставку. К этому моменту правительство провело через парламент еще ряд законов, укрепивших здание апартеида. Закон о внесении изменений в правила иммиграции запретил въезд из Индии в Южную Африку женам и несовершеннолетним детям индийцев, постоянно проживающих в ЮАС. Закон о разделении различных средств обслуживания разрешил всем лицам, заведующим публичными заведениями или перевозочными средствами, выделять их в исключительное пользование одной расы (до этого подобные законы действовали на муниципальном и провинциальном уровне, и то не везде). Закон о туземной рабочей силе и урегулировании трудовых конфликтов запретил африканским рабочим бастовать и установил сложную процедуру урегулирования трудовых промышленных конфликтов. Закон о расселении туземцев создал бюро по расселению с задачей выселения 57 тысяч африканцев из Софиатауна, Мартиндейла, Ньюклера и Пейджвью, так называемых «черных пятен» в западных районах Йоханнесбурга. В новых районах было предписано разделить всех африканцев сегрегационными стенами по племенному признаку.
Жуков Д.А. «Апартеид. Pro et Contra. Сборник статей и материалов».
Даниэль Малан сохранял свой пост до 29 октября 1954 года, когда по состоянию здоровья в возрасте 80 лет вынужден был подать в отставку. К этому моменту правительство провело через парламент еще ряд законов, укрепивших здание апартеида. Закон о внесении изменений в правила иммиграции запретил въезд из Индии в Южную Африку женам и несовершеннолетним детям индийцев, постоянно проживающих в ЮАС. Закон о разделении различных средств обслуживания разрешил всем лицам, заведующим публичными заведениями или перевозочными средствами, выделять их в исключительное пользование одной расы (до этого подобные законы действовали на муниципальном и провинциальном уровне, и то не везде). Закон о туземной рабочей силе и урегулировании трудовых конфликтов запретил африканским рабочим бастовать и установил сложную процедуру урегулирования трудовых промышленных конфликтов. Закон о расселении туземцев создал бюро по расселению с задачей выселения 57 тысяч африканцев из Софиатауна, Мартиндейла, Ньюклера и Пейджвью, так называемых «черных пятен» в западных районах Йоханнесбурга. В новых районах было предписано разделить всех африканцев сегрегационными стенами по племенному признаку.
Жуков Д.А. «Апартеид. Pro et Contra. Сборник статей и материалов».
Уважаемые читатели и гости нашего сообщества!
Кипр — это великолепные пляжи, теплое море, средиземноморская кухня. Республика считается одной из самых безопасных стран для туристов. Однако за этой ширмой скрываются серьезный раскол общества и кровавые страницы истории: тяжелая борьба за независимость 1955–1959 годов, сменившаяся гибридной гражданской войной 1960-х, которая завершилась трагическим разделом острова в 1974 году.
Мы как всегда предлагаем Вам самим разобраться в причинах и ходе событий, а для этого - открываем предзаказ очередной новинки нашего Издательства под названием "Горячие сердца Кипра: история ЭОКА-Б"
Данная книга не только расскажет историю борьбы кипрских идеалистов, имена которых, по мнению Лукаса Ставру, впоследствии были оболганы, но и поможет избежать новым силам ошибок прошлого.
Цена по предзаказу 800 руб.
По всем вопросам обращаться сюда: https://t.me/Ljotic
Кипр — это великолепные пляжи, теплое море, средиземноморская кухня. Республика считается одной из самых безопасных стран для туристов. Однако за этой ширмой скрываются серьезный раскол общества и кровавые страницы истории: тяжелая борьба за независимость 1955–1959 годов, сменившаяся гибридной гражданской войной 1960-х, которая завершилась трагическим разделом острова в 1974 году.
Мы как всегда предлагаем Вам самим разобраться в причинах и ходе событий, а для этого - открываем предзаказ очередной новинки нашего Издательства под названием "Горячие сердца Кипра: история ЭОКА-Б"
Данная книга не только расскажет историю борьбы кипрских идеалистов, имена которых, по мнению Лукаса Ставру, впоследствии были оболганы, но и поможет избежать новым силам ошибок прошлого.
Цена по предзаказу 800 руб.
По всем вопросам обращаться сюда: https://t.me/Ljotic
Комендант остановился в десяти шагах от колонны пленных. Солнце отбросило от него и сопровождавших его людей длинные тени. Играя стиком, комендант смело и решительно приказал:
– Коммунисты, выходи!
Никто не шевельнулся. Напряженное молчание и тишина были на площади. Лица одних стали еще подобострастнее, у других еще страшнее стала злоба и ненависть в глазах, и темные желваки заходили над скулами.
– Ну, как хотите, – негромко, но далеко слышным голосом, сказал комендант и с легкой усмешкой пошел к правому флангу колонны.
Он остановился против худощавого парня с темным лицом, покрытым щетиной небритой бороды и с узкими глазами, исподлобья глядевшими на офицеров, и сказал уверенно и твердо:
– С какого года в партии?..
Угрюмый человек повел плечами, тяжело вздохнул и молчал.
– Да ты, товарищ, не стесняйся. Я тебя насквозь вижу. Луганский?..
Злые глаза опустились к земле.
– С какого года?..
– С 1914-го, – рывком, со злобой, выплюнул тот.
– Выходи!
Конвой, следовавший за комендантом, схватил вышедшего и толкнул его в сторону. Арчаков пошел дальше.
– Коммунист?..
– Ваше благородье, – кричали сзади, – это ж Файнштейн… самой он коммунист. Он нас и мутил супротив вас идти, и Ягодка с ним, вот он, Ягодка, третий с флангу стоит – обои коммунисты. Выходи, брат, Ягодка, чего там бузу разводить, братву подводить. Он, Ягодка то, ишшо когда, в царское время, при Государе Ампираторе, этим самым на заводе занимался…
Быстро и легко шел отбор. Ловкая, хорошо пригнанная одежда, кожаные куртки, добротные сапоги, злые лица, угрюмо сосредоточенные, безнадежные, выдавали коммунистов.
Комендант остановился против невысокого, длиннорукого парня, неуклюже одетого в солдатскую шинель. У него были курчавые черные волосы, и бледное, смертною бледностью покрытое лицо, с большими, умными черными глазами. Глаза эти то загорались мрачным огнем, то погасали, и тогда лютая тоска была в них.
– С какого года? – касаясь стиком груди задрожавшего мелкою дрожью человека, спросил Арчаков.
– Ни с какого, – последовал быстрый ответ. – Никогда в партии не был, и всею душою сочувствую добровольцам.
– Вы его, братцы, знаете?..
Красноармейцы загудели:
– Вовсе мы его не знаем…
– Никогда такого не видали…
– Откеля взялся, приблудился, не знамо, не ведомо…
– Он и на человека не похож…
– Чистый жид…
– Какой-сь то, кубыть, из скубентов…
– Ночью к нам откуда-то втиснулся…
– Наша рота пестрая, всего третий день из деревни… Мы билизованы вовсе недавно…
– Ты кто такой?
– Артист.
– И коммунист, конечно?..
Спрашиваемый пожал плечами. По его опухшему, белому лицу текли крупные капли пота:
– Ну, когда вы лучше моего знаете…
– Фамилия?..
– Бродский.
– Громкая фамилия!.. Выходи!
– Бож-жа мой!.. Да зачем я буду выходить, когда я вовсе ни в чем не виноватый? Ну, они тоже забирают. Они с ружьями, с наганами, разве я могу какое сопротивление оказывать?.. Какой я коммунист? Я даже, может быть, такой же коммунист, как и вы…
– Выходи!..
– Господин полковник! Да зачем так?.. Так, ведь, вы же белые?.. Должна же у вас быть справедливость? Вы не большевики какие-нибудь?.. Вы спросите госпожу Могилевскую, так она вам скажет, чи я коммунист, чи нет?
Арчаков еще раз внимательно, с головы до ног, осмотрел Бродского. Он колебался. В этом некрасивом, нескладном еврее не было той трусливой наглости, по которой он угадывал, всегда без ошибки, коммунистов… Большие, черные, с поволокой, глаза, южные, томные, смотрели с мучительной мольбой, и была в них какая-то уверенность в своей правоте. Эта уверенность подкупала, располагала Арчакова к Бродскому.
– Хор-рр-шо, посмотрим!.. Отведите этого субъекта в сторону, а вы, поручик, попросите сюда эту артистку, она находится в крайней хате, где командир батареи…
Уже окончен был отбор коммунистов, когда на площадь, сопровождаемая Белоцерковским, пришла Магдалина Георгиевна. Она успела переодеться в дорожное платье и, вместо шляпки, была по-крестьянски повязана белым платком. Акантов невольно залюбовался ею, и заметил, что, как только Могилевская увидела отдельно стоявшего подле часового
– Коммунисты, выходи!
Никто не шевельнулся. Напряженное молчание и тишина были на площади. Лица одних стали еще подобострастнее, у других еще страшнее стала злоба и ненависть в глазах, и темные желваки заходили над скулами.
– Ну, как хотите, – негромко, но далеко слышным голосом, сказал комендант и с легкой усмешкой пошел к правому флангу колонны.
Он остановился против худощавого парня с темным лицом, покрытым щетиной небритой бороды и с узкими глазами, исподлобья глядевшими на офицеров, и сказал уверенно и твердо:
– С какого года в партии?..
Угрюмый человек повел плечами, тяжело вздохнул и молчал.
– Да ты, товарищ, не стесняйся. Я тебя насквозь вижу. Луганский?..
Злые глаза опустились к земле.
– С какого года?..
– С 1914-го, – рывком, со злобой, выплюнул тот.
– Выходи!
Конвой, следовавший за комендантом, схватил вышедшего и толкнул его в сторону. Арчаков пошел дальше.
– Коммунист?..
– Ваше благородье, – кричали сзади, – это ж Файнштейн… самой он коммунист. Он нас и мутил супротив вас идти, и Ягодка с ним, вот он, Ягодка, третий с флангу стоит – обои коммунисты. Выходи, брат, Ягодка, чего там бузу разводить, братву подводить. Он, Ягодка то, ишшо когда, в царское время, при Государе Ампираторе, этим самым на заводе занимался…
Быстро и легко шел отбор. Ловкая, хорошо пригнанная одежда, кожаные куртки, добротные сапоги, злые лица, угрюмо сосредоточенные, безнадежные, выдавали коммунистов.
Комендант остановился против невысокого, длиннорукого парня, неуклюже одетого в солдатскую шинель. У него были курчавые черные волосы, и бледное, смертною бледностью покрытое лицо, с большими, умными черными глазами. Глаза эти то загорались мрачным огнем, то погасали, и тогда лютая тоска была в них.
– С какого года? – касаясь стиком груди задрожавшего мелкою дрожью человека, спросил Арчаков.
– Ни с какого, – последовал быстрый ответ. – Никогда в партии не был, и всею душою сочувствую добровольцам.
– Вы его, братцы, знаете?..
Красноармейцы загудели:
– Вовсе мы его не знаем…
– Никогда такого не видали…
– Откеля взялся, приблудился, не знамо, не ведомо…
– Он и на человека не похож…
– Чистый жид…
– Какой-сь то, кубыть, из скубентов…
– Ночью к нам откуда-то втиснулся…
– Наша рота пестрая, всего третий день из деревни… Мы билизованы вовсе недавно…
– Ты кто такой?
– Артист.
– И коммунист, конечно?..
Спрашиваемый пожал плечами. По его опухшему, белому лицу текли крупные капли пота:
– Ну, когда вы лучше моего знаете…
– Фамилия?..
– Бродский.
– Громкая фамилия!.. Выходи!
– Бож-жа мой!.. Да зачем я буду выходить, когда я вовсе ни в чем не виноватый? Ну, они тоже забирают. Они с ружьями, с наганами, разве я могу какое сопротивление оказывать?.. Какой я коммунист? Я даже, может быть, такой же коммунист, как и вы…
– Выходи!..
– Господин полковник! Да зачем так?.. Так, ведь, вы же белые?.. Должна же у вас быть справедливость? Вы не большевики какие-нибудь?.. Вы спросите госпожу Могилевскую, так она вам скажет, чи я коммунист, чи нет?
Арчаков еще раз внимательно, с головы до ног, осмотрел Бродского. Он колебался. В этом некрасивом, нескладном еврее не было той трусливой наглости, по которой он угадывал, всегда без ошибки, коммунистов… Большие, черные, с поволокой, глаза, южные, томные, смотрели с мучительной мольбой, и была в них какая-то уверенность в своей правоте. Эта уверенность подкупала, располагала Арчакова к Бродскому.
– Хор-рр-шо, посмотрим!.. Отведите этого субъекта в сторону, а вы, поручик, попросите сюда эту артистку, она находится в крайней хате, где командир батареи…
Уже окончен был отбор коммунистов, когда на площадь, сопровождаемая Белоцерковским, пришла Магдалина Георгиевна. Она успела переодеться в дорожное платье и, вместо шляпки, была по-крестьянски повязана белым платком. Акантов невольно залюбовался ею, и заметил, что, как только Могилевская увидела отдельно стоявшего подле часового
Бродского, она побледнела сквозь румяна, и беспокойные огни загорелись в ее прекрасным глазах.
– Простите, милостивая государыня, – официально сухо обратился Арчаков к Могилевской. – Вы изволите знать этого индивидуума?..
Он подвел Могилевскую к арестанту. Они стояли в углу двора, в длинной тени от пестрого вагона с плакатами.
Прекрасное летнее утро наступило. За станцией раздавались веселые голоса добровольцев.
Воробьи чирикали в кустах жимолости станционного палисадника. Со шляха доносился железо-деревянный треск кидаемых ружей, и кто-то молодым, мальчишеским голосом, кричал:
– Девятьсот семнадцать… Здорово!.. Мальчишечка!.. Девятьсот восемнадцать… Без штыка… Ей-Богу, Артем Иванович, до тысячи наскребем…
Сильнее становился запах горелой соломы, каменного угля и нечистот.
Бродский пронзительно смотрел в глаза Магдалине Георгиевне. Та не опустила своих. Лютая ненависть и презрение были в ее прекрасных глазах. Так продолжалось несколько мгновений, показавшихся Акантову бесконечно долгими…
– Что ж?.. – наконец, задыхаясь от негодования, сказала Могилевская. – Называет себя белым!.. Х-ха!.. Я этого человека знаю… Оттлично знаю… Вы его будете судить?.. Напрасно… Таких людей не допрашивают…
– Он – коммунист?
– Господин полковник… Ну, что они говорят такого. Ну чего они могут про меня знать?.. Они же знают, что я пьянист, им на пьянино аккомпанировал. Они же меня видали, какой я коммунист? Я же белый, как чистый снег…
Магдалина Георгиевна быстро повернулась от Бродского и широкими, быстрыми шагами пошла с площади. Отойдя шагов на тридцать, она остановилась и сказала низким, густым, контральтовым голосом:
– Да, полковник, этот человек – коммунист.
Бродский стоял, низко опустив голову. Было что-то бесконечно жалкое в его фигуре. Арчаков посмотрел на Бродского, потом на Могилевскую, и строго сказал:
– Вы уверены в этом, сударыня?..
Магдалина Георгиевна снова пошла, сопровождаемая Белоцерковским. Она шла с высоко поднятой головой:
– Он предатель, – кинула она на ходу, и взяла Белоцерковского под руку.
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
– Простите, милостивая государыня, – официально сухо обратился Арчаков к Могилевской. – Вы изволите знать этого индивидуума?..
Он подвел Могилевскую к арестанту. Они стояли в углу двора, в длинной тени от пестрого вагона с плакатами.
Прекрасное летнее утро наступило. За станцией раздавались веселые голоса добровольцев.
Воробьи чирикали в кустах жимолости станционного палисадника. Со шляха доносился железо-деревянный треск кидаемых ружей, и кто-то молодым, мальчишеским голосом, кричал:
– Девятьсот семнадцать… Здорово!.. Мальчишечка!.. Девятьсот восемнадцать… Без штыка… Ей-Богу, Артем Иванович, до тысячи наскребем…
Сильнее становился запах горелой соломы, каменного угля и нечистот.
Бродский пронзительно смотрел в глаза Магдалине Георгиевне. Та не опустила своих. Лютая ненависть и презрение были в ее прекрасных глазах. Так продолжалось несколько мгновений, показавшихся Акантову бесконечно долгими…
– Что ж?.. – наконец, задыхаясь от негодования, сказала Могилевская. – Называет себя белым!.. Х-ха!.. Я этого человека знаю… Оттлично знаю… Вы его будете судить?.. Напрасно… Таких людей не допрашивают…
– Он – коммунист?
– Господин полковник… Ну, что они говорят такого. Ну чего они могут про меня знать?.. Они же знают, что я пьянист, им на пьянино аккомпанировал. Они же меня видали, какой я коммунист? Я же белый, как чистый снег…
Магдалина Георгиевна быстро повернулась от Бродского и широкими, быстрыми шагами пошла с площади. Отойдя шагов на тридцать, она остановилась и сказала низким, густым, контральтовым голосом:
– Да, полковник, этот человек – коммунист.
Бродский стоял, низко опустив голову. Было что-то бесконечно жалкое в его фигуре. Арчаков посмотрел на Бродского, потом на Могилевскую, и строго сказал:
– Вы уверены в этом, сударыня?..
Магдалина Георгиевна снова пошла, сопровождаемая Белоцерковским. Она шла с высоко поднятой головой:
– Он предатель, – кинула она на ходу, и взяла Белоцерковского под руку.
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
Издательство «Сеятель» pinned «Уважаемые читатели и гости нашего сообщества! Кипр — это великолепные пляжи, теплое море, средиземноморская кухня. Республика считается одной из самых безопасных стран для туристов. Однако за этой ширмой скрываются серьезный раскол общества и кровавые страницы…»
Уважаемые читатели и гости нашего сообщества!
Сегодня 24 августа в 1941 г. была создана русская штурмовая
группа "Белые кресты".
Она состояла из белоэмигрантов Северо-Западной армии генерала Н.Н.
Юденича и пленных красноармейцев, принимавшая участие во
Второй Мировой войне на стороне Германии. Свое начало
штурмовая группа берет под Велижем, где она была сформирована. Отличительной чертой Белых крестов были погоны, идентичные Русской императорской армии, а также шеврон на левом рукаве — белый крест на черном фоне. Изначально группа создавалась для борьбы с партизанами, в дальнейшем стала батальоном в составе 18-го полка 6-й пехотной дивизии Вермахта. К сентябрю 1941 г. численность достигла 300 человек. В октябре 1941 г. — принимали активное участие в борьбе против частей Красной армии у Вязьмы и Сычевки, под Ржевом и Москвой. На 2 декабря 1942 г. численность — 2372 человека. Летом 1943 г. совместно с частями Русской Освободительной Народной Армии (РОНА) Б.В. Каминского принимали активное участие в антипартизанской операции «Цыганский барон». Осенью 1943 г.
некоторые батальоны Белых крестов были переброшены
на западный фронт, где принимали участие в боях
за Нормандию. В декабре 1944 г. два батальона Крестов
вошли в состав Вооруженных сил Комитета Освобождения
Народов России (ВС КОНР), где были зачислены в 1-ю дивизию Русской Освободительно Армии (РОА), принимали участие в боях за Одер и в Пражском восстании.
Хотите знать больше и не пропускать подобные даты - закажите нашу книгу - "АНТИКОММУНИЗМ: люди, события, даты. Том I. Россия.
P.S. Вся представленная информация носит исключительно историко-познавательную функцию.
По всем вопросам обращаться сюда: https://t.me/Ljotic
Сегодня 24 августа в 1941 г. была создана русская штурмовая
группа "Белые кресты".
Она состояла из белоэмигрантов Северо-Западной армии генерала Н.Н.
Юденича и пленных красноармейцев, принимавшая участие во
Второй Мировой войне на стороне Германии. Свое начало
штурмовая группа берет под Велижем, где она была сформирована. Отличительной чертой Белых крестов были погоны, идентичные Русской императорской армии, а также шеврон на левом рукаве — белый крест на черном фоне. Изначально группа создавалась для борьбы с партизанами, в дальнейшем стала батальоном в составе 18-го полка 6-й пехотной дивизии Вермахта. К сентябрю 1941 г. численность достигла 300 человек. В октябре 1941 г. — принимали активное участие в борьбе против частей Красной армии у Вязьмы и Сычевки, под Ржевом и Москвой. На 2 декабря 1942 г. численность — 2372 человека. Летом 1943 г. совместно с частями Русской Освободительной Народной Армии (РОНА) Б.В. Каминского принимали активное участие в антипартизанской операции «Цыганский барон». Осенью 1943 г.
некоторые батальоны Белых крестов были переброшены
на западный фронт, где принимали участие в боях
за Нормандию. В декабре 1944 г. два батальона Крестов
вошли в состав Вооруженных сил Комитета Освобождения
Народов России (ВС КОНР), где были зачислены в 1-ю дивизию Русской Освободительно Армии (РОА), принимали участие в боях за Одер и в Пражском восстании.
Хотите знать больше и не пропускать подобные даты - закажите нашу книгу - "АНТИКОММУНИЗМ: люди, события, даты. Том I. Россия.
P.S. Вся представленная информация носит исключительно историко-познавательную функцию.
По всем вопросам обращаться сюда: https://t.me/Ljotic
«Где же Бог? — задает риторический вопрос своим оппонентам Гераклит. — Затворен в храмах?.. Невежды! Ужели вы не знаете, что нет бога рукотворного, что бог не имеет искони каменного основания и что он не заключен в одной какой-то ограде, но весь космос — его храм, разнообразно украшенный животными, растениями и звездами?» (Φρ., 182). Нечестив же по Гераклиту тот, кто мнит богом не бога. Оказывается, что не исполнителям культа должна принадлежать божественная истина, но тому, кто разумом пытается постичь смысл мироздания. По Гераклиту таким человеком является только он сам («я единственный, кто знает бога», — Φρ., 182), так как освободил свой ум от непотребного и низменного политеизма для высшего понятия о Боге как единственного источника всего сущего.
Гераклит жестко высмеивает современные ему языческие ритуалы и жертвоприношения: «очищаются кровью оскверненные, как если бы кто, в грязь войдя, грязью отмывался: его бы сочли сумасшедшим, если бы кто из людей заметил, что он так делает. И изваяниям этим вот они молятся, как если бы кто беседовал с домами, ни о богах не имея понятия, ни о героях» (Φρ., 240).
Также отрицательно Гераклит относился к мистериальным таинствам и оргиям. Согласно Клименту Александрийскому он грозит смертным воздаянием «Бродящим в ночи магам, вакхантам, менадам, мистам», предвещая им огонь за то, что «нечестиво они посвящаются в то, что считается таинствами у людей» (Φρ., 240). На основании этих слов Климент Александрийский делает вывод, что Гераклит считал мистерии пустым установлением, обманом, выдаваемым за религию. Вместе с тем Гераклит был тонким психологом и видел катарсический, очистительный для души момент в мистериях и театральных постановках, называя их, по словам Ямвлиха, «лекарством», ибо они помогают душам избавиться от внутреннего зла, выведя его наружу и пережив в театральном или мистериальном действе.
Гомер и Гесиод, согласно Гераклиту, научили греков лживой, выдуманной религии антропоморфных безнравственных богов, которая вредна и для души, и для государства, так как политеизм укореняет «частное» (ϊδιον) во вред «общему» (ξυνόν), разобщенность полисов и их неспособность противостоять централизованной империи Ахеменидов. Как считает А. В. Лебедев, религия и политика для Гераклита (и для всей архаической эпохи) тесно связаны: чтобы создать единое государство нужен единый бог.
«Бог», о котором говорит Гераклит, связывает в единство все противоположности, будь это противоположность космологическая или социально-антропологическая, которые поверхностному взору представляются разрозненными и несвязанными; гераклитовский Бог это сами противоположности и их проявления. Или, как говорит сам Гераклит, «бог есть день и ночь, зима и лето, война и мир, изобилие и голод (он) видоизменяется подобно огню, который смешивается с благовониями и именуется по удовольствию, получаемому от каждого из них».
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
Гераклит жестко высмеивает современные ему языческие ритуалы и жертвоприношения: «очищаются кровью оскверненные, как если бы кто, в грязь войдя, грязью отмывался: его бы сочли сумасшедшим, если бы кто из людей заметил, что он так делает. И изваяниям этим вот они молятся, как если бы кто беседовал с домами, ни о богах не имея понятия, ни о героях» (Φρ., 240).
Также отрицательно Гераклит относился к мистериальным таинствам и оргиям. Согласно Клименту Александрийскому он грозит смертным воздаянием «Бродящим в ночи магам, вакхантам, менадам, мистам», предвещая им огонь за то, что «нечестиво они посвящаются в то, что считается таинствами у людей» (Φρ., 240). На основании этих слов Климент Александрийский делает вывод, что Гераклит считал мистерии пустым установлением, обманом, выдаваемым за религию. Вместе с тем Гераклит был тонким психологом и видел катарсический, очистительный для души момент в мистериях и театральных постановках, называя их, по словам Ямвлиха, «лекарством», ибо они помогают душам избавиться от внутреннего зла, выведя его наружу и пережив в театральном или мистериальном действе.
Гомер и Гесиод, согласно Гераклиту, научили греков лживой, выдуманной религии антропоморфных безнравственных богов, которая вредна и для души, и для государства, так как политеизм укореняет «частное» (ϊδιον) во вред «общему» (ξυνόν), разобщенность полисов и их неспособность противостоять централизованной империи Ахеменидов. Как считает А. В. Лебедев, религия и политика для Гераклита (и для всей архаической эпохи) тесно связаны: чтобы создать единое государство нужен единый бог.
«Бог», о котором говорит Гераклит, связывает в единство все противоположности, будь это противоположность космологическая или социально-антропологическая, которые поверхностному взору представляются разрозненными и несвязанными; гераклитовский Бог это сами противоположности и их проявления. Или, как говорит сам Гераклит, «бог есть день и ночь, зима и лето, война и мир, изобилие и голод (он) видоизменяется подобно огню, который смешивается с благовониями и именуется по удовольствию, получаемому от каждого из них».
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
В Москве африканцев готовили для подрывной деятельности еще с начала 1920-х годов в Коммунистическом Университете Трудящихся Востока. Представитель КПЮА в СССР писал председателю партии Б. Эндрюсу: «Университет вырастет в грандиозную Мекку для юных туземных борцов Востока и Африки. Там они подготовятся не только для борьбы, но и для коммунистического преобразования всего мира на долгие будущие годы». Это письмо вместе с другими документами КПЮА было захвачено южноафриканской полицией в марте 1922 года. Его сразу же опубликовали в брошюре «Красная угроза. С чувством тревоги».
Верховный комиссар ЮАС в Лондоне в письме к Яну Смэтсу отмечал: «Я на днях видел отчет, где говорилось, что несколько наших кафров уже посланы в Москву для обучения в большевистской школе, чтобы сделать из них большевистских миссионеров для их собственных народов».
Показательно, что многие негры, получившие образование в СССР, вовсе не превратились в убежденных коммунистов. Про одного из таких учеников в характеристике, данной преподавателями Коммунистического Университета, было сказано: «Пользуется большим влиянием в секции… Выступает открыто антисоветски. Часто высказывает националистические идеи вредного сорта и в ошибках упорствует. Например, долго отстаивал, что Африку надо видеть “как целое”, так же как и отдельные колонии, не выделяя туземных народов отдельно. Ненавидит всех белых, включая нас. Заявил, что коммунисты относятся к неграм не лучше, чем белые вообще, что с коммунистами надо бороться». Примерно аналогичный отзыв был составлен и о будущем лидере КПЮА Джоне Марксе.
Коммунисты активно «будили самосознание негров», но марксистские лозунги и догмы были для африканцев просто непонятны, и они быстро превращались в черных шовинистов, обученных к тому же шпионским приемам конспирации и террористической деятельности. Кстати, некоторые белые южноафриканские коммунисты не раз предостерегали Москву об опасности пробуждения черного расизма. Один из них писал: «Негритянский расовый вопрос имеет сомнительную революционную ценность и может вызвать определенный контрреволюционный эффект, подобно сионизму. “Назад в Африку”, – это расистский лозунг, контратака на нашу пропаганду среди рабочих-банту. Расовая солидарность используется для контрреволюционных целей».
На европейское население ЮАС коммунисты, как уже было сказано, не оказывали почти никакого влияния. Жизненный уровень белых рабочих в ЮАС стал уже к середине 1920-х годов гораздо выше, чем где бы то ни было в мире. В одном из докладов КПЮА еще в 1921 году констатировалось: «Нигде больше нет такой остроты проблемы взаимоотношений двух потоков рабочего класса с большой разницей жизненных уровней, что приводит к появлению расовых предрассудков и вражды, накладывающейся на классовую борьбу и мешающих ее развитию». К середине 1930-х годов КПЮА превратилась в маргинальную группу, состоявшую приблизительно из 150 человек, половина из которых были неграми. Африканерских и английских рабочих в партии практически не было. Европейская часть членов партии состояла в основном из евреев.
Африканерские рабочие не воспринимали пропаганду марксистов, поскольку поддерживали лозунги Национальной партии и церкви. Бурские идеологи утверждали, что труд рабочих и получение прибыли являются распоряжением и пожеланием Бога, и африканерские рабочие обязаны вкладывать свой труд и сбережения исключительно в предприятия буров. Классовые различия отрицались. Значительное участие в разработке рабочей теории принимал пастор Дж. Кестелл, который в 1930-е годы вел экономическую рубрику в газете «Ди Фольксблад». Он выступал одновременно против интернационализма, капитализма и империалистического порабощения со стороны Великобритании. Согласно Кестеллу, если африканерские рабочие эксплуатировались, «то не в силу своего классового положения, а лишь потому, что они являются африканерами». В качестве основы рабочей теории было выдвинуто Священное Писание.
Верховный комиссар ЮАС в Лондоне в письме к Яну Смэтсу отмечал: «Я на днях видел отчет, где говорилось, что несколько наших кафров уже посланы в Москву для обучения в большевистской школе, чтобы сделать из них большевистских миссионеров для их собственных народов».
Показательно, что многие негры, получившие образование в СССР, вовсе не превратились в убежденных коммунистов. Про одного из таких учеников в характеристике, данной преподавателями Коммунистического Университета, было сказано: «Пользуется большим влиянием в секции… Выступает открыто антисоветски. Часто высказывает националистические идеи вредного сорта и в ошибках упорствует. Например, долго отстаивал, что Африку надо видеть “как целое”, так же как и отдельные колонии, не выделяя туземных народов отдельно. Ненавидит всех белых, включая нас. Заявил, что коммунисты относятся к неграм не лучше, чем белые вообще, что с коммунистами надо бороться». Примерно аналогичный отзыв был составлен и о будущем лидере КПЮА Джоне Марксе.
Коммунисты активно «будили самосознание негров», но марксистские лозунги и догмы были для африканцев просто непонятны, и они быстро превращались в черных шовинистов, обученных к тому же шпионским приемам конспирации и террористической деятельности. Кстати, некоторые белые южноафриканские коммунисты не раз предостерегали Москву об опасности пробуждения черного расизма. Один из них писал: «Негритянский расовый вопрос имеет сомнительную революционную ценность и может вызвать определенный контрреволюционный эффект, подобно сионизму. “Назад в Африку”, – это расистский лозунг, контратака на нашу пропаганду среди рабочих-банту. Расовая солидарность используется для контрреволюционных целей».
На европейское население ЮАС коммунисты, как уже было сказано, не оказывали почти никакого влияния. Жизненный уровень белых рабочих в ЮАС стал уже к середине 1920-х годов гораздо выше, чем где бы то ни было в мире. В одном из докладов КПЮА еще в 1921 году констатировалось: «Нигде больше нет такой остроты проблемы взаимоотношений двух потоков рабочего класса с большой разницей жизненных уровней, что приводит к появлению расовых предрассудков и вражды, накладывающейся на классовую борьбу и мешающих ее развитию». К середине 1930-х годов КПЮА превратилась в маргинальную группу, состоявшую приблизительно из 150 человек, половина из которых были неграми. Африканерских и английских рабочих в партии практически не было. Европейская часть членов партии состояла в основном из евреев.
Африканерские рабочие не воспринимали пропаганду марксистов, поскольку поддерживали лозунги Национальной партии и церкви. Бурские идеологи утверждали, что труд рабочих и получение прибыли являются распоряжением и пожеланием Бога, и африканерские рабочие обязаны вкладывать свой труд и сбережения исключительно в предприятия буров. Классовые различия отрицались. Значительное участие в разработке рабочей теории принимал пастор Дж. Кестелл, который в 1930-е годы вел экономическую рубрику в газете «Ди Фольксблад». Он выступал одновременно против интернационализма, капитализма и империалистического порабощения со стороны Великобритании. Согласно Кестеллу, если африканерские рабочие эксплуатировались, «то не в силу своего классового положения, а лишь потому, что они являются африканерами». В качестве основы рабочей теории было выдвинуто Священное Писание.
Рабочие представлялись органической частью своей нации, поэтому их привязанности должны были находиться на стороне народа, а не на стороне «искусственно созданного класса, составленного из представителей различных (а иногда враждебных) наций».
В 1937 году на всеобщем съезде реформатских церквей Южной Африки была назначена комиссия по изучению вопроса о влиянии коммунистов на профсоюзы. Среди выводов комиссии было признание коммунизма «злейшим врагом христианской религии и угрозой христианской цивилизации, ибо он проповедует непримиримую классовую борьбу и усиленно агитирует за равенство между белыми и черными».
Жуков Д.А. «Апартеид. Pro et Contra. Сборник статей и материалов».
В 1937 году на всеобщем съезде реформатских церквей Южной Африки была назначена комиссия по изучению вопроса о влиянии коммунистов на профсоюзы. Среди выводов комиссии было признание коммунизма «злейшим врагом христианской религии и угрозой христианской цивилизации, ибо он проповедует непримиримую классовую борьбу и усиленно агитирует за равенство между белыми и черными».
Жуков Д.А. «Апартеид. Pro et Contra. Сборник статей и материалов».
Уважаемые читатели и гости нашего сообщества!
Сегодня 27 августа в 1878 году родился Барон Пётр Николаевич Врангель.
Генерал-лейтенант, участник Русско-японской и Первой мировой войн,
один из главных руководителей Белого движения в годы Гражданской
войны, главнокомандующий Русской армией в Крыму и Польше, монархист.
Родился в Новоалександровске, Ковенская губерния. В 1898 г. окончил Ростовское реальное училище. В 1901 г. — Горный институт в Санкт-Петербурге. В 1902 г. сдав экзамен при Николаевском кавалерийском училище.
Добровольцем участвовал в Русско-японской войне. В 1910 г. окончил
Николаевскую военную академию. В Первой мировой войне командиром эскадрона Лейб-Гвардии Конного полка в чине ротмистра. В августе 1918 г. поступил в Добровольческую армию, имея чин генерал-майора и будучи Георгиевским кавалером. В 1919 г. некоторое время командовал Добровольческой армией, после Кавказской
Добровольческой армией. Масштабной победой барона стало взятие Царицына 30 июля 1919 г.
4 апреля 1920 г. получил пост главнокомандующего ВСЮР. За время обороны Крыма провел земельную реформу по программе эссеров, за что смог завоевать доверие крестьян. С ноября 1920 г. — в эмиграции. В 1924 г. создал Русский Общевоинский союз (РОВС), объединивший большинство участников Белого движения в эмиграции.
25 апреля 1928 г. скончался в Брюсселе из-за внезапного
заражения туберкулёзом.
Хотите знать больше и не пропускать подобные даты - закажите нашу книгу - "АНТИКОММУНИЗМ: люди, события, даты. Том I. Россия
P.S. Напоминаем, что в наличии имеется значок "Черный Барон", - сегодня и еще три дня (до 1.09.22) его можно приобрести со скидкой 10%.
По всем вопросам обращаться сюда: https://t.me/Ljotic
Сегодня 27 августа в 1878 году родился Барон Пётр Николаевич Врангель.
Генерал-лейтенант, участник Русско-японской и Первой мировой войн,
один из главных руководителей Белого движения в годы Гражданской
войны, главнокомандующий Русской армией в Крыму и Польше, монархист.
Родился в Новоалександровске, Ковенская губерния. В 1898 г. окончил Ростовское реальное училище. В 1901 г. — Горный институт в Санкт-Петербурге. В 1902 г. сдав экзамен при Николаевском кавалерийском училище.
Добровольцем участвовал в Русско-японской войне. В 1910 г. окончил
Николаевскую военную академию. В Первой мировой войне командиром эскадрона Лейб-Гвардии Конного полка в чине ротмистра. В августе 1918 г. поступил в Добровольческую армию, имея чин генерал-майора и будучи Георгиевским кавалером. В 1919 г. некоторое время командовал Добровольческой армией, после Кавказской
Добровольческой армией. Масштабной победой барона стало взятие Царицына 30 июля 1919 г.
4 апреля 1920 г. получил пост главнокомандующего ВСЮР. За время обороны Крыма провел земельную реформу по программе эссеров, за что смог завоевать доверие крестьян. С ноября 1920 г. — в эмиграции. В 1924 г. создал Русский Общевоинский союз (РОВС), объединивший большинство участников Белого движения в эмиграции.
25 апреля 1928 г. скончался в Брюсселе из-за внезапного
заражения туберкулёзом.
Хотите знать больше и не пропускать подобные даты - закажите нашу книгу - "АНТИКОММУНИЗМ: люди, события, даты. Том I. Россия
P.S. Напоминаем, что в наличии имеется значок "Черный Барон", - сегодня и еще три дня (до 1.09.22) его можно приобрести со скидкой 10%.
По всем вопросам обращаться сюда: https://t.me/Ljotic
– Зачем вы мучаете мою дочь?.. Это моя дочь там кричала?..
– А, вы слышали? – спокойно сказал следователь, и протянул Акантову портсигар. – Возьмите, курите, пожалуйста… Как вы изменились за это время... Родная мать не узнала бы вас…
– Раньше – моя дочь, – прохрипел Акантов, отстраняя портсигар следователя.
– Ваша дочь вполне в нашей власти. И курите, пожалуйста, не стесняйтесь…
Акантов взял папиросу, следователь поднес ему спичку. Акантов закурил, и вдруг мысли о дочери исчезли, растворились, и было одно наслаждение: курить и курить…
–Так в чемже дело? Что мне нужно вам показать? – между затяжками папиросой, говорил Акантов. – Я вижу, что вы добрый следователь. Я хочу даже думать, что вы желаете мне добра. Что же я должен сказать вам?
–Только и всего, что откровенно и подробно рассказать, с кем вы виделись и что говорили в бытность вашу в Берлине?..
Будто железные обручи туго стянули лоб Акантова… Будто их скручивали стальными винтами: еще один поворот, и лопнет череп…
– Я ничего не помню… Ничего не знаю…. По чистой совести, я ничего не могу вам сообщить…
– По чистой совести?.. Допускаю, что вы ослабли и могли многое забыть. Мы помним все за вас. Извольте подписать то, что я вам набросал, и все будет ладно…
– Как я могу подписать то, что не соответствует действительности?
Зачем я буду брать на себя показывать…
– Я понимаю… Вы устали… Это и правда, что так трудно стоять целыми неделями… Я вам продиктую, что нужно. Вы подпишете диктовку,
и этого будет достаточно. Мы пошлем ваше показание, куда надо…
– Хорошо, – с угрозой в голосе сказал Акантов. –Давайте мне бумагу. Я напишу все, что я видел, что я слышал здесь, и все, что я пережил за эти дни. Я опишу всю вашу систему пыток, всю вашу дьявольскую ложь, все ваше чисто-еврейское издевательство над человеком. И тогда – ха-ха-ха!.. – Фотографируйте, посылайте!.. Ха-ха-ха!.. Напишу и про то, что вы похитили мою дочь... Пусть прочитают про правду заграницей. Там тоже немало вашей лжи пущено… Ха-ха-ха!..
Акантов дико смеялся. Он никогда в жизни так не смеялся. Ему самому было страшно своего смеха.
– Напрасно смеетесь, – строго сказал следователь. –Смеяться будете после. Не думайте, что все так и кончено для вас. У вас, оказывается нервы крепче, чем мы думали... Ну, да и то – офицер… царской армии, – с издевательством сказал следователь. – Войну повидали, так что вам!.. Можем вам и больше показать, чем то, что вы повидали... Следователь достал из стола фотографии и, протягивая их Акантову сказал:
– Бросьте ваш отвратный, идиотский, белогвардейский смех и посмотрите на то, что мы можем и для вас применить…
На фотографии, не очень, впрочем, отчетливо снятой, не разобрать было: с натуры снята она или с рисунка, был голый человек. Лицо в несказанной муке, полуопущенные глаза налиты нечеловеческим страданием, руки скрючены, пальцы точно в судорогах. Человек стоит в
небольшом помещении, полном огромных и, как видно, голодных крыс. Они впились в человека, они висят на груди и на ногах, и кровь течет из-под их острых зубов. Они, как черная грубая сеть, накинутая на человека. Везде следы ранений, прогрызенная кожа, кровавые потоки. Пол забросан трупами крыс. Видно, что человек боролся с ними, душил их, перегрызал им горла: его рот в крови, но крыс было так много, что он изнемог в борьбе и отдался им. Крысы овладели человеком. Мелкие зубы, маленькие и острые когти прогрызали и процарапывали кожу, добирались до мяса, до внутренностей. В животе сквозила черная дыра и крысиный зад и длинный, прямо висящий хвост торчал из нее…
– Видали?.. Поняли?.. Усвоили?.. И это нам вполне доступно… И никакая сила мира не может нам помешать все это с вами проделать… Пожалуйте обратно карточку… Этой пытки еще никто не выдерживал...
Странная вещь: Акантов смотрел вполне равнодушно на карточку, так невероятной казалась она ему так невозможной, так все телесное в нем было притуплено, что он, как будто, даже и не понял того, что ему было показано.
– А, вы слышали? – спокойно сказал следователь, и протянул Акантову портсигар. – Возьмите, курите, пожалуйста… Как вы изменились за это время... Родная мать не узнала бы вас…
– Раньше – моя дочь, – прохрипел Акантов, отстраняя портсигар следователя.
– Ваша дочь вполне в нашей власти. И курите, пожалуйста, не стесняйтесь…
Акантов взял папиросу, следователь поднес ему спичку. Акантов закурил, и вдруг мысли о дочери исчезли, растворились, и было одно наслаждение: курить и курить…
–Так в чемже дело? Что мне нужно вам показать? – между затяжками папиросой, говорил Акантов. – Я вижу, что вы добрый следователь. Я хочу даже думать, что вы желаете мне добра. Что же я должен сказать вам?
–Только и всего, что откровенно и подробно рассказать, с кем вы виделись и что говорили в бытность вашу в Берлине?..
Будто железные обручи туго стянули лоб Акантова… Будто их скручивали стальными винтами: еще один поворот, и лопнет череп…
– Я ничего не помню… Ничего не знаю…. По чистой совести, я ничего не могу вам сообщить…
– По чистой совести?.. Допускаю, что вы ослабли и могли многое забыть. Мы помним все за вас. Извольте подписать то, что я вам набросал, и все будет ладно…
– Как я могу подписать то, что не соответствует действительности?
Зачем я буду брать на себя показывать…
– Я понимаю… Вы устали… Это и правда, что так трудно стоять целыми неделями… Я вам продиктую, что нужно. Вы подпишете диктовку,
и этого будет достаточно. Мы пошлем ваше показание, куда надо…
– Хорошо, – с угрозой в голосе сказал Акантов. –Давайте мне бумагу. Я напишу все, что я видел, что я слышал здесь, и все, что я пережил за эти дни. Я опишу всю вашу систему пыток, всю вашу дьявольскую ложь, все ваше чисто-еврейское издевательство над человеком. И тогда – ха-ха-ха!.. – Фотографируйте, посылайте!.. Ха-ха-ха!.. Напишу и про то, что вы похитили мою дочь... Пусть прочитают про правду заграницей. Там тоже немало вашей лжи пущено… Ха-ха-ха!..
Акантов дико смеялся. Он никогда в жизни так не смеялся. Ему самому было страшно своего смеха.
– Напрасно смеетесь, – строго сказал следователь. –Смеяться будете после. Не думайте, что все так и кончено для вас. У вас, оказывается нервы крепче, чем мы думали... Ну, да и то – офицер… царской армии, – с издевательством сказал следователь. – Войну повидали, так что вам!.. Можем вам и больше показать, чем то, что вы повидали... Следователь достал из стола фотографии и, протягивая их Акантову сказал:
– Бросьте ваш отвратный, идиотский, белогвардейский смех и посмотрите на то, что мы можем и для вас применить…
На фотографии, не очень, впрочем, отчетливо снятой, не разобрать было: с натуры снята она или с рисунка, был голый человек. Лицо в несказанной муке, полуопущенные глаза налиты нечеловеческим страданием, руки скрючены, пальцы точно в судорогах. Человек стоит в
небольшом помещении, полном огромных и, как видно, голодных крыс. Они впились в человека, они висят на груди и на ногах, и кровь течет из-под их острых зубов. Они, как черная грубая сеть, накинутая на человека. Везде следы ранений, прогрызенная кожа, кровавые потоки. Пол забросан трупами крыс. Видно, что человек боролся с ними, душил их, перегрызал им горла: его рот в крови, но крыс было так много, что он изнемог в борьбе и отдался им. Крысы овладели человеком. Мелкие зубы, маленькие и острые когти прогрызали и процарапывали кожу, добирались до мяса, до внутренностей. В животе сквозила черная дыра и крысиный зад и длинный, прямо висящий хвост торчал из нее…
– Видали?.. Поняли?.. Усвоили?.. И это нам вполне доступно… И никакая сила мира не может нам помешать все это с вами проделать… Пожалуйте обратно карточку… Этой пытки еще никто не выдерживал...
Странная вещь: Акантов смотрел вполне равнодушно на карточку, так невероятной казалась она ему так невозможной, так все телесное в нем было притуплено, что он, как будто, даже и не понял того, что ему было показано.
– Что? Не страшно?..
Акантов молчал. Тупая усмешка была на его лице.
– Тогда посмотрите вот на это.
На карточке, поданной следователем, была видна только голова человека, стоящего в воде. Глаза были выпучены, ужас застыл в них. Сверху,
упадая возле головы, лилась тонкая струя воды.
– Вам не понятно, почему человек так ужасен; извольте, я поясню вам: это профессорская, научная выдумка. Помещение закрыто. На фотографии это не видно. И вот, в помещение медленной струей, непрерывно и ровно, льется вода. Она покрыла ноги, поднялась до колен, выше и выше, залила грудь, подошла к голове. Помещение наглухо закрыто. Воздуха становится все меньше и меньше, вода вытесняет воздух и льется, льется… Вы понимаете, человек задохнется раньше, чем захлебнется водой… Не глупо придумано?.. Психиатры работали… Смерть приближается медленно и неизбежно… тонкой струей… и человек видит, как подходит к нему конец. Психиатры говорили, что это страшнее электрического стула американского, ну да нам дан заказ от партии: догнать и перегнать Америку! Эта ванна построена на точном изучении нервной системы и мозга человека. Так вот-с, предупреждаю вас: если вы не покажете всего того, что я вам сказал, вас постигнет одна из этих пыток, а, может быть, и обе вместе: сначала одна, потом другая…
– А вы знаете, – тихо сказал Акантов, и следователю страшно стало его тихого и ровного голоса. – Вы знаете: все это пустяки... Понимаете… перед вечностью-то… пустяки!.. Пытайте меня, а я в Бога уверую по-настоящему… По-настоящему…
– Э!.. вот, что, – недовольным голосом сказал следователь, – вот куда поехало… Ну, тогда…
Он вызвал чекистов и, глядя в глаза Акантову своими холодными светлыми глазами, бесстрастно сказал:
– Отправьте гражданина в семнадцатый номер!..
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
Акантов молчал. Тупая усмешка была на его лице.
– Тогда посмотрите вот на это.
На карточке, поданной следователем, была видна только голова человека, стоящего в воде. Глаза были выпучены, ужас застыл в них. Сверху,
упадая возле головы, лилась тонкая струя воды.
– Вам не понятно, почему человек так ужасен; извольте, я поясню вам: это профессорская, научная выдумка. Помещение закрыто. На фотографии это не видно. И вот, в помещение медленной струей, непрерывно и ровно, льется вода. Она покрыла ноги, поднялась до колен, выше и выше, залила грудь, подошла к голове. Помещение наглухо закрыто. Воздуха становится все меньше и меньше, вода вытесняет воздух и льется, льется… Вы понимаете, человек задохнется раньше, чем захлебнется водой… Не глупо придумано?.. Психиатры работали… Смерть приближается медленно и неизбежно… тонкой струей… и человек видит, как подходит к нему конец. Психиатры говорили, что это страшнее электрического стула американского, ну да нам дан заказ от партии: догнать и перегнать Америку! Эта ванна построена на точном изучении нервной системы и мозга человека. Так вот-с, предупреждаю вас: если вы не покажете всего того, что я вам сказал, вас постигнет одна из этих пыток, а, может быть, и обе вместе: сначала одна, потом другая…
– А вы знаете, – тихо сказал Акантов, и следователю страшно стало его тихого и ровного голоса. – Вы знаете: все это пустяки... Понимаете… перед вечностью-то… пустяки!.. Пытайте меня, а я в Бога уверую по-настоящему… По-настоящему…
– Э!.. вот, что, – недовольным голосом сказал следователь, – вот куда поехало… Ну, тогда…
Он вызвал чекистов и, глядя в глаза Акантову своими холодными светлыми глазами, бесстрастно сказал:
– Отправьте гражданина в семнадцатый номер!..
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
До недавнего времени образ реки у Гераклита трактовался лишь как метафорическое выражение всеобщего течения и изменения вещей, т. е. как литературный прием. Но впоследствии это традиционное представление подвергается пересмотру, выдвигается идея, согласно которой образ реки у Гераклита не сводится просто к метафоре и символу: он имеет некоторый конкретный смысл, играет роль примера и выражает парадоксальную и противоречивую природу всех вещей, да и самого космоса. Река представляет собой нечто такое, что одновременно равно и не равно себе. На конкретном примере реки, точнее, с помощью образа реки философ показывает (и в этом смысле доказывает) единство противоположностей (постоянства и изменчивости), причем это единство мыслится им не во временной последовательности, т. е. не в процессе чередования, а в одновременном сосуществовании.
В одном из фрагментов Гераклита о реке говорится: «На входящих в ту же самую реку текут все другие и другие т. е. все новые и новые воды». В другом фрагменте, переданном Плутархом, мы читаем: «В одну и ту же реку нельзя войти дважды» «рассеивается и вновь собирается, прибывает и убывает, приближается и удаляется». Наконец, в еще одном фрагменте сказано: «В одну и ту же реку (мы) входим и не входим, существуем и не существуем» («Мы есть и не есть»). Сразу стоит отметить, что никто из мыслителей, живших до и после Гераклита, не выразил идею всеобщего движения и изменения столь впечатляюще и рельефно, как это сделал Гераклит. На примере запоминающегося образа реки Гераклит показал, что природа вещей подвижна, а сущность бытия активна. Мир — процесс, поток вещей. Сама жизнь — движение и активность.
По словам позднего античного доксографа Аэция, Гераклит рассматривал покой и неподвижность как «свойство мертвых»: «Гераклит устранял из вселенной покой и неподвижность. Он приписывал движение всем вещам: вечное вечным и временное тленным». Иначе говоря, все, что движется, то живет; все, что живет, то движется. Все «бессмертное» движется вечно, все «смертное» временно. «Смертную природу» невозможно застигнуть дважды в одном и том же состоянии, как и человеческую жизнь. Ибо то, что было, прошло; то, что будет, приближается; становясь настоящим, удаляется. Все течет, все изменяется; все проходит, исчезает безвозвратно «умирает»; все происходящее в мире и самой человеческой жизни неповторимо. Жизнь и смерть, рождение и гибель, и вообще противоположности возникновения и исчезновения связаны между собой, обусловливают и предполагают друг друга. Поэтому «одно и то же живое и мертвое». Смерть не чужда жизни, она не привносится в жизнь откуда-то извне. Она является неотъемлемой стороной жизни. А потому в единый поток жизни и бытия мы «входим и не входим, существуем и не существуем».
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
В одном из фрагментов Гераклита о реке говорится: «На входящих в ту же самую реку текут все другие и другие т. е. все новые и новые воды». В другом фрагменте, переданном Плутархом, мы читаем: «В одну и ту же реку нельзя войти дважды» «рассеивается и вновь собирается, прибывает и убывает, приближается и удаляется». Наконец, в еще одном фрагменте сказано: «В одну и ту же реку (мы) входим и не входим, существуем и не существуем» («Мы есть и не есть»). Сразу стоит отметить, что никто из мыслителей, живших до и после Гераклита, не выразил идею всеобщего движения и изменения столь впечатляюще и рельефно, как это сделал Гераклит. На примере запоминающегося образа реки Гераклит показал, что природа вещей подвижна, а сущность бытия активна. Мир — процесс, поток вещей. Сама жизнь — движение и активность.
По словам позднего античного доксографа Аэция, Гераклит рассматривал покой и неподвижность как «свойство мертвых»: «Гераклит устранял из вселенной покой и неподвижность. Он приписывал движение всем вещам: вечное вечным и временное тленным». Иначе говоря, все, что движется, то живет; все, что живет, то движется. Все «бессмертное» движется вечно, все «смертное» временно. «Смертную природу» невозможно застигнуть дважды в одном и том же состоянии, как и человеческую жизнь. Ибо то, что было, прошло; то, что будет, приближается; становясь настоящим, удаляется. Все течет, все изменяется; все проходит, исчезает безвозвратно «умирает»; все происходящее в мире и самой человеческой жизни неповторимо. Жизнь и смерть, рождение и гибель, и вообще противоположности возникновения и исчезновения связаны между собой, обусловливают и предполагают друг друга. Поэтому «одно и то же живое и мертвое». Смерть не чужда жизни, она не привносится в жизнь откуда-то извне. Она является неотъемлемой стороной жизни. А потому в единый поток жизни и бытия мы «входим и не входим, существуем и не существуем».
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
