Действительно, существо, которое ненавидит свой вид, оскорбляет своего Создателя. И это также оскорбительно Богу, когда утверждается, что признание расовой категории является оскорблением человеческого достоинства.
То, как поступают клерикалы в своем идеологическом уклоне, отвлекает от того, о чем в действительности говорится в Библии, особенно в Новом Завете, – о духовной, но не материальной ценности.
Эта дифференциация была четко показана в указании Христа отдавать кесарю кесарево, а Богу богово, а также в притче о талантах. Та же дифференциация была отмечена Павлом в послании к Галатам, процитированном выше, в высказывании о том, что в духовной жизни все физические признаки исчезают. А Церковь духовную составляющую обходит вообще.
Если попытаться найти в Библии понятие расы, то этот термин не встречается даже в указателе «Конкордации Стронга», за исключением физического действия и в переносном смысле. Но встречается другое слово, используемое преимущественно в этническом значении, – «народ». Это слово встречается в единственном и множественном числе не менее 32 раз. Одно из его словарных значений – «совокупность людей, относящихся к одной этнической семье, и говорящих на одном или родственном языке». Очевидно именно в этом смысле президент американской федерации сионистов, доктор Ричард Готтхайль (Richard Gottheil), использовал этот термин в 1898 г. в своем обращении к делегатам съезда сионисто
«Мы считаем, что евреи представляют собой нечто большее, чем просто религиозная община; мы не только отдельная раса, но и отдельный народ; хотя и народ без двух важнейших составляющих – общего очага и общего языка».
Вероятно, в этом же смысле это слово часто используется в Библии, при описании многочисленных этнических групп, фигурирующих в библейской истории. Так, в Бытии (10:32) мы читаем:
«Вот племена сынов Ноевых, по родословию их, в народах их. От них распространились народы на земле после потопа».
В главе 18:18 мы находим: «От Авраама точно произойдет народ великий и сильный, и благословятся в нем все народы земли».
Конечно, это были не такие народы, которые мы привыкли понимать в современном политическом смысле. Они состояли почти полностью из однородных расовых типов, объединенных семейными узами и табу, иногда изменяющихся посредством смешения с захваченными женами врагов, и, если народ кочевой, имеющих корпоративную независимость друг от друга.
Израильтяне сами были таким народом, гордым своей судьбой и пределом. В действительности, термин «народ» в Библии был фактически синонимичен современному термину «раса» в смысле этнического разделения человечества.
Если так, то чтобы установить библейское отношение к расовому разделению, следует обратиться к контексту «народов». И тут мы не встречаем ни единого текста, упоминаемого в указателе «Конкордации», в котором бы осуждалось понятие расы-народа, или предлагалось бы слияние одного народа с другими. Напротив, в главе 2:4 Исаия предвидел дальнейшее существование народов после «выхода из дома Господня» словами: «не поднимет народ на народ меча».
То же мы видим в главе 25:32 от Матфея: «…и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов».
На основании этого справедливо будет резюмировать, что в Библии нет ни одного текста, свидетельствующего о том, что именно расовая интеграция, но не раздельное развитие рас – это то, чего желает Бог.
Просто, люди, жаждущие большей власти, при помощи Всемирного совета церквей пытаются подогнать христианскую религию под свою идеологию.
Достижение мира между расами и народами являлось искренним желанием людей, как в библейские времена, так и сегодня.
Ни одному пророку никогда в голову не приходило ради достижения мира на земле, создать сплав народов и рас, отказавшись от их традиционных этнических культур и, смешав их, вылепить нечто унифицированное и подходящее для всего человечества. Это то, к чему сегодня стремятся коммунисты и мессианские организаторы мирового правительства.
То, как поступают клерикалы в своем идеологическом уклоне, отвлекает от того, о чем в действительности говорится в Библии, особенно в Новом Завете, – о духовной, но не материальной ценности.
Эта дифференциация была четко показана в указании Христа отдавать кесарю кесарево, а Богу богово, а также в притче о талантах. Та же дифференциация была отмечена Павлом в послании к Галатам, процитированном выше, в высказывании о том, что в духовной жизни все физические признаки исчезают. А Церковь духовную составляющую обходит вообще.
Если попытаться найти в Библии понятие расы, то этот термин не встречается даже в указателе «Конкордации Стронга», за исключением физического действия и в переносном смысле. Но встречается другое слово, используемое преимущественно в этническом значении, – «народ». Это слово встречается в единственном и множественном числе не менее 32 раз. Одно из его словарных значений – «совокупность людей, относящихся к одной этнической семье, и говорящих на одном или родственном языке». Очевидно именно в этом смысле президент американской федерации сионистов, доктор Ричард Готтхайль (Richard Gottheil), использовал этот термин в 1898 г. в своем обращении к делегатам съезда сионисто
«Мы считаем, что евреи представляют собой нечто большее, чем просто религиозная община; мы не только отдельная раса, но и отдельный народ; хотя и народ без двух важнейших составляющих – общего очага и общего языка».
Вероятно, в этом же смысле это слово часто используется в Библии, при описании многочисленных этнических групп, фигурирующих в библейской истории. Так, в Бытии (10:32) мы читаем:
«Вот племена сынов Ноевых, по родословию их, в народах их. От них распространились народы на земле после потопа».
В главе 18:18 мы находим: «От Авраама точно произойдет народ великий и сильный, и благословятся в нем все народы земли».
Конечно, это были не такие народы, которые мы привыкли понимать в современном политическом смысле. Они состояли почти полностью из однородных расовых типов, объединенных семейными узами и табу, иногда изменяющихся посредством смешения с захваченными женами врагов, и, если народ кочевой, имеющих корпоративную независимость друг от друга.
Израильтяне сами были таким народом, гордым своей судьбой и пределом. В действительности, термин «народ» в Библии был фактически синонимичен современному термину «раса» в смысле этнического разделения человечества.
Если так, то чтобы установить библейское отношение к расовому разделению, следует обратиться к контексту «народов». И тут мы не встречаем ни единого текста, упоминаемого в указателе «Конкордации», в котором бы осуждалось понятие расы-народа, или предлагалось бы слияние одного народа с другими. Напротив, в главе 2:4 Исаия предвидел дальнейшее существование народов после «выхода из дома Господня» словами: «не поднимет народ на народ меча».
То же мы видим в главе 25:32 от Матфея: «…и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов».
На основании этого справедливо будет резюмировать, что в Библии нет ни одного текста, свидетельствующего о том, что именно расовая интеграция, но не раздельное развитие рас – это то, чего желает Бог.
Просто, люди, жаждущие большей власти, при помощи Всемирного совета церквей пытаются подогнать христианскую религию под свою идеологию.
Достижение мира между расами и народами являлось искренним желанием людей, как в библейские времена, так и сегодня.
Ни одному пророку никогда в голову не приходило ради достижения мира на земле, создать сплав народов и рас, отказавшись от их традиционных этнических культур и, смешав их, вылепить нечто унифицированное и подходящее для всего человечества. Это то, к чему сегодня стремятся коммунисты и мессианские организаторы мирового правительства.
Сегодня свобода расового объединения, старая, как само человечество, осуждается авторитетом Библии теми, кто, эксплуатируя равенство духовное, заменяет его равенством материальным, и желает погонять одинаковое человечество кнутом, подобно скоту в стаде.
Сэмпсон Х.Ф. «Апартеид. Pro et Contra. Сборник статей и материалов».
Сэмпсон Х.Ф. «Апартеид. Pro et Contra. Сборник статей и материалов».
Актуальность философии Гераклита для современной России сегодня не вызывает сомнения. Так, по мнению профессора А. Г. Дугина, все основания философии следует искать именно в философском учении Гераклита. Именно с него началась вся западная философская мысль, все основательные проблемы «науки наук» были сформулированы именно этим древнегреческим мыслителем, а окончательно исчерпались лишь трудах Ницше и Гегеля.
Ключевое преимущество в этом отношении имеет русская философия. Если западная философия прошла в своем становлении полный цикл от зарождения и утверждения до цветения и позднейшего упадка, то русская философия, очевидно, представляя некое особое единство, еще не рождалась, и поэтому ее потенциал необычайно велик. С другой стороны, если первотолчок западной мысли дал Гераклит, то с него же необходимо начинать кристаллизацию мысли и на российской почве.
Дугин делает смелое утверждение, что лишь все, что мы называем «русской философией» было лишь первыми попытками мыслить философски, которые неминуемо соскальзывали. Логос в европейском понимании, явно не удел России. Из русского хаоса так со временем и не выделился тот необходимый логос, который мог бы стать стержнем оригинальной философской мысли.
Учение о Логосе вообще занимает в учении Гераклита принципиально важное положение. Почти в каждом фрагменте, дошедших до нас текстов, древнегреческий философ призывал своих современников и потомков обратиться Логосу, даже если напрямую о нем не упоминал.
Именно здесь и споткнулась в самом начал русская философия, пытавшаяся осмыслить не Логос, а целое, Холос, в качестве первоначала всего. На этой фундаментальной философской интуиции русская философия и остановилась, не найдя в себе сил подвергнуть сознание травмирующему опыту радикального дуализма. Русские тут же бросаются на «всё одно», забывая при этом, что «слушать надо не себя (Гераклит), а логос». Для русских — в их хаосе — всё одно и так (без Гераклита). Так говорит растворенный в хаосе логос (всеединство В. Соловьева). То, как мы понимаем, что «всё одно», это бред. Начинать, по мысли философа, надо с того, что сам Гераклит не понимал, что всё одно, а понимал, что всё различно и отдельно, а также не сходится. То есть Гераклит всё разделял. А чтобы он перестал разделять, его должно было поразить нашествие логоса, ударить молнией.
Поэтому, выражаясь метафорически, надо выкорчевать из себя В. Соловьева и стать (пусть на время) чуть более вменяемыми. Проблема в том, что Логос русский народ в своем естественном состоянии искать не хочет и не станет, никогда толком не искал.
Дугин уверен, что, не постигнув понастоящему и глубоко Гераклита, русский человек не может идти дальше, иначе количество «сбоев» в осмыслении всей дальнейшей западной философии будет только нарастать. Поверхностное его понимание тут же запирает философию как таковую и дальнейшую западную, и восточную (религиозную, индийскую, китайскую), и возможность создать свою оригинальную философию. Пока не разберемся с Гераклитом, пусть даже с его первым фрагментом, а также и с остальными, мы твердо стоим на месте, то есть спим, уверен он.
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
Ключевое преимущество в этом отношении имеет русская философия. Если западная философия прошла в своем становлении полный цикл от зарождения и утверждения до цветения и позднейшего упадка, то русская философия, очевидно, представляя некое особое единство, еще не рождалась, и поэтому ее потенциал необычайно велик. С другой стороны, если первотолчок западной мысли дал Гераклит, то с него же необходимо начинать кристаллизацию мысли и на российской почве.
Дугин делает смелое утверждение, что лишь все, что мы называем «русской философией» было лишь первыми попытками мыслить философски, которые неминуемо соскальзывали. Логос в европейском понимании, явно не удел России. Из русского хаоса так со временем и не выделился тот необходимый логос, который мог бы стать стержнем оригинальной философской мысли.
Учение о Логосе вообще занимает в учении Гераклита принципиально важное положение. Почти в каждом фрагменте, дошедших до нас текстов, древнегреческий философ призывал своих современников и потомков обратиться Логосу, даже если напрямую о нем не упоминал.
Именно здесь и споткнулась в самом начал русская философия, пытавшаяся осмыслить не Логос, а целое, Холос, в качестве первоначала всего. На этой фундаментальной философской интуиции русская философия и остановилась, не найдя в себе сил подвергнуть сознание травмирующему опыту радикального дуализма. Русские тут же бросаются на «всё одно», забывая при этом, что «слушать надо не себя (Гераклит), а логос». Для русских — в их хаосе — всё одно и так (без Гераклита). Так говорит растворенный в хаосе логос (всеединство В. Соловьева). То, как мы понимаем, что «всё одно», это бред. Начинать, по мысли философа, надо с того, что сам Гераклит не понимал, что всё одно, а понимал, что всё различно и отдельно, а также не сходится. То есть Гераклит всё разделял. А чтобы он перестал разделять, его должно было поразить нашествие логоса, ударить молнией.
Поэтому, выражаясь метафорически, надо выкорчевать из себя В. Соловьева и стать (пусть на время) чуть более вменяемыми. Проблема в том, что Логос русский народ в своем естественном состоянии искать не хочет и не станет, никогда толком не искал.
Дугин уверен, что, не постигнув понастоящему и глубоко Гераклита, русский человек не может идти дальше, иначе количество «сбоев» в осмыслении всей дальнейшей западной философии будет только нарастать. Поверхностное его понимание тут же запирает философию как таковую и дальнейшую западную, и восточную (религиозную, индийскую, китайскую), и возможность создать свою оригинальную философию. Пока не разберемся с Гераклитом, пусть даже с его первым фрагментом, а также и с остальными, мы твердо стоим на месте, то есть спим, уверен он.
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
4 декабря произошли первые военные столкновения между коммунистами из ЭЛАС и отрядами «Организации Хи». В 4:30 утра 1-я бригада ЭЛАС из Афин в районе Тисио ударила по отрядам Гриваса. Целью коммунистов был захват полицейских участков столицы и штаб-квартиры «Хи» в храме Гефеста. Задачей хитесов была защита района Макрияни и расположенного рядом с храмом Гефеста лагеря жандармерии. Атаку на штаб «Хи» предпринял 4-й полк 2-й бригады ЭЛАС с силами из Калитеи и Тавроса.
ЭЛАС совершила отвлекающую атаку с холма Филопаппа в 4:30, а в 6:00 ударила со стороны района Петралоны, за этим последовал сокрушительный удар у моста Пулопулу. После серии атак силы «Хи» вместе с Георгиосом Гривасом были вынуждены отступить к зданию 9-го полицейского управления, где их прикрыли британские танки.
Число погибших хитесов составило 24 человека, а погибших со стороны ЭЛАС — 17. Несмотря на серьезные потери, «Народно-освободительной армии» удалось захватить часть оружия, которое впоследствии использовалось в военных столкновениях. После отступления хитесов из Тисио район попал в зону влияния ЭЛАС, начавшей красный террор по отношению к членам и сторонникам «Организации Хи», а также родственникам участников. Результатом стали десятки казненных людей, которые подверглись жесточайшим пыткам.
Андрей Правдин «Горячие сердца Кипра: история ЭОКА-Б».
ЭЛАС совершила отвлекающую атаку с холма Филопаппа в 4:30, а в 6:00 ударила со стороны района Петралоны, за этим последовал сокрушительный удар у моста Пулопулу. После серии атак силы «Хи» вместе с Георгиосом Гривасом были вынуждены отступить к зданию 9-го полицейского управления, где их прикрыли британские танки.
Число погибших хитесов составило 24 человека, а погибших со стороны ЭЛАС — 17. Несмотря на серьезные потери, «Народно-освободительной армии» удалось захватить часть оружия, которое впоследствии использовалось в военных столкновениях. После отступления хитесов из Тисио район попал в зону влияния ЭЛАС, начавшей красный террор по отношению к членам и сторонникам «Организации Хи», а также родственникам участников. Результатом стали десятки казненных людей, которые подверглись жесточайшим пыткам.
Андрей Правдин «Горячие сердца Кипра: история ЭОКА-Б».
Где я? – спросил Акантов. Пот лил с него градом, и в этом было его
спасение. Дыхания не хватало, и было отвратительно вдыхать густой и жаркий, нестерпимо вонючий воздух. В темноте черными силуэтами намечались головы стоящих людей, слышались тяжелые вздохи, сопение и шепот.
– Вы там, о чем сказано: «Кто не был, – тот будет, а кто будет, – тот не забудет». Слыхали когда-нибудь это?..
– Нет, никогда не слышал.
– Откуда тогда вы, что не знаете того, что на стенах советских тюрем арестантами начертано… Здесь это и малые дети знают.
– Я из-за границы. Из Франции.
– Эмигрант, эмигрант, – гулом понеслось по камере. – Послушаем, что он расскажет.
– Как же вы сюда-то попали. Возвращенец, что ли?
– Меня обманом затащили в западню и увезли…
– Так… так… Ведь, мы, гражданин, кто вы такой, не знаем, про заграницу ничего, окромя всякого вздора, не слышали. Нам говорят, что там люди с голода дохнут, что там людей хватают и уничтожают. Нам и в газетах, и по радио, твердят, что только у нас довольство и сытость, и счастливая жизнь свободного народа, не знающего эксплуатации…
– Какая у нас свобода, сами видите теперь!
–Самое большое достижение большевистской власти, это – обращение людей в убойный скот.
– Убойный скот? – послышался голос из угла.
–Да разве какой хозяин
набьет такой убойный скот?.. Убойный скот кормили, чтобы он в весе не потерял, а нас…
– Постойте, гражданин, послушаем, что нам расскажут про заграницу.
В полном мраке, не было видно, кто говорит. В душном, спертом воздухе голоса были глухи, говорили не громко.
Акантов коротко рассказал всю свою историю, как работал он на заводе, как бедствовал, как попал в банк, как обманом увезли его в какой-то советский дом в Париже, и с того времени он потерял счет дням.
– Да, в самом деле, что у нас теперь? – спросил кто-то.
– Кто же тут упомнит…
– Астапова спросите. Он недавно здесь…Иван Лукич, когда вы к нам попали?
– Да, помнится, 1-го октября, три дня тому назад…
– А меня увезли 23-го сентября; видите, сколько времени я пространствовал?..
–Да как тут и угадать-то время, – сказал кто-то из угла, судя по говору, из простых, – три раза днем оправляться выводят, да раз суп советский подают, вот и все наше счисление времени. А так все одно: днем ли, ночью ли, все мрак один кромешный…
– Вот, вы,граждан, – раздался голос совсем подле Акантова, – вы, все-таки, были по нашим-то, советским понятиям, контрреволюционер,
слуга старого режима, значит, по-нашему, враг народа…
– Ну, какой они враг народа, – перебил кто-то из угла, – человек на заводе простым рабочим работал. Уже чего же проще…
– Для них все одно, кто старый человек, кто служил при царях, он – враг народа… А я!.. Я старого ничего даже и не помню. Я совсем еще маленьким был, как случилась революция и пал царизм. Ничего старого, прежнего, я даже и не знаю, не слыхал и не видал. Я вырос при новом, стопроцентный коммунист, и притом же и летчик. Мне и при большевиках жизнь улыбалась. Природа наделила меня силою и красотою.Женщины меня любили, и я любил их, а больше того любил я свое летное дело. Бывало, взлетишь, в небесную синеву: кругом необъятное небо, внизу земля, как разостланная карта, не видно людей. И кто я тогда… Говорят, что там был какой-то Бог, был царь, – я сам тогда и Царь, и Бог… Служил я не за страх, а за совесть. Ну, и меня отличали. Мне советская власть дачу под Москвой подарила, автомобиль свой у меня был. Счастливая жизнь была!.. Казнили тут одного видного коммуниста. Оболгали его. Я тогда на суде сказал, что я думаю, сказал, что, если таких людей казнить будут, так никто и служить больше не станет. Сказал, что хороших слуг Советского Союза надо беречь и холить. Меня арестовали на другой же день. Чекистский следователь вздумал хамить со мною. Человек я горячий, схватил чернильницу и разбил ею голову следователю. Ну, все-таки большой я был человек, и в нашем военном воздушном
спасение. Дыхания не хватало, и было отвратительно вдыхать густой и жаркий, нестерпимо вонючий воздух. В темноте черными силуэтами намечались головы стоящих людей, слышались тяжелые вздохи, сопение и шепот.
– Вы там, о чем сказано: «Кто не был, – тот будет, а кто будет, – тот не забудет». Слыхали когда-нибудь это?..
– Нет, никогда не слышал.
– Откуда тогда вы, что не знаете того, что на стенах советских тюрем арестантами начертано… Здесь это и малые дети знают.
– Я из-за границы. Из Франции.
– Эмигрант, эмигрант, – гулом понеслось по камере. – Послушаем, что он расскажет.
– Как же вы сюда-то попали. Возвращенец, что ли?
– Меня обманом затащили в западню и увезли…
– Так… так… Ведь, мы, гражданин, кто вы такой, не знаем, про заграницу ничего, окромя всякого вздора, не слышали. Нам говорят, что там люди с голода дохнут, что там людей хватают и уничтожают. Нам и в газетах, и по радио, твердят, что только у нас довольство и сытость, и счастливая жизнь свободного народа, не знающего эксплуатации…
– Какая у нас свобода, сами видите теперь!
–Самое большое достижение большевистской власти, это – обращение людей в убойный скот.
– Убойный скот? – послышался голос из угла.
–Да разве какой хозяин
набьет такой убойный скот?.. Убойный скот кормили, чтобы он в весе не потерял, а нас…
– Постойте, гражданин, послушаем, что нам расскажут про заграницу.
В полном мраке, не было видно, кто говорит. В душном, спертом воздухе голоса были глухи, говорили не громко.
Акантов коротко рассказал всю свою историю, как работал он на заводе, как бедствовал, как попал в банк, как обманом увезли его в какой-то советский дом в Париже, и с того времени он потерял счет дням.
– Да, в самом деле, что у нас теперь? – спросил кто-то.
– Кто же тут упомнит…
– Астапова спросите. Он недавно здесь…Иван Лукич, когда вы к нам попали?
– Да, помнится, 1-го октября, три дня тому назад…
– А меня увезли 23-го сентября; видите, сколько времени я пространствовал?..
–Да как тут и угадать-то время, – сказал кто-то из угла, судя по говору, из простых, – три раза днем оправляться выводят, да раз суп советский подают, вот и все наше счисление времени. А так все одно: днем ли, ночью ли, все мрак один кромешный…
– Вот, вы,граждан, – раздался голос совсем подле Акантова, – вы, все-таки, были по нашим-то, советским понятиям, контрреволюционер,
слуга старого режима, значит, по-нашему, враг народа…
– Ну, какой они враг народа, – перебил кто-то из угла, – человек на заводе простым рабочим работал. Уже чего же проще…
– Для них все одно, кто старый человек, кто служил при царях, он – враг народа… А я!.. Я старого ничего даже и не помню. Я совсем еще маленьким был, как случилась революция и пал царизм. Ничего старого, прежнего, я даже и не знаю, не слыхал и не видал. Я вырос при новом, стопроцентный коммунист, и притом же и летчик. Мне и при большевиках жизнь улыбалась. Природа наделила меня силою и красотою.Женщины меня любили, и я любил их, а больше того любил я свое летное дело. Бывало, взлетишь, в небесную синеву: кругом необъятное небо, внизу земля, как разостланная карта, не видно людей. И кто я тогда… Говорят, что там был какой-то Бог, был царь, – я сам тогда и Царь, и Бог… Служил я не за страх, а за совесть. Ну, и меня отличали. Мне советская власть дачу под Москвой подарила, автомобиль свой у меня был. Счастливая жизнь была!.. Казнили тут одного видного коммуниста. Оболгали его. Я тогда на суде сказал, что я думаю, сказал, что, если таких людей казнить будут, так никто и служить больше не станет. Сказал, что хороших слуг Советского Союза надо беречь и холить. Меня арестовали на другой же день. Чекистский следователь вздумал хамить со мною. Человек я горячий, схватил чернильницу и разбил ею голову следователю. Ну, все-таки большой я был человек, и в нашем военном воздушном
флоте таких знатоков, как я, один-два и обчелся. Голыми руками меня не возьмешь… Заступились за меня, освободили. Только ненадолго. Нами
правит, ведь, не партия, не товарищ Сталин, а Чека… Вдруг, слышу: Туполева арестовали. Понимаете,Туполева!.. Гордость нашу. А я всегда на его аппаратах летал, «АНТ» любил я его крепко. И вдруг – его арестовали… А там и пошли аресты и расстрелы моих начальников, героев моих: Тухачевского, Якира, героя гражданской воины, на его подвигах нас воспитывали, Уборевича, Корка, Путну, Примакова, наконец, и моего начальника, руководителя Осоавиахима, Эйдемана, Фельдмана… А там Гамарник застрелился… Всю головку Красной армии сняли… Человек
я горячий, выпить, при том же, в хорошей компании люблю… Высказался… Вчистую, что на сердце залегло, все так и выложил перед друзьями-приятелями… Ну… Донесли, конечно... Вот тут-то и добралась Чека до меня. И сразу сюда, в стоячую камеру… На пытку…Вторуюнеделю стою…
– Что же это за стоячая такая камера? – спросил Акантов.
– А вот это и есть, где вы теперь находитесь, – сказал летчик. Сбоку Акантова, от стены, кто-то, должно быть, старый человек, сказал, шепелявя беззубым ртом:
– Вы слышали про средневековые пытки, про дыбу, про выворачивание суставов, про истязания плетьми ,про железную женщину с гвоздями; может быть, когда приходилось вам и в музеях эти самые снаряды видеть?.. А то, может быть, читали роман Октава Мирбо «Сад пыток»?..Читали?..
– Нет, я романов никогда не читаю.
– А жаль… жаль… Там такие страшные китайские пытки описаны, читать жутко… Так тут много ужаснее. Тут целая комиссия чекистов с
евреями-врачами работала, изобретала такие пытки, чтобы совершенно поработить человека, сделать его просто орудием своей власти. Вот, между прочим, и изобрели эту пытку стоянием…Видите, как нас тут набили сюда, что и сесть никак нельзя... Жара… Воздух ужасный. Ноги болят и пухнут. И так, вот, и стоим: кто две, кто три недели; вон, профессор четвертую неделю стоит, совсем плох стал. И никто ничего не знает, почему за что, что кого ожидает, кому какое дело пришьют…
– Что ожидает-то? Конечно, смерть… Кто отсюда выходил?..
– Ну, ничего еще неизвестно…
– А потом, значит, к допросу. Значит, скажи, что им нужно: выдай своих близких, друзей, товарищей, или опять сюда... Видите: научно поставлено…
Должно быть, светать начинало. Стали просвечивать щели между досок, закрывавших окна, и в мутном этом свете Акантов увидел, что в малой камере, со стенами, по которым текла вода, стояло человек около шестидесяти.
– Граждане, – сказал кто-то из середины. – Профессору опять дурно.
Подвиньтесь немного, мы его к окну переставим…
Акантов увидел, как, с неимоверными усилиями, люди, как вещь, передвинули полуголого истощенного старика с седыми волосами и седой
отросшей бородой, и приставили его к стене под окном. У старика голова была опущена,глаза закрыты. Лицо его было так бледно, что можно было думать, что он уже умер.
– Все ветерком обвеет, может быть, и еще раз отойдет…
Старик вздохнул и приоткрыл светлые глаза. Равнодушным, ко всему безучастным, взглядом он осмотрелся и снова закрыл глаза.
– Видите, как… – шепнул Акантову тот, кто рассказывал про «Сад пыток» Мирбо. Дверь в коридор растворилась, в просвете стоял молодец к черной рубахе, рыжий, толстомордый, круглолицый, румяный, с наглыми котовьими глазами:
– Гражданчики, пожалуйте, опростаться кому нужно…
(Петр Николаевич Краснов «Ложь».)
правит, ведь, не партия, не товарищ Сталин, а Чека… Вдруг, слышу: Туполева арестовали. Понимаете,Туполева!.. Гордость нашу. А я всегда на его аппаратах летал, «АНТ» любил я его крепко. И вдруг – его арестовали… А там и пошли аресты и расстрелы моих начальников, героев моих: Тухачевского, Якира, героя гражданской воины, на его подвигах нас воспитывали, Уборевича, Корка, Путну, Примакова, наконец, и моего начальника, руководителя Осоавиахима, Эйдемана, Фельдмана… А там Гамарник застрелился… Всю головку Красной армии сняли… Человек
я горячий, выпить, при том же, в хорошей компании люблю… Высказался… Вчистую, что на сердце залегло, все так и выложил перед друзьями-приятелями… Ну… Донесли, конечно... Вот тут-то и добралась Чека до меня. И сразу сюда, в стоячую камеру… На пытку…Вторуюнеделю стою…
– Что же это за стоячая такая камера? – спросил Акантов.
– А вот это и есть, где вы теперь находитесь, – сказал летчик. Сбоку Акантова, от стены, кто-то, должно быть, старый человек, сказал, шепелявя беззубым ртом:
– Вы слышали про средневековые пытки, про дыбу, про выворачивание суставов, про истязания плетьми ,про железную женщину с гвоздями; может быть, когда приходилось вам и в музеях эти самые снаряды видеть?.. А то, может быть, читали роман Октава Мирбо «Сад пыток»?..Читали?..
– Нет, я романов никогда не читаю.
– А жаль… жаль… Там такие страшные китайские пытки описаны, читать жутко… Так тут много ужаснее. Тут целая комиссия чекистов с
евреями-врачами работала, изобретала такие пытки, чтобы совершенно поработить человека, сделать его просто орудием своей власти. Вот, между прочим, и изобрели эту пытку стоянием…Видите, как нас тут набили сюда, что и сесть никак нельзя... Жара… Воздух ужасный. Ноги болят и пухнут. И так, вот, и стоим: кто две, кто три недели; вон, профессор четвертую неделю стоит, совсем плох стал. И никто ничего не знает, почему за что, что кого ожидает, кому какое дело пришьют…
– Что ожидает-то? Конечно, смерть… Кто отсюда выходил?..
– Ну, ничего еще неизвестно…
– А потом, значит, к допросу. Значит, скажи, что им нужно: выдай своих близких, друзей, товарищей, или опять сюда... Видите: научно поставлено…
Должно быть, светать начинало. Стали просвечивать щели между досок, закрывавших окна, и в мутном этом свете Акантов увидел, что в малой камере, со стенами, по которым текла вода, стояло человек около шестидесяти.
– Граждане, – сказал кто-то из середины. – Профессору опять дурно.
Подвиньтесь немного, мы его к окну переставим…
Акантов увидел, как, с неимоверными усилиями, люди, как вещь, передвинули полуголого истощенного старика с седыми волосами и седой
отросшей бородой, и приставили его к стене под окном. У старика голова была опущена,глаза закрыты. Лицо его было так бледно, что можно было думать, что он уже умер.
– Все ветерком обвеет, может быть, и еще раз отойдет…
Старик вздохнул и приоткрыл светлые глаза. Равнодушным, ко всему безучастным, взглядом он осмотрелся и снова закрыл глаза.
– Видите, как… – шепнул Акантову тот, кто рассказывал про «Сад пыток» Мирбо. Дверь в коридор растворилась, в просвете стоял молодец к черной рубахе, рыжий, толстомордый, круглолицый, румяный, с наглыми котовьими глазами:
– Гражданчики, пожалуйте, опростаться кому нужно…
(Петр Николаевич Краснов «Ложь».)
№ 16. П.Н. Краснов — Е.И. Балабину, 2 июня 1940г.
№ 305
2 июня 1940г.
Глубокоуважаемый Евгений Иванович,
При этом письме я посылаю вам ответ на приветствие от Съезда Атаманов Протектората. Все Ваши письма я получил и так радовался Вашими успехами. Не сердитесь, что с таким опозданием я Вам отвечаю. Ваше приветствие и письмо с отчетом о вечере-концерте (с какой вдумчивостью и вкусом составлена на нем музыкальная программа!) я получил в Пасхальные дни, когда очень много мне пришлось отвечать на Пасхальные поздравления, что я просто физически не управлялся с этой работой! При том, почти все мое время отнимает та работа, которая меня кормит — мое писательство, и бросить ее я не могу! Прибавьте к этому, что мы переживаем необычайные события, что в первый раз в мировом масштабе поставлена борьба с еврейством, от успеха которой зависят и судьбы Отечества нашего, что не следить и не изучать ее невозможно, — и Вы простите мое молчание.
Казаков в Польше надо наново организовать. Они там — бродячее, беспризорное племя. Поляки запрещали организовываться им, а теперь, если Вы не поспеете, их заберут в свои цепкие руки украинцы, к чему уже дело и идёт. Гусев мне пишет отчаянные письма, а что я могу ответить? Нужно, чтобы Ваше назначение тут состоялось, чтобы Вы лично повидали генерала Франка в Кракове и собрали казаков в одно целое в Польше.
Меня удивляет, что у Вас в Праге все ещё играет роль князь П.Д. Долгоруков. Его привел ко мне, не спросив меня, один знакомый. По долгу гостеприимства («нас каждый гость даётся Богом») пришлось его принять. Из краткого обмена мнениями я убедился, что со мною разговаривает всё тот же «выборжец», который дал первый пинок ногою России, от которого Россия и покатилась в бездну... Есть люди конченые не только физически, но конченые морально, и грустно, что Долгопятов не может отстать от прежних своих «товарищей» и потому-то он и вредит Вам. Трудное ваше положение, но мужайтесь. Победа будет за Вами. Генералу Шиллингу передайте мой привет, — мы были в одном училище и в одной роте — он годом моложе меня, Ковалевского не знаю, но если моложежь с Вами, — это залог успеха в будущем. Пражские «наци» неплохие люди и ... ... ... и Ефремов — все это сила. Против- Долгоруков и Харжевский — никчемные люди. Зачем же Долгопятов идет с ними?
Мы очень недалеко от величайших мировых событий. И мы не можем забывать, что, по существу, Войска Донского уже географически нет. Большевики уничтожили все казачьи войска- и в первую очередь Донское. Есть Северо-Кавказская область, есть Донецкая область и т.д. Казаки вымирают на севере России и в концентрационных лагерях. Та молодёжь, которая выросла в донских коммунистических кол-хозах, очень далека от казаков. Перед нами, казаками-эмигрантами, огромная работа- совместно с казаками-патриотами, там оставшимися, типа Шолохова, автора «Тихого Дона» и его героя Григория Мелехова - восстановить географические границы Войска Донского, выгнать с нашей кровью политой и упитанной земли, никогда не видавшей евреев-жидов, собрать со всех ветров земли русской казаков, собрать их и из заграницы и восстановить округа станичные правления, юрты и хутора. Как же идти туда разрозненными рядами? Как же нести домой, вместо ясной и точной готовности работать и знания как работать, свои партийные программы и разделения? Наша партия одна — казачья, наши фракции — простите за гнусное слово - донская, кубанская, терская и т.д. Наша цель- жить в своих землях, своим православным и староверческим укладами, крепя семью, выращивая крепкое потомство и служа России и ее государю крепким оплотом. Не измени казаки Государю в феврале 1917-го года, - не устоять бы запасным «Ванькам» от казачей нагайки. Сила казаков не в бунте, а в верной службе и во вне и внутри России - слабость в разделах и протестах. Стенька Разин, Кондрашка Булавин и Емелька Пугачев, Подтелков и Миронов, кого теперь рядят в герои, — не герои, но бунтовщики и предатели казачьей части. Мы знаем своих героев от времен морских набегов на Константинополь и Азов до самых последних наших дней.
№ 305
2 июня 1940г.
Глубокоуважаемый Евгений Иванович,
При этом письме я посылаю вам ответ на приветствие от Съезда Атаманов Протектората. Все Ваши письма я получил и так радовался Вашими успехами. Не сердитесь, что с таким опозданием я Вам отвечаю. Ваше приветствие и письмо с отчетом о вечере-концерте (с какой вдумчивостью и вкусом составлена на нем музыкальная программа!) я получил в Пасхальные дни, когда очень много мне пришлось отвечать на Пасхальные поздравления, что я просто физически не управлялся с этой работой! При том, почти все мое время отнимает та работа, которая меня кормит — мое писательство, и бросить ее я не могу! Прибавьте к этому, что мы переживаем необычайные события, что в первый раз в мировом масштабе поставлена борьба с еврейством, от успеха которой зависят и судьбы Отечества нашего, что не следить и не изучать ее невозможно, — и Вы простите мое молчание.
Казаков в Польше надо наново организовать. Они там — бродячее, беспризорное племя. Поляки запрещали организовываться им, а теперь, если Вы не поспеете, их заберут в свои цепкие руки украинцы, к чему уже дело и идёт. Гусев мне пишет отчаянные письма, а что я могу ответить? Нужно, чтобы Ваше назначение тут состоялось, чтобы Вы лично повидали генерала Франка в Кракове и собрали казаков в одно целое в Польше.
Меня удивляет, что у Вас в Праге все ещё играет роль князь П.Д. Долгоруков. Его привел ко мне, не спросив меня, один знакомый. По долгу гостеприимства («нас каждый гость даётся Богом») пришлось его принять. Из краткого обмена мнениями я убедился, что со мною разговаривает всё тот же «выборжец», который дал первый пинок ногою России, от которого Россия и покатилась в бездну... Есть люди конченые не только физически, но конченые морально, и грустно, что Долгопятов не может отстать от прежних своих «товарищей» и потому-то он и вредит Вам. Трудное ваше положение, но мужайтесь. Победа будет за Вами. Генералу Шиллингу передайте мой привет, — мы были в одном училище и в одной роте — он годом моложе меня, Ковалевского не знаю, но если моложежь с Вами, — это залог успеха в будущем. Пражские «наци» неплохие люди и ... ... ... и Ефремов — все это сила. Против- Долгоруков и Харжевский — никчемные люди. Зачем же Долгопятов идет с ними?
Мы очень недалеко от величайших мировых событий. И мы не можем забывать, что, по существу, Войска Донского уже географически нет. Большевики уничтожили все казачьи войска- и в первую очередь Донское. Есть Северо-Кавказская область, есть Донецкая область и т.д. Казаки вымирают на севере России и в концентрационных лагерях. Та молодёжь, которая выросла в донских коммунистических кол-хозах, очень далека от казаков. Перед нами, казаками-эмигрантами, огромная работа- совместно с казаками-патриотами, там оставшимися, типа Шолохова, автора «Тихого Дона» и его героя Григория Мелехова - восстановить географические границы Войска Донского, выгнать с нашей кровью политой и упитанной земли, никогда не видавшей евреев-жидов, собрать со всех ветров земли русской казаков, собрать их и из заграницы и восстановить округа станичные правления, юрты и хутора. Как же идти туда разрозненными рядами? Как же нести домой, вместо ясной и точной готовности работать и знания как работать, свои партийные программы и разделения? Наша партия одна — казачья, наши фракции — простите за гнусное слово - донская, кубанская, терская и т.д. Наша цель- жить в своих землях, своим православным и староверческим укладами, крепя семью, выращивая крепкое потомство и служа России и ее государю крепким оплотом. Не измени казаки Государю в феврале 1917-го года, - не устоять бы запасным «Ванькам» от казачей нагайки. Сила казаков не в бунте, а в верной службе и во вне и внутри России - слабость в разделах и протестах. Стенька Разин, Кондрашка Булавин и Емелька Пугачев, Подтелков и Миронов, кого теперь рядят в герои, — не герои, но бунтовщики и предатели казачьей части. Мы знаем своих героев от времен морских набегов на Константинополь и Азов до самых последних наших дней.
Эти люди, эти герои всегда стояли «заедино» и головы слагали за Русь Святую, за Дон Тихий - Дом Пресвятыя Богородицы. Вот программа — похлеще и посильнее программ солоневичевских, «наци», социал-демократов, социал-предателей и даже и монархистов.
Если согласны и если находите нужным, огласите это и Вашей казачьей группе, как думы старого казака и атамана, которому недолго жить и которому ничего не нужно: ни земли — ее у него никогда не было, а теперь ему достаточно трёх аршин — безразлично своей, или чужой, ни денег — ему есть на что жить от своих трудов, ни славы — ничего, ничего... Может быть, это «ничего не нужно» убедит тех, кто все думает, что хотят на его гроб забраться и погонять.
Лилия Федоровна шлет Вам сердечный привет. Простите, что плохо пишу: бумага отвратительная, и лучшей по военному времени не достанешь, рука отвыкла писать, дома больше пишу на машинке.
Остаюсь искренно Ваш
П. Краснов
ГАРФ. Ф.5761. Оп.1. Д.15. Л.36-37об. Подлинник. Рукопись.
Петр Николаевич Краснов «Переписка генерала П.Н. Краснова 1939-1945гг».
Если согласны и если находите нужным, огласите это и Вашей казачьей группе, как думы старого казака и атамана, которому недолго жить и которому ничего не нужно: ни земли — ее у него никогда не было, а теперь ему достаточно трёх аршин — безразлично своей, или чужой, ни денег — ему есть на что жить от своих трудов, ни славы — ничего, ничего... Может быть, это «ничего не нужно» убедит тех, кто все думает, что хотят на его гроб забраться и погонять.
Лилия Федоровна шлет Вам сердечный привет. Простите, что плохо пишу: бумага отвратительная, и лучшей по военному времени не достанешь, рука отвыкла писать, дома больше пишу на машинке.
Остаюсь искренно Ваш
П. Краснов
ГАРФ. Ф.5761. Оп.1. Д.15. Л.36-37об. Подлинник. Рукопись.
Петр Николаевич Краснов «Переписка генерала П.Н. Краснова 1939-1945гг».
13-16 марта 1933г. в Воронеже прошел I областной съезд колхозников-ударников. В то время, когда во многих районах области голод начал активно увеличивать свои масштабы и уже были зафиксированы случаи людоедства, в Большом советском театре первый секретарь обкома ВКП(б) И. Варейкис в присутствии 600 делегатов съезда торжественно объявил о победе колхозного строя в Центрально-Черноземной области.
Цена этой победы коммунистов сегодня хорошо известна:
«На почве голода громадное количество опухших людей и массовое явление нищих, особенно детей: среди последних смертность доходит до 70-90 человек в день.
Зарегистрировано много случаев людоедства».
«В Борисоглебском районе смертность населения не прекращается... Лишь по одному селу Борисовке умерло от голода более 1000 человек... В целом ряде сел трупы умерших продолжительное время не убираются... Колхозники покидают села и уезжают в города» (из донесения полномочного представительства ОГПУ по ЦЧО С.С. Дукельского от 26 мая 1933г.).
А 2 и 13 июня товарищ Варейкис получает от Дукельского донесения с изложением таких страшных фактов:
«В хуторе Вешнево, Лознянского сельсовета, Ровенского района, беднячка-колхозница Солодовникова Анастасия Яковлевна из 4-х умерших у нее детей 3-х сварила и съела»;
«Ракитянский район, село Трейфиловка 5 июня с.г. единоличница вдова Ткачева Евдокия Васильевна зарезала и съела свою 4-х летнюю дочь».
Но, несмотря на все это, 22 июня первый секретарь обкома и председатель облисполкома ЦЧО получили правительственную депешу следующего содержания: «Предлагаю вам обеспечить во что бы то ни стало первую сдачу хлеба нового урожая... Никакие уклонения от выполнения плана... не должны быть допущены ни под каким видом... Молотов, Сталин».
В результате голода 1932-1933гг. в СССР погибло от 6 до 8 миллионов человек, в т.ч. один миллион человек в Центрально-Черноземной области. За период с августа 1932 по декабрь 1933 года по закону 7.08.1932г. («О трех колосках») было осуждено более 125 человек, из которых 5400 приговорено к смертной казни.
Руслан Разин «Белый чернозем».
Цена этой победы коммунистов сегодня хорошо известна:
«На почве голода громадное количество опухших людей и массовое явление нищих, особенно детей: среди последних смертность доходит до 70-90 человек в день.
Зарегистрировано много случаев людоедства».
«В Борисоглебском районе смертность населения не прекращается... Лишь по одному селу Борисовке умерло от голода более 1000 человек... В целом ряде сел трупы умерших продолжительное время не убираются... Колхозники покидают села и уезжают в города» (из донесения полномочного представительства ОГПУ по ЦЧО С.С. Дукельского от 26 мая 1933г.).
А 2 и 13 июня товарищ Варейкис получает от Дукельского донесения с изложением таких страшных фактов:
«В хуторе Вешнево, Лознянского сельсовета, Ровенского района, беднячка-колхозница Солодовникова Анастасия Яковлевна из 4-х умерших у нее детей 3-х сварила и съела»;
«Ракитянский район, село Трейфиловка 5 июня с.г. единоличница вдова Ткачева Евдокия Васильевна зарезала и съела свою 4-х летнюю дочь».
Но, несмотря на все это, 22 июня первый секретарь обкома и председатель облисполкома ЦЧО получили правительственную депешу следующего содержания: «Предлагаю вам обеспечить во что бы то ни стало первую сдачу хлеба нового урожая... Никакие уклонения от выполнения плана... не должны быть допущены ни под каким видом... Молотов, Сталин».
В результате голода 1932-1933гг. в СССР погибло от 6 до 8 миллионов человек, в т.ч. один миллион человек в Центрально-Черноземной области. За период с августа 1932 по декабрь 1933 года по закону 7.08.1932г. («О трех колосках») было осуждено более 125 человек, из которых 5400 приговорено к смертной казни.
Руслан Разин «Белый чернозем».
Мы склонны судить о Гераклите на основании наших современных мерок и забывать, что он античный философ, и не только философ, но также поэт, причем языческий философ и поэт. Он не только мыслит картину мира и образ жизни людей, но и переживает то, что мыслит. Он воспринимает (созерцает) мир и жизнь не просто как зритель, испытывающий эстетическое чувство радости или печали, но как участник всего происходящего в мире-космосе, как человек, вовлеченный в логос бытия и жизни. Отсюда его трагическое и эпическо-лирическое видение мира и жизни.
«В досократике не было философии более глубокой и яркой, чем философия Гераклита, и, вероятно, никто больше Гераклита не понимал трагической и величественной красоты периодически вспыхивающего космоса», — отмечает А. Ф. Лосев.
Для Гераклита космос — это своего рода произведение искусства, не созданное, правда, «ни богами, ни людьми». Поэтому можно было бы ожидать, что, по Гераклиту, космосу (природе, миру, миропорядку) как универсальному произведению искусства должно подражать всякое человеческое techne (искусство, ремесло), так как в античности было почти традицией толковать искусство как подражание природе, и многие ставили искусство даже ниже природы, поскольку оно творит не живые вещи и существа, а только их художественные воспроизведения.
Для Гераклита космос «прекраснейшая гармония», мера и стройность. Даже материальному носителю космоса — вечно живому огню присущи мера и ритм, мерное и ритмическое возгорание и угасание, мерное превращение огня в остальные природные стихии. Однако у Гераклита гармония — это всего лишь одна сторона космоса и самой человеческой жизни; она немыслима вне и независимо от своей противоположности борьбы. Гармония, связывая и соединяя разрозненное и расходящееся, определяет единство космоса, его устойчивость и упорядоченность. Борьба же, напротив, является началом, разрушающим всякое единство, устойчивость и упорядоченность. В то же время, по мысли Гераклита, сказанное верно относительно «явной» гармонии, т. е. в случае, когда речь идет о явлениях, выступающих на поверхности. «Скрытая» же гармония как раз в том и заключается, что борьба, разрушая, созидает: она каждый раз обновляет гармонию. Космос и жизнь есть гармония и борьба, устойчивое и изменчивое, упорядоченное и хаотическое, прекрасное и безобразное. «Прекрасный космос» был бы (без гармонии) «подобен беспорядочно рассыпанному сору». Продолжая аналогию, можно сказать, что «прекрасный космос» был бы (без борьбы) подобен застывшему и безжизненному трупу.
«Космос Гераклита не является чем-то таким, что могло бы стать островом в стихии сущего. Он есть тайное единство того, что различается только в соединении, и людской глупостью было стремление разделить две стороны Единого и привязаться к одной из них, если ее место сразу же занимает другая», — подчеркивает Жан Бофре. Космос это неизбежное и неустранимое (роковое) единство и напряженная борьба противоположностей созидания и разрушения, возникновения и разрушения, жизни и смерти. Такова, по Гераклиту, картина космической жизни, космической трагедии, разыгрываемая «вечностью-ребенком» (aion pais). Однако трагический момент в космосе и самой человеческой жизни не обрекает философа-поэта на пессимизм, покорность и пассивность. Напротив, сознавая трагический конфликт между жизнью и смертью (между стремлением человека к самоутверждению и его неизбежной гибелью), Гераклит призывает к борьбе и подвигам. Гераклит говорит ДА, СМЕРТЬ!
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
«В досократике не было философии более глубокой и яркой, чем философия Гераклита, и, вероятно, никто больше Гераклита не понимал трагической и величественной красоты периодически вспыхивающего космоса», — отмечает А. Ф. Лосев.
Для Гераклита космос — это своего рода произведение искусства, не созданное, правда, «ни богами, ни людьми». Поэтому можно было бы ожидать, что, по Гераклиту, космосу (природе, миру, миропорядку) как универсальному произведению искусства должно подражать всякое человеческое techne (искусство, ремесло), так как в античности было почти традицией толковать искусство как подражание природе, и многие ставили искусство даже ниже природы, поскольку оно творит не живые вещи и существа, а только их художественные воспроизведения.
Для Гераклита космос «прекраснейшая гармония», мера и стройность. Даже материальному носителю космоса — вечно живому огню присущи мера и ритм, мерное и ритмическое возгорание и угасание, мерное превращение огня в остальные природные стихии. Однако у Гераклита гармония — это всего лишь одна сторона космоса и самой человеческой жизни; она немыслима вне и независимо от своей противоположности борьбы. Гармония, связывая и соединяя разрозненное и расходящееся, определяет единство космоса, его устойчивость и упорядоченность. Борьба же, напротив, является началом, разрушающим всякое единство, устойчивость и упорядоченность. В то же время, по мысли Гераклита, сказанное верно относительно «явной» гармонии, т. е. в случае, когда речь идет о явлениях, выступающих на поверхности. «Скрытая» же гармония как раз в том и заключается, что борьба, разрушая, созидает: она каждый раз обновляет гармонию. Космос и жизнь есть гармония и борьба, устойчивое и изменчивое, упорядоченное и хаотическое, прекрасное и безобразное. «Прекрасный космос» был бы (без гармонии) «подобен беспорядочно рассыпанному сору». Продолжая аналогию, можно сказать, что «прекрасный космос» был бы (без борьбы) подобен застывшему и безжизненному трупу.
«Космос Гераклита не является чем-то таким, что могло бы стать островом в стихии сущего. Он есть тайное единство того, что различается только в соединении, и людской глупостью было стремление разделить две стороны Единого и привязаться к одной из них, если ее место сразу же занимает другая», — подчеркивает Жан Бофре. Космос это неизбежное и неустранимое (роковое) единство и напряженная борьба противоположностей созидания и разрушения, возникновения и разрушения, жизни и смерти. Такова, по Гераклиту, картина космической жизни, космической трагедии, разыгрываемая «вечностью-ребенком» (aion pais). Однако трагический момент в космосе и самой человеческой жизни не обрекает философа-поэта на пессимизм, покорность и пассивность. Напротив, сознавая трагический конфликт между жизнью и смертью (между стремлением человека к самоутверждению и его неизбежной гибелью), Гераклит призывает к борьбе и подвигам. Гераклит говорит ДА, СМЕРТЬ!
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
Очнулся от свежего воздуха, от чувства покоя, истомы. Веревки были сняты. Акантов лежал на росистой траве на краю дороги. Черный автомобиль стоял подле. На откосе шоссе сидели шофер и два человека в черных куртках. Они, громко чавкая, ели булки с колбасой. Запах разжеванной колбасы доносился до Акантова, будил чувство голода, тревожно и мучительно засосало под ложечкой. В сухом рту появилась слюна. До ужаса захотелось есть. Акантов широко открыл глаза, потянулся и расправил руки и ноги.
Утро. Светло, но солнца еще нет. Черное полотно широкой дороги, прямое и ровное, уходит в даль. По обеим сторонам его – высокий лес.
Он задумчиво, тихо, по-утреннему дремотно шумит пестрой осенней листвой.Терпко пахнет мхом, сухим листом, травами, грибом. Небо серое, и вдали, смыкая линию горизонта, поперек черного шоссе протянулась оранжевая полоса восхода.
Так все это показалось прекрасным. Так хороша жизнь. Земля, воздух, –
Акантов глубоко вздохнул,–лес; робко и вяло, по-осеннему, перекликаются
в густой листве птицы.Жить… Все равно, как, только жить!..
К ногам Акантова летит недоеденный кусок булки с прилипшей к нему обкусанной колбасой. Это ему человек в кожаной куртке бросил,
чекист... Как собаке…
Акантов жадно кусает булку, жует, испытывая странную радость…
Бегут мысли…
«Это жидовское воспитание народа. Смотреть на ближнего, как на низшее существо, как на животное…».
– Оправься, браток, – сурово говорит чекист, – да и айда дальше.
«Да, конечно, животное… Все человеческое условно… Приличие, красота, стыд – все брошено. Нет души – нет и духовного, нет и стыда.
В этом весь коммунизм, в оскотинении человека… И все это от жидов…».
– Ну, кончил, что ль?.. Садись. Ехать пора.Солнце восходит. Ослепительные лучи тянутся навстречу вдоль шоссе. Голубые тени ложатся,золотом покрывается листва, рубиновыми огнями горят плети придорожной ежевики.
Прекрасен мир… И не все ли равно, как жить, только жить… Дышать…
С землисто-серым лицом, с тусклыми глазами, сидел Акантов в сумраке кареты и то дремал, то уходил в полусознание...
Ночь… Какой-то городок, или предместье большого города. Маленькие, убогие, грязные дома тесно стоят друг подле друга. Улица с редкими
фонарями, запах нищеты, отбросов, помоев. Ночная, глухая тишина. Автомобиль стоит у дома. Один из чекистов стучит в двери. Все в доме спит.
Спущены ставни, наглухо закрыты двери.
Огонь засветился внутри. Золотыми полосками побежал по узким щелям ставен. Двери открылись. Полоса света пролилась на грязные
плиты панели, на темный гудрон дороги. В полосе света – люди. Грубые голоса… По-русски:
– Живой, что ли?..
– Пока что не сдох…
– Принимайте.
Из дома выносят длинный ящик. Акантова опять связывают и кладут в него. Крышка с широкими щелями закрыла ящик, и ящик положили в
карету… Уже и не животное, а вещь…
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
Утро. Светло, но солнца еще нет. Черное полотно широкой дороги, прямое и ровное, уходит в даль. По обеим сторонам его – высокий лес.
Он задумчиво, тихо, по-утреннему дремотно шумит пестрой осенней листвой.Терпко пахнет мхом, сухим листом, травами, грибом. Небо серое, и вдали, смыкая линию горизонта, поперек черного шоссе протянулась оранжевая полоса восхода.
Так все это показалось прекрасным. Так хороша жизнь. Земля, воздух, –
Акантов глубоко вздохнул,–лес; робко и вяло, по-осеннему, перекликаются
в густой листве птицы.Жить… Все равно, как, только жить!..
К ногам Акантова летит недоеденный кусок булки с прилипшей к нему обкусанной колбасой. Это ему человек в кожаной куртке бросил,
чекист... Как собаке…
Акантов жадно кусает булку, жует, испытывая странную радость…
Бегут мысли…
«Это жидовское воспитание народа. Смотреть на ближнего, как на низшее существо, как на животное…».
– Оправься, браток, – сурово говорит чекист, – да и айда дальше.
«Да, конечно, животное… Все человеческое условно… Приличие, красота, стыд – все брошено. Нет души – нет и духовного, нет и стыда.
В этом весь коммунизм, в оскотинении человека… И все это от жидов…».
– Ну, кончил, что ль?.. Садись. Ехать пора.Солнце восходит. Ослепительные лучи тянутся навстречу вдоль шоссе. Голубые тени ложатся,золотом покрывается листва, рубиновыми огнями горят плети придорожной ежевики.
Прекрасен мир… И не все ли равно, как жить, только жить… Дышать…
С землисто-серым лицом, с тусклыми глазами, сидел Акантов в сумраке кареты и то дремал, то уходил в полусознание...
Ночь… Какой-то городок, или предместье большого города. Маленькие, убогие, грязные дома тесно стоят друг подле друга. Улица с редкими
фонарями, запах нищеты, отбросов, помоев. Ночная, глухая тишина. Автомобиль стоит у дома. Один из чекистов стучит в двери. Все в доме спит.
Спущены ставни, наглухо закрыты двери.
Огонь засветился внутри. Золотыми полосками побежал по узким щелям ставен. Двери открылись. Полоса света пролилась на грязные
плиты панели, на темный гудрон дороги. В полосе света – люди. Грубые голоса… По-русски:
– Живой, что ли?..
– Пока что не сдох…
– Принимайте.
Из дома выносят длинный ящик. Акантова опять связывают и кладут в него. Крышка с широкими щелями закрыла ящик, и ящик положили в
карету… Уже и не животное, а вещь…
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
👍1
«У вас опускаются руки от того, что Вы не можете создать казаков. Но казаки родятся, а не создаются. Для них нужна и почва казачья с ее степями, реками и горами, для них нужна и жизнь чуть-чуть первобытная. Казаки за рубежом этой почвы лишены, потому и не могут считаться настоящими казаками. Пытался создать казаков Наполеон, немцы пытались создать казаков, а ничего не вышло. Теперь так же плачевно кончится такая попытка и у Сталина и у Ворошилова, хотя там и почва казачья есть, нет только воли казачьей, а без нее нет и казаков, несмотря ни на степи, ни на горы. Из-под жидовской нагайки не запляшет казачий конь, от жидовской отравы не станет молодцом казак!»
Петр Николаевич Краснов «Переписка генерала П.Н. Краснова 1939-1945гг».
Петр Николаевич Краснов «Переписка генерала П.Н. Краснова 1939-1945гг».
С началом Второй Мировой войны большая часть русской военной эмиграции вновь взялась за оружие, приняв участие в «крестовом походе против коммунизма» на стороне Третьего Рейха и его союзников. Одним из первых русских антисоветских формирований стал Русский корпус на Балканах, сражавшийся против красных партизан Иосифа Броз Тито. Вновь призвали своих казаков к борьбе с красной чумой генералы Краснов и Шкуро. Для белых русских начавшаяся война стала продолжением Белой борьбы, «второй гражданской». На советской территории вновь вспыхнуло массовое антисоветское повстанчество, вылившееся в формирование русских антисоветских армий — РОНА, РННА, РОА. Общее число русских солдат, в годы второй мировой повернувших свои штыки против Сталина и его приспешников, составило более двух миллионов человек.
Руслан Разин «Белый чернозем».
Руслан Разин «Белый чернозем».
Уважаемые читатели и гости нашего сообщества!
Представляем Вашему вниманию знаки с эмблемой организации кипрских патриотов - ЭОКА-Б.
Знаки выполнены из металла, диаметр круга - 2 см. В комплекте к знаку идет подарочная карточка. Тираж ограничен.
Цена 450 руб.
Более подробно об организации кипрских патриотов можно узнать из нашей книги "Горячие сердца Кипра: история ЭОКА-Б", которая так же доступна к заказу.
Цена 900 руб.
При заказе комплекта Книга + знак - Цена 1200 руб.
По всем вопросам обращаться сюда:
https://t.me/Ljotic
Представляем Вашему вниманию знаки с эмблемой организации кипрских патриотов - ЭОКА-Б.
Знаки выполнены из металла, диаметр круга - 2 см. В комплекте к знаку идет подарочная карточка. Тираж ограничен.
Цена 450 руб.
Более подробно об организации кипрских патриотов можно узнать из нашей книги "Горячие сердца Кипра: история ЭОКА-Б", которая так же доступна к заказу.
Цена 900 руб.
При заказе комплекта Книга + знак - Цена 1200 руб.
По всем вопросам обращаться сюда:
https://t.me/Ljotic
Единое и главенствующее начало мира «вечно живой» огонь и многообразие единичных вещей составляют противоречивое единство; они переходят друг в друга, «обмениваются» друг на друга. Воспламенение (разрежение) определенной части космического огня, т.е. «жизнь» огня, влечет за собой гибель одних вещей, какого-то их количества. Таков «путь вверх». Угасание же (сгущение) или «умирание» огня есть «путь вниз». Он означает возникновение других вещей. Оба процесса воспламенение и угасание совершаются одновременно и в определенных «мерах», пропорциях. Итак, «все есть обмен (amoibe) огня и возникает путем разрежения и сгущения».
Алексей Федорович Лосев пишет: «Из огня, живого, разумного, божественного, вечного, родятся все новые и новые стихии, вещи, души, миры — все это бурлящее бытие и мировая жизнь, в которой царит борьба, раздор, война, противоречие, вечный хаос. Последний рождает из себя все оформленное и сам же его поглощает. В борьбе, в войне напрягаются противоречивые вещи. Каждая проявляет свою силу и хочет отнять силу у другой. По Гераклиту, это-то и есть настоящая красота, то, что излучает красоту, исторгает ее звуки и что звучит, как прекрасный инструмент. Так возникает образ лиры, инструмента, на который натянуты струны, т.е. на котором прекрасные звуки издаются благодаря противоположным тенденциям, благодаря борьбе противоположных сил, действующих на каждую струну. Можно ли после этого считать образ лиры у Гераклита поэтическим и нефилософским?
Далее, мировой хаос, возникший из огня и идущий к погибели в огне, это злое и доброе само противоборство, эта абсолютная жизнь мира, несет в каждом своем моменте и гибель, уничтожение, смерть. Процесс жизни есть и процесс смерти, — это знают даже наши биологи. Процесс смерти есть тоже процесс биологический, т. е. процесс жизни. Распавшиеся элементы живого организма не умерли, а только перешли в новые соединения И вот у Гераклита возникает образ лука и стрел. Лук — тоже орудие, построенное на принципе борьбы противоположных сил. И он тоже, как и жизнь вообще, есть начало смерти. “Луку имя жизнь, а дело его — смерть”. Ясно, что образ лука и стрелы у Гераклита — это не только поэтический образ, но и философема».
Наиболее неясным в учении Гераклита был и остается вопрос об экпюросисе (мировом пожаре), оживленные дискуссии и полемика вокруг которого продолжаются по сей день. Слово «ecpyrosis» означает «воспламенение», «сгорание», но в связи с Гераклитом этому слову приписывается эсхатологический смысл, связанный с учением о «великом годе», точнее, с идеей о периодическом мировом пожаре, повторяющемся через каждые 10800 лет. Цифра «10800 лет» была получена в результате умножения общепринятого у греков числа дней в году, а именно 360, на 30, т. е. на число дней в месяце, или, возможно, на число, составляющее цикл жизни одного поколения людей, а именно 30 лет. Таким образом, 10800 лет составляют цикл космической жизни, в котором наступает такой момент, когда весь мир пожирается огнем и все погибает в мировом пожаре; затем все вновь восстанавливается: и мир-космос, и все сущее в нем. Таково роковое вращение колеса бытия: процесс разрушения и возобновления мира повторяется вечно, ибо вечно периодическое возгорание и угасание космического огня.
Таким образом, мы можем предположить, что Гераклит учил о периодическом возникновении и гибели мира. Данное мнение усиливается единодушными сообщениями на этот счет древних авторов. Так, согласно Аристотелю (Физика III), «Гераклит говорит, что все когда-нибудь станет огнем». Еще более определенно сообщение Аэция: «Гераклит (принимает) за начало всего огонь. От угасания огня образуются все вещи. В свою очередь мир и все тела уничтожаются огнем в (мировом) пожаре». По словам же епископа Ипполита, Гераклит учил, что «грядущий огонь осудит все и (всем) овладеет (katalepsetai)». Наконец, по свидетельству Симплиция, «Гераклит говорит, что мир то пожирается (ecpyrousthai) в огне, то вновь возникает из огня (и совершается) по некоторым периодам времени».
Алексей Федорович Лосев пишет: «Из огня, живого, разумного, божественного, вечного, родятся все новые и новые стихии, вещи, души, миры — все это бурлящее бытие и мировая жизнь, в которой царит борьба, раздор, война, противоречие, вечный хаос. Последний рождает из себя все оформленное и сам же его поглощает. В борьбе, в войне напрягаются противоречивые вещи. Каждая проявляет свою силу и хочет отнять силу у другой. По Гераклиту, это-то и есть настоящая красота, то, что излучает красоту, исторгает ее звуки и что звучит, как прекрасный инструмент. Так возникает образ лиры, инструмента, на который натянуты струны, т.е. на котором прекрасные звуки издаются благодаря противоположным тенденциям, благодаря борьбе противоположных сил, действующих на каждую струну. Можно ли после этого считать образ лиры у Гераклита поэтическим и нефилософским?
Далее, мировой хаос, возникший из огня и идущий к погибели в огне, это злое и доброе само противоборство, эта абсолютная жизнь мира, несет в каждом своем моменте и гибель, уничтожение, смерть. Процесс жизни есть и процесс смерти, — это знают даже наши биологи. Процесс смерти есть тоже процесс биологический, т. е. процесс жизни. Распавшиеся элементы живого организма не умерли, а только перешли в новые соединения И вот у Гераклита возникает образ лука и стрел. Лук — тоже орудие, построенное на принципе борьбы противоположных сил. И он тоже, как и жизнь вообще, есть начало смерти. “Луку имя жизнь, а дело его — смерть”. Ясно, что образ лука и стрелы у Гераклита — это не только поэтический образ, но и философема».
Наиболее неясным в учении Гераклита был и остается вопрос об экпюросисе (мировом пожаре), оживленные дискуссии и полемика вокруг которого продолжаются по сей день. Слово «ecpyrosis» означает «воспламенение», «сгорание», но в связи с Гераклитом этому слову приписывается эсхатологический смысл, связанный с учением о «великом годе», точнее, с идеей о периодическом мировом пожаре, повторяющемся через каждые 10800 лет. Цифра «10800 лет» была получена в результате умножения общепринятого у греков числа дней в году, а именно 360, на 30, т. е. на число дней в месяце, или, возможно, на число, составляющее цикл жизни одного поколения людей, а именно 30 лет. Таким образом, 10800 лет составляют цикл космической жизни, в котором наступает такой момент, когда весь мир пожирается огнем и все погибает в мировом пожаре; затем все вновь восстанавливается: и мир-космос, и все сущее в нем. Таково роковое вращение колеса бытия: процесс разрушения и возобновления мира повторяется вечно, ибо вечно периодическое возгорание и угасание космического огня.
Таким образом, мы можем предположить, что Гераклит учил о периодическом возникновении и гибели мира. Данное мнение усиливается единодушными сообщениями на этот счет древних авторов. Так, согласно Аристотелю (Физика III), «Гераклит говорит, что все когда-нибудь станет огнем». Еще более определенно сообщение Аэция: «Гераклит (принимает) за начало всего огонь. От угасания огня образуются все вещи. В свою очередь мир и все тела уничтожаются огнем в (мировом) пожаре». По словам же епископа Ипполита, Гераклит учил, что «грядущий огонь осудит все и (всем) овладеет (katalepsetai)». Наконец, по свидетельству Симплиция, «Гераклит говорит, что мир то пожирается (ecpyrousthai) в огне, то вновь возникает из огня (и совершается) по некоторым периодам времени».
«Гераклит учил о конечном воспламенении всей вселенной, о погружении всех стихий в огонь, из которого, впрочем, долженствует возникнуть новый мир. “Огонь” придёт внезапно, всё рассудит; никто не укроется от него, ибо никогда не заходит...», — пишет С. Н. Трубецкой.
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
Денис Орлов «"Война" Гераклита».
Издательство «Сеятель» pinned «Уважаемые читатели и гости нашего сообщества! Представляем Вашему вниманию знаки с эмблемой организации кипрских патриотов - ЭОКА-Б. Знаки выполнены из металла, диаметр круга - 2 см. В комплекте к знаку идет подарочная карточка. Тираж ограничен. Цена…»
Макариос не учел тот факт, что двухобщинное государство не было создано, а новая государственность должна была базироваться на демократическом равенстве всех граждан. Он также игнорировал проблему турецкого экспансионизма, который имел свои планы на Кипр. Как следствие, Макариос породил повстанческое движение турок киприотов, которое сыграло трагическую роль в споре между Кипром и турецким империализмом.
Поскольку Макариос полностью игнорировал угрозу, исходящую от Турции, он демонтировал береговую оборону и заморозил разработанные генералом Гривасом планы Национальной гвардии по защите острова.
Политика Макариоса, выражавшаяся в социальном неравенстве, преследовании и маргинализации юнионистов, а также безрассудное игнорирование турецкой угрозы к началу 1970-х годов создали взрывоопасную атмосферу на Кипре. Именно эти факторы стали причиной создания организации ЭОКА-Б. Она стала народным ответом и сопротивлением авторитарному режиму Михаила Мускоса, более известного как Макариос.
ЭОКА-Б поставила целью занять жесткую оборону перед надвигающимся турецким экспансионизмом. Однако организация не смогла политически выразить идею о том, что национальное единство невозможно в условиях социальной несправедливости. Кипр находился под контролем горстки банкиров и экономической элиты режима Макариоса.
Именно эта олигархия требовала политики независимости и партнерства с Турцией. ЭОКА-Б априори потерпела поражение на политическом фронте, так как не имела четкой политической программы. Единственный метод, который могла использовать организация, — вооруженная борьба. Однако и на этом фронте ЭОКА-Б столкнулась с проблемой формирования революционного мировоззрения.
Безусловно, своими действиями ЭОКА-Б пыталась оказать давление на режим, чтобы реализовать некоторые из своих предложений, однако все они были отвергнуты на исторической встрече Макариоса и Гриваса в 1972 году.
ЭОКА-Б оставалась вне политики во время государственного переворота 15 июля 1974 года и до второго турецкого вторжения, оставив ситуацию в руках политиков, дружественных Макариосу.
Бойцы ЭОКА-Б стали жертвами декларации об окончании борьбы ЭОКА 1955–1959 годов, которая требовала от всех членов поддержать Макариоса. Этим действием ЭОКА не оставила никакого политического наследия для создания независимого движения юнионистов.
Тем не менее, несмотря на огромные потери, которые ЭОКА-Б понесла до переворота, организации удалось сформировать подразделения, успешно отражавшие наступление турецких захватчиков. Эти люди спасли Кипр от полного поражения. Батальоны, в ряды которых входили бойцы ЭОКА-Б и в которых добровольцем сражался автор, стали надежной защитой юга острова.
Андрей Правдин «Горячие сердца Кипра: история ЭОКА-Б».
Поскольку Макариос полностью игнорировал угрозу, исходящую от Турции, он демонтировал береговую оборону и заморозил разработанные генералом Гривасом планы Национальной гвардии по защите острова.
Политика Макариоса, выражавшаяся в социальном неравенстве, преследовании и маргинализации юнионистов, а также безрассудное игнорирование турецкой угрозы к началу 1970-х годов создали взрывоопасную атмосферу на Кипре. Именно эти факторы стали причиной создания организации ЭОКА-Б. Она стала народным ответом и сопротивлением авторитарному режиму Михаила Мускоса, более известного как Макариос.
ЭОКА-Б поставила целью занять жесткую оборону перед надвигающимся турецким экспансионизмом. Однако организация не смогла политически выразить идею о том, что национальное единство невозможно в условиях социальной несправедливости. Кипр находился под контролем горстки банкиров и экономической элиты режима Макариоса.
Именно эта олигархия требовала политики независимости и партнерства с Турцией. ЭОКА-Б априори потерпела поражение на политическом фронте, так как не имела четкой политической программы. Единственный метод, который могла использовать организация, — вооруженная борьба. Однако и на этом фронте ЭОКА-Б столкнулась с проблемой формирования революционного мировоззрения.
Безусловно, своими действиями ЭОКА-Б пыталась оказать давление на режим, чтобы реализовать некоторые из своих предложений, однако все они были отвергнуты на исторической встрече Макариоса и Гриваса в 1972 году.
ЭОКА-Б оставалась вне политики во время государственного переворота 15 июля 1974 года и до второго турецкого вторжения, оставив ситуацию в руках политиков, дружественных Макариосу.
Бойцы ЭОКА-Б стали жертвами декларации об окончании борьбы ЭОКА 1955–1959 годов, которая требовала от всех членов поддержать Макариоса. Этим действием ЭОКА не оставила никакого политического наследия для создания независимого движения юнионистов.
Тем не менее, несмотря на огромные потери, которые ЭОКА-Б понесла до переворота, организации удалось сформировать подразделения, успешно отражавшие наступление турецких захватчиков. Эти люди спасли Кипр от полного поражения. Батальоны, в ряды которых входили бойцы ЭОКА-Б и в которых добровольцем сражался автор, стали надежной защитой юга острова.
Андрей Правдин «Горячие сердца Кипра: история ЭОКА-Б».
По ярко освещенному коридору Акантова сопровождали два человека.
Один – чекист, высокий, плотный солдат, с грубым, мордастым лицом, одетый в длинную шинель. Он был при шашке и револьвере. Он был молод и
крепок, самоуверенность и самодовольство отражались на его лоснящемся,
свежепобритом лице. Другой – старый человек, с седою щетиной давно не бритой бороды,был худощав. Его коричневато-желтое лицо, изрытое глубокими морщинами, было хмуро и недовольно. На нем была рубашка черного
грубого сукна, подпоясанная ремнем с револьверной кобурой.В руке он нес
большую связку ключей, и шел впереди, чекист шел рядом с Акантовым.
В пустом, ярко, до боли в глазах, освещенном коридоре гулко раздавались тяжелые редкие шаги чекиста и частые, семенящие шаги сторожа.
Звенели шпоры, бряцали ключи на железном кольце.
У одной из темных дверей, против которой стояла деревянная скамья-диван, остановились, и сторож сказал Акантову:
– Тебе, гражданин, раздеться надо-ть.
– А?.. Что?.. Зачем?.. Как?..
–До белья раздеться надо и ботинки сними. А то не вынесешь,задохнешься. И босому ловчее стоять. Наши там, почитай, все в одних трусиках, по-советски…
Безвольно, вялыми, нерешительными движениями, Акантов снял пиджак, жилетку, штаны, ботинки и носки…
– Снимай и рубашку, – сказал сторож, и помог Акантову стянуть
через голову рубашку. Было неудобно и зябко стоять босыми ногами на каменном полу коридора. Кожа на груди покрылась пупырышками и редкие седые волосы приподнялись на ней.
Сторож открыл дверь. На Акантова пахнуло жаркою, удушливою человеческою вонью. При свете, шедшем из коридора, Акантов увидал массу обнаженных людей. Белые и смуглые торсы, грязные подштанники и трусики, седые, черные, русые и лысые головы показались страшным
зрелищем людского стада. Над ними и совсем близко, – так была мала комната, где они стояли, – стало видно окно, забитое досками со щелями… Так много было людей, и так плотно они стояли, что Акантову показалось, что они что-то вместе делают, тянут что-то общими усилиями. Но люди стояли неподвижно. У дверей, загораживая вход, стояло двое: один спиною, другой лицом в коридор. Тусклый, бесконечно печальный взгляд этого человека, казалось, не видел коридора.
– Входи! – приказал чекист.
В Париже, в вечерние часы, Акантову приходилось иногда вот так же втискиваться в живое тесто людей, заполнявшее вход в вагон подземной
дороги, но там были какие-то пустоты, куда как-то боком можно было протиснуться, там толпа шевелилась, осаживала, давая место. Здесь
никто не шелохнулся.
– Входи!.. Чего еще там, – повелительно крикнул чекист.
– Некуда… Некуда… – раздались из камеры глухие, точно не человеческие голоса.
– Куда там входить?..
– Что вы, товарищи, делаете!.. Не видите, что ли!..
– Задыхаемся. Который человек помирает…
– Новичок… Граждане, новичок!..
– Новости нам расскажет, что на белом свете делается…
– Пустить надо…
– Да что там… Все одно поставят, нас не спросят, угодно нам, или
нет…
– Да куда ставить-то? Что болтаешь зря. Иголку и ту не пропихнешь…
В толпе произошло движение. Чекист толкнул Акантова в спину и притиснул его к горячим голым телам. Было отвратительно прикосновение к смрадной человечине.
– Входи! – зарычал чекист в ухо Акантову.
– Куда же? – сказал Акантов, чувствуя, что некуда ступить ноге.
– Тебе говорят, сукин сын, входи! Чекист напер дверью на Акантова.
Живая масса подалась. Под ногами был горячий мокрый пол. Вонь одуряла. Было больно ушибленному колену, упершемуся в чье-то чужое
костлявое колено. Чьи-то руки охватили Акантова за бока, сдавили ребра, что-то хрустнуло, кто-то вскрикнул и застонал. Акантов наступил
на костлявую голую ступню, та отдернулась от него. Акантов навалился всем телом на большой мокрый живот и вместе с ним подался вглубь
вдруг потемневшей камеры. Дверь затворилась. Глухо щелкнул на два поворота ключ.
Один – чекист, высокий, плотный солдат, с грубым, мордастым лицом, одетый в длинную шинель. Он был при шашке и револьвере. Он был молод и
крепок, самоуверенность и самодовольство отражались на его лоснящемся,
свежепобритом лице. Другой – старый человек, с седою щетиной давно не бритой бороды,был худощав. Его коричневато-желтое лицо, изрытое глубокими морщинами, было хмуро и недовольно. На нем была рубашка черного
грубого сукна, подпоясанная ремнем с револьверной кобурой.В руке он нес
большую связку ключей, и шел впереди, чекист шел рядом с Акантовым.
В пустом, ярко, до боли в глазах, освещенном коридоре гулко раздавались тяжелые редкие шаги чекиста и частые, семенящие шаги сторожа.
Звенели шпоры, бряцали ключи на железном кольце.
У одной из темных дверей, против которой стояла деревянная скамья-диван, остановились, и сторож сказал Акантову:
– Тебе, гражданин, раздеться надо-ть.
– А?.. Что?.. Зачем?.. Как?..
–До белья раздеться надо и ботинки сними. А то не вынесешь,задохнешься. И босому ловчее стоять. Наши там, почитай, все в одних трусиках, по-советски…
Безвольно, вялыми, нерешительными движениями, Акантов снял пиджак, жилетку, штаны, ботинки и носки…
– Снимай и рубашку, – сказал сторож, и помог Акантову стянуть
через голову рубашку. Было неудобно и зябко стоять босыми ногами на каменном полу коридора. Кожа на груди покрылась пупырышками и редкие седые волосы приподнялись на ней.
Сторож открыл дверь. На Акантова пахнуло жаркою, удушливою человеческою вонью. При свете, шедшем из коридора, Акантов увидал массу обнаженных людей. Белые и смуглые торсы, грязные подштанники и трусики, седые, черные, русые и лысые головы показались страшным
зрелищем людского стада. Над ними и совсем близко, – так была мала комната, где они стояли, – стало видно окно, забитое досками со щелями… Так много было людей, и так плотно они стояли, что Акантову показалось, что они что-то вместе делают, тянут что-то общими усилиями. Но люди стояли неподвижно. У дверей, загораживая вход, стояло двое: один спиною, другой лицом в коридор. Тусклый, бесконечно печальный взгляд этого человека, казалось, не видел коридора.
– Входи! – приказал чекист.
В Париже, в вечерние часы, Акантову приходилось иногда вот так же втискиваться в живое тесто людей, заполнявшее вход в вагон подземной
дороги, но там были какие-то пустоты, куда как-то боком можно было протиснуться, там толпа шевелилась, осаживала, давая место. Здесь
никто не шелохнулся.
– Входи!.. Чего еще там, – повелительно крикнул чекист.
– Некуда… Некуда… – раздались из камеры глухие, точно не человеческие голоса.
– Куда там входить?..
– Что вы, товарищи, делаете!.. Не видите, что ли!..
– Задыхаемся. Который человек помирает…
– Новичок… Граждане, новичок!..
– Новости нам расскажет, что на белом свете делается…
– Пустить надо…
– Да что там… Все одно поставят, нас не спросят, угодно нам, или
нет…
– Да куда ставить-то? Что болтаешь зря. Иголку и ту не пропихнешь…
В толпе произошло движение. Чекист толкнул Акантова в спину и притиснул его к горячим голым телам. Было отвратительно прикосновение к смрадной человечине.
– Входи! – зарычал чекист в ухо Акантову.
– Куда же? – сказал Акантов, чувствуя, что некуда ступить ноге.
– Тебе говорят, сукин сын, входи! Чекист напер дверью на Акантова.
Живая масса подалась. Под ногами был горячий мокрый пол. Вонь одуряла. Было больно ушибленному колену, упершемуся в чье-то чужое
костлявое колено. Чьи-то руки охватили Акантова за бока, сдавили ребра, что-то хрустнуло, кто-то вскрикнул и застонал. Акантов наступил
на костлявую голую ступню, та отдернулась от него. Акантов навалился всем телом на большой мокрый живот и вместе с ним подался вглубь
вдруг потемневшей камеры. Дверь затворилась. Глухо щелкнул на два поворота ключ.
Темно… Смрад, духота ижара такие, что у Акантова закружилась голова и потемнело в глазах.
– Ведь, что делают, – вынимая ключ из двери, сказал старый сторож. –
Никогда того раньше не было. Чисто как со скотиной обращаются с людьми. Я при царях служил, так разве когда такое было?
– Чего, браток, скулишь? – сурово сказал чекист – Али, сам туда же захотел?..Долгое ли дело. Говоришь без рассудка.Советская власть тебе
не прежний ряжим…
– Помрут, ведь, люди-то там.
– А тебе забота… Не ты помрешь, а они… Что тебе?.. Али жалко их
стало?..
– Жалко не жалко, а все как-то неловко так поступать… Счастливая
жизня!..
–Так это же, браток, враги народа…Старик, что привели, ну, чистая контра. И приметил, аль нет, крест на нем висит… Сам понимаешь, какая это гадина…
– Кто знает, – вздыхая, сказал сторож, – где она, правда то?..
– Чего, старина, забузил. Сполняй, что прикажут, не твой приказ, не твой и ответ.
Старик вздохнул, и пошел по коридору. Чекист шел рядом с ним.
– Твое дело молодое, – сказал старик, – а мне?.. Глаза мои не видели
бы того. Перед Богом отвечать, ведь, придется…
–Э…Заскулил, браток…И с чего?.. Ну,хорошо: я – есть я. Я, может,
и смолчу про твои неподобные речи, а ну другой кто услышит?.. Партиец?.. Нынче и нашего брата, коммуниста, почем зря хватают. Пощады
никому не дают... Я видал, браток, как маршала Тухачевского расстреливали. Ирой гражданской войны! Заграницу ездил!.. Маршал Советского Союза и орденоносец, а тоже, приставили к стенке, тюкнули в затылок, и нет тебе ничего, ни маршала, ни каких прошлых заслуг его
перед народом…
Старый надзирательшел молча. Двоили егошаги с мерным и редким шагом чекиста, звенели в руке ключи. У входа в караульное помещение
старик приостановился и, тихо, точно для себя одного, сказал:
– Ну, чисто – скотина!..
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
– Ведь, что делают, – вынимая ключ из двери, сказал старый сторож. –
Никогда того раньше не было. Чисто как со скотиной обращаются с людьми. Я при царях служил, так разве когда такое было?
– Чего, браток, скулишь? – сурово сказал чекист – Али, сам туда же захотел?..Долгое ли дело. Говоришь без рассудка.Советская власть тебе
не прежний ряжим…
– Помрут, ведь, люди-то там.
– А тебе забота… Не ты помрешь, а они… Что тебе?.. Али жалко их
стало?..
– Жалко не жалко, а все как-то неловко так поступать… Счастливая
жизня!..
–Так это же, браток, враги народа…Старик, что привели, ну, чистая контра. И приметил, аль нет, крест на нем висит… Сам понимаешь, какая это гадина…
– Кто знает, – вздыхая, сказал сторож, – где она, правда то?..
– Чего, старина, забузил. Сполняй, что прикажут, не твой приказ, не твой и ответ.
Старик вздохнул, и пошел по коридору. Чекист шел рядом с ним.
– Твое дело молодое, – сказал старик, – а мне?.. Глаза мои не видели
бы того. Перед Богом отвечать, ведь, придется…
–Э…Заскулил, браток…И с чего?.. Ну,хорошо: я – есть я. Я, может,
и смолчу про твои неподобные речи, а ну другой кто услышит?.. Партиец?.. Нынче и нашего брата, коммуниста, почем зря хватают. Пощады
никому не дают... Я видал, браток, как маршала Тухачевского расстреливали. Ирой гражданской войны! Заграницу ездил!.. Маршал Советского Союза и орденоносец, а тоже, приставили к стенке, тюкнули в затылок, и нет тебе ничего, ни маршала, ни каких прошлых заслуг его
перед народом…
Старый надзирательшел молча. Двоили егошаги с мерным и редким шагом чекиста, звенели в руке ключи. У входа в караульное помещение
старик приостановился и, тихо, точно для себя одного, сказал:
– Ну, чисто – скотина!..
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
