​​Танкисты посчитали, что здесь их работа закончена. Они
ехали дальше, вглубь немецкой обороны — взрывать, крушить,
давить. Часть десанта уехала вместе с ними. Другие остались
лежать на снегу. Танкисты не ошиблись.

Оглянувшись кругом, Герхард не видел вокруг живых.
Лейтенант Фукс, капитан Крейцер, лучший в своем выпуске
Штумп — все были мертвы. Указательный палец Фогеля все
еще зажимал спуск, но последний магазин давно опустел. Сам
Герхард полулежал на дне траншеи, направив ствол своего MP-
40 вверх. Но сверху никто не смотрел на него. Из тех, кто
все же смог ненадолго обмануть смерть, первым Герхард увидел Эрнста. Его пулеметчик лежал под трупом убитого им же
русского. Эрнст был ранен и с трудом нашел силы, чтобы оттолкнуть мертвое тело. А Куравлев, пыхтя, выбирался из-под
горящего танка, уткнувшегося стволом в стенку окопа. В других
местах тоже прорастали редкие ростки жизни. Из роты Крейцера способными двигаться оказались еще трое человек.

Е. Мельшин "Виноватые" // "Дом с зеленой крышей"

​​С больно бьющимся сердцем Вера проснулась и села на кровати, не могла прийти в себя от этого странного и глупого сна. В соседней комнате тетя Маня кричала:
— Старый осел! Ну как тебе не стыдно так напиваться!
— На радостях, Маничка, на радостях, — отвечал заплетающийся голос, — вот мы с тобой и освобождены, наконец, наши палачи повешены. Да здравствует наш освободитель, господин Адольф Гитлер… не шуми, матушка. Ведь подумай только, радость какая! Смотри, у нас в углу опять лампадка горит перед иконой… прямо Пасха! Христос Воскресе из мертвых! — пел с надрывом, но правильно, пьяный голос.
Тетя Маня продолжала уже тише ворчать, пьяный все уверенней оправдываться, но в это время кто-то постучал и звонкий веселый голос прекратил ссору:
— Здравствуйте, тетя Маня и дядя Прохор, с праздничком вас с великим, а где же наша переводчица? спит? да как же она может спать в такое время?
Тетя Маня на цыпочках вошла в комнату Веры, увидела, что она не спит, села на кровать:
— Вставай, соня, уже четыре часа. Нина там тебя спрашивает. Здесь такое творится… мой Прохор пьяный как стелька… Христос Воскресе поет… весь народ как с ума посходил… Вставай. А ты с женихом спишь? Вот подожди, приедет Ваня я ему расскажу, как ты по нем скучала.
Вера покраснела:
— Я, тетя, такой страшный и глупый сон видела, как будто…
Она рассказывала с испуганными глазами, тетя Маня ее слушала и качала головой… к чему бы такое…

В. Герлах "Изменник"

​​ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!

Уважаемые подписчики и гости нашего сообщества поздравляем Вас со светлым Христовым Воскресеньем!

Желаем крепкой Веры, бодрости духа, неиссякаемого оптимизма и конечно здоровья, как физического, так и морального!

❗❗❗И дарим праздничную скидку 15% на все наши книги.❗❗❗
(для обладателей сувенирной фишки нашего Издательства - скидка увеличивается до 18% )

Предложение действительно для всех заказов оплаченных до 0:00 17 апреля текущего года.

Кроме того, продолжая светлые традиции нашего издательства: 10% (12% для обладателей сувенирных фишек Издательства) скидка на все выпущенные товары в течении светлой седмицы (в этом году до 23:59 23 апреля) для тех кто при оформлении заказа использует пасхальное приветствие - "Христос Воскресе!".

С уважением коллектив издательства "Сеятель".

P.S. Скидка не суммируется с другими акциями.

​​Студент университета Л. Гумилев (сын поэта) знал, что за каждым его движением следят десятки агентов. Он не мог любить советскую власть, расстрелявшую его отца, дважды бросавшую в тюрьму самого. Но, сознавая всю бесполезность борьбы, он углубился в свою любимую науку — историю, и успел уже сделать в ней большие успехи. Его стихи, уносившие меня из затхлой камеры в воровские просторы Сибири («поэма о Чингиз-Хане») хранили в себе торжественную чеканность гумилевского слога и ахматовскую певучесть. Нет сомнения, что, арестовав Л. Гумилева, советская власть выдернула из земли роскошный цветок, едва только распустившийся.

Материалов на Гумилева не было никаких. Поэтому его били особенно жестоко: «Рассказывай сам!»

Единственным основанием к аресту подобного человека было то, что он теоретически «не мог» хорошо относиться к большевикам. Обвиняли его, разумеется, не в этом, а в терроре.

Описание камерных обитателей можно было бы продолжать и дальше, но главное уже сказано. Главное, что бросалось в глаза — сознательное и планомерное уничтожение русской интеллигенции.

Вот в чем был смысл этих арестов.

Лучшие, наиболее мыслящие представители рабочего класса тоже не избежали «большого дома». Я видел в тюрьме рабочих настоящих «пролетариев», участь которых была ничуть не лучше нашей.

И все эти люди ни в одном случае не соответствовали тем ярлыкам «контрреволюционеров», которые к ним приклеивал НКВД. Даже в тюрьме, в самых откровенных беседах, они не осмеливались критиковать действий советской власти и если возмущались открыто, то только несправедливостью, совершенной по отношению к говорившему.

Анин Н. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».

​​Но Брадке молчал и почтительно дослушал его последние распоряжения:
— Фридена я представлю к первому офицерскому чину! Вы оба получите тоже очередные чины, а Галанина завтра же отправить на место назначения!
Уехал торжественный и величественный в своей шинели на красной подкладке, а после обеда того же дня победители вернулись в город К. С торжеством везли по пустынным улицам города трофеи, пушки, пулеметы и минометы, на трофейных телегах груды автоматов и боеприпасов, тола и продовольствия. В бричке, захваченной у дяди Вани, восседали Фриден и рядом с ним белогвардеец в боевой солдатской форме, в новеньких шевровых сапогах и каске. Привязанное к оглобле волочилось красное боевое знамя партизанского отряда имени Ворошилова. Его нельзя было не узнать, все его помнили, когда оно неслось на штурм города в день смерти Шубера! Теперь жалкое, изодранное, в грязи оно подтверждало те слухи, которые с испугом слушали жители с сегодняшнего утра! Они оказались горькой правдой, правда была, что Галанин, переодевшись колхозником, собрал в районе все сведения нужные для немцев! Что он завлек в ловушку свою бывшую невесту и, надругавшись над ней, голую запорол шомполами! Убил партизанского старосту Семенчука! Затем с немцами окружил спящих партизан, первый прорвался к штабу дяди Вани, захватил пушки и повернул их против русских бойцов! Правда, был слушок, что Дяде Ване удалось убежать, но оба его помощники были пойманы Галаниным и повешены на телеграфных столбах Комарово! Все это мог сделать только он, Галанин, и это признавали все немцы и русские.

В.Л. Герлах "Изменник"

​​Использование религиозного фактора в советской контрпропаганде было обусловлено, прежде всего, патриотической позицией, которую заняла Православная церковь. В первый день войны, 22 июня 1941 г., глава РПЦ (Патриарший Местоблюститель) митрополит Сергий (Страгородский) издал патриотическое послание к православным верующим, в котором отметил, что «повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона», призвал вспомнить «святых вождей русского народа… Александра Невского, Димитрия Донского, полагавших свои души за народ и Родину», и благословил верующих на «предстоящий всенародный подвиг». С аналогичным посланием к пастве обратился 26 июня 1941 г. митрополит Ленинградский Алексий (Симанский). По воспоминаниям очевидцев, эти послания церковных иерархов нашли широкий отклик среди священнослужителей и верующих.

Патриотическая позиция РПЦ была искренней, однако ее публичное проявление, которое, фактически, шло вразрез с положением об отделении Церкви от государства, было также обусловлено пониманием непрочности положения первой, которое могло еще более пошатнуться в условиях катастрофического начала войны. Приближение германских войск увеличивало опасность репрессий в отношении иерархов, особенно, ввиду того, что экзарх Прибалтики митрополит Сергий (Воскресенский), оставшийся на оккупированной территории, открыто занял антисоветскую позицию. 14 октября 1941 г. глава РПЦ издал послание с резким осуждением коллаборационистов из числа священнослужителей, оставшихся на оккупированной территории, еще четче обозначив патриотическую позицию Церкви.

Советские партизаны распространяли на оккупированной территории СССР патриотические послания иерархов РПЦ, включая изданный 22 сентября 1942 г. категорический протест против коллаборационистской деятельности прибалтийских епископов и призыв к ним «одуматься и поспешить к исправлению». В 1942 г. по решению Политбюро ЦК ВКП (б), но под эгидой Московской Патриархии, в дорогом для военных времен исполнении была издана книга «Правда о религии в России», которая рассказывала о позитивных явлениях в положении православия в СССР. Эта книга была распространена, в том числе, на оккупированной территории страны.

Федор Синицын «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».

​​Итак, в конце ноября 1936 года в Испанию отправляются… всего-то восемь легионеров. Кто мне не верит, может посчитать «по головам» на прилагающейся фотографии, а пока вы занимаетесь арифметикой, я перечислю их имена. Собственно, Иона Моцу, «легионера номер два», Василе Марина, руководителя легионерской организации жудеца Илфов, и князя Георге Кантакузино-Грэничерул, председателя партии “Totul pentru Țară”, мы уже встречали в предыдущем абзаце. Следующие фигуранты: Георге Климе, командир Рабочего Корпуса Легиона,
адвокат Николае Тоту, экономист Бэникэ Добре, православный
священник Ион Думитреску-Борша, князь Александру Кантакузино (племянник старого генерала). Как особо подчеркивал в своих посланиях родным Ион Моца, видимо предчувствуя, какие поклепы будут возводиться впоследствии на Кодряну в связи со всем этим предприятием, инициатива в данном случае исходила отнюдь не «сверху», а от самих добровольцев, т. е. грубо говоря «никто никого никуда не посылал» и в смертники не назначал, вся компания поехала воевать по собственному горячему желанию. От себя добавлю, что средств на отправку в Испанию Василе Марина у Легиона вообще не хватило — ему самолично пришлось занимать деньги у знакомых.

И. Гет "PREZENT! Записки" // "Дом с зеленой крышей"

​​Антигерманская пропаганда выражалась в воспитании ненависти к германским оккупантам, основанной на апелляции к историческому противоборству с Германией, напоминанием об отрицательных моментах взаимоотношений того или иного народа СССР с Германией и немцами. Немцы были объявлены злейшим врагом всех советских народов. И. В. Сталин в своей речи на параде 7 ноября 1941 г. призвал «истребить всех до единого немецких оккупантов, пробравшихся на нашу Родину», и закончил ее словами «Смерть немецким оккупантам!» (призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» в речи не прозвучал). С 10 декабря 1941 г. лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на армейских печатных изданиях был изменен на «Смерть немецким оккупантам!».

Весной 1942 г., после удачного контрнаступления под Москвой, советское руководство несколько снизило масштабность антигерманской пропаганды (при сохранении в полной мере масштаба антинацистской). В речи 23 февраля 1942 г. И. В. Сталин уточнил, что у советских людей «нет и не может быть расовой ненависти к другим народам, в том числе и к немецкому народу», так как «гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское — остается». 21 апреля 1942 г. Отдел военной цензуры ГлавПУР РККА дал указание не «отождествлять гитлеровских разбойников с немецким народом» и «оккупантов, действующих на нашей территории… называть “гитлеровцы”, “фашистские разбойники”, “немецкие оккупанты” и т. д.». Выявлено, что такой подход сохранился недолго. Летом 1942 г., в связи с ухудшением ситуации на фронте, пропаганда ненависти по отношению к немцам как вражеской нации была возобновлена и многократно усилена. Одним из главных советских лозунгов стал призыв «Убей немца!». Призывы беспощадно уничтожать немцев были широко представлены в пропаганде, направленной на население оккупированной территории. Контент-анализ многих материалов (например, бюллетеня «Вести с Советской Родины») показывает, что в них не использовались никакие иные национальные мотивы, кроме ненависти к немецкой нации.

Хотя в пропаганде, осуществлявшейся в тылу СССР и в Красной армии, русский национальный фактор с июля 1941 г. занял одну из главных позиций, потеснив доктрину советского патриотизма, а с лета 1942 г. стал превалировать, в пропаганде, направленной на русское население оккупированной территории СССР, фактор «советской общности» имел первенство по отношению к национальному фактору. Апелляция к русским национальным мотивам использовалась, в основном, для напоминания о национальной гордости русского народа, на которую покусились германские оккупанты691. В материалах пропаганды, направленных на русское население, часто использовалось этнически нейтральное обращение («Советскому населению», «Советским женщинам»).

Федор Синицын «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».

​​Уважаемые читатели и гости нашего сообщества!

Представляем Вашему вниманию всю серию знаков "Русские военные антикоммунисты", подготовленные совместно с нашими партнерами из сообщества Белый Стан.

Знаки выполнены из черного металла, с гравировкой номера (от 1 до 100), диаметр круга - 2 см. В комплекте к знаку идет информационный буклет с краткой биографией персоны, представленной на изделии и описанием боевого пути подчиненного соединения. Тираж ограничен - 100 копий!

Цена одного знака - 550₽.

Кроме того напоминаем об акции: "покупай больше - плати меньше". Ее суть в следующем: при покупке двух значков из серии "Русские военные антикоммунисты" скидка 50₽, трёх - 100₽, четырех - 150₽ и т.д.

Цена всего комплекта - 5000₽.
Но предупреждаем, что некоторых знаков осталось считаные единицы, так что если Вы думали собрать ВСЮ коллекцию - самое время поторопиться!

Также есть в наличии уменьшенная копия знака об окончании 1-ой Офицерской школы РОА. Его цена - 600₽, а при покупки одновременно со всем комплектом "Русские военные антикоммунисты" - 500₽.

P.S. Знаки и информация о них носит исключительно историко-познавательную функцию.

​​Когда я заполнил все графы анкеты от года рождения до «не служил ли в белой армии», следователь закурил папироску и откинулся на спинку стула:

— Рассказывай!

— О чем рассказывать?

— О своей контрреволюционной деятельности.

Я честно ответил, что об этом рассказывать мне нечего, потому что деятельностью контрреволюционной я не занимался.

— Ах, не занимался, — сказал следователь спокойно, — ну тогда не надо. Пойдемте.

Он вывел меня в коридор и указал на место, где я стоял перед этим:

— Подождите здесь.

Я встал к стене у окна и принялся ждать «цирика», который, как я думал, отведет меня в камеру. Прошло десять минут, но он не приходил. Прошло еще десять минут. По коридору возвращался мой следователь. Он, казалось, не замечал меня. Я решился напомнить ему о себе и остановил его:

— Вы не забыли? Я все еще жду.

— А кто вы такой?

— Анин.

— Ах, Анин! Так я же тебе сказал стой, и попробуй только сесть.

Тут я понял, что это и есть «стоянка», о которой я столько слышал на воле, — способ заставить подследственного говорить.

С этого момента и началась пытка. Сначала это был просто мальчишеский негативизм: запрещено сойти с места и потому трудно стоять на месте. Но постепенно начали затекать ноги, кружилась голова, расплывалась перед глазами перспектива тюремной стены в окне. Я начал считать окошки с козырьками — их было 104.

Была уже ночь, а движение за моей спиной все оживлялось. То в одном, то в другом кабинете раздавались крики, несколько раз мимо меня тащили, сопя и ругаясь, упирающихся, кричащих людей. И всё это вместе с горящими, усталыми ногами отшибало у меня волю, расшатывало нервы. Несколько раз мне казалось, что я упаду, я качался, как колокол.

Приблизительно в четвертом часу ночи за дверью ближайшего кабинета раздался отчаянный крик, и дверь распахнулась. Что-то тяжелое упало на пол, и я почувствовал, что за моей спиной происходит какая-то бесшумная возня. Больше терпеть я не мог.

Я обернулся. То, что я увидел, никогда не изгладится из памяти.

Перед полированной дверью кабинета лежала девушка — та самая студентка Семченко, с которой я стоял перед допросом. Она была голая по пояс. Окровавленными пальцами вцепилась она в красный коврик, тянувшийся вдоль коридора. Два надзирателя суетились над ней, стараясь разжать судорожно стиснутые пальцы и затащить ее обратно в кабинет. В дверях кабинета стоял мой следователь, с трубкой в зубах.

Я видел, как им удалось втащить ее туда за ноги. Все лицо — прежде такое белое — было окровавлено, только белые зубы блестели между распухших, обесформленных губ.

Её, девушку, студентку — били!

И как только захлопнулась за ней дверь, я услышал ясные звуки ударов в другом кабинете. Где-то в конце коридора из кабинета выскочил на одно мгновение бородатый человек и крикнул: «Спасите»!

А я все стоял у стены, дрожащий, возмущенный, но больше всего напуганный сознанием того, что меня ожидает то же самое. «Только скорей бы», — думал я, — только бы не стоять на этих каменных ногах, которые уже перестали чувствовать и болели в коленях, так, как болят зубы — мучительной, свербящей болью.

Но оказалось, что все это не так быстро приходит. Я простоял еще три часа, и в темном окне засерела стена и 104 окошка. Допросы продолжались непрерывно. Следователи и нарядные барышни несли из буфета бутерброды и бутылки с «сельтерской». Прошло еще четыре часа. Следователи ушли на обед, уборщицы подметали в кабинетах, а я все стоял. Кончился обеденный перерыв, и следователи вернулись из столовой. Снова хлопали двери кабинетов, проходили арестованные, доносились дрожащие голоса.

Анин Н. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».

Дом с зеленой крышей

Собирала почти по конфетным оберткам.
— Эй, не путай меня, здесь когда-то был дом! —
Здесь чугунный вилсЯ шоколадом натертым
козырек над дверьми, уходя серебром
Привиденческим в небо, не зрелое к ночи.
Собирала по ниткам (один к двадцати).
Вместо бело-зеленого нечта /не хочешь?/
Я могу шерстяных человечков сплести —
Будут мальчик и девочка… Выдохнуть: «Поздно»
даже некому. Полноте, не собралось.
Дура-дура, когда перестанешь, серьезно,
из чужого креста выковыривать гвоздь.

Ирина Гет // Дом с зеленой крышей

​​Было воскресенье, в чугунную доску у церкви старик сторож мерно и
долго бил железной колотушкой. Галанин и Еременко вошли в пустую
холодную церковь. У входа вправо за столиком стоял Иванов в шубе и
шумно зевал. Увидев Галанина, улыбнулся и показал вокруг:
— Видите сами — никого! несколько старух и тетя маня, да вот еще несколько хулиганов и все!
Старый священник, в старой заплатанной рясе, молился слабым
голосом в глубине темной церкви, ему отвечал хор. Галанин машинально крестился, слушал и наблюдал, молиться не мог. Он видел
Веру, неуклюжую в валенках, платке и полушубке, Столетова в шубе,
Шаландина в кожаной тужурке. Дядя Прохор в потертом жиденьком
пальто сосредоточенно водил камертоном. Галанин слушал и снова,
как тогда летом, удивлялся, как в этой дыре могли так петь. В особенности Вера и Столетов, оба коммунисты, конечно, неверующие пели так, что могли бы петь в парижском соборе. Вздохнув, осмотрелся… да почти никого, тетя маня на коленях, несколько древних старух, похожих на привидения, в стороне мальчишки, которые не стеснялись, громким шёпотом говорили и смеялись.

Нахмурившись, Галанин нагнулся к Еременко:
— Пойдите и скажите этим мальчишкам, что если они не перестанут шуметь, пусть убираются. Они мешают хору и священнику.
не понимаю, что смотрит Иванов? Безобразие!
Еременко на цыпочках подошел к мальчишкам, сделал грозное лицо
и что-то коротко прошептал, и те сразу исчезли, и в церкви стало как
будто еще темней и холодней. В конце службы священник говорил проповедь испуганным и невнятным голосом, напомнил притчу о сеятеле, но что он хотел сказать, так и осталось непонятно… Сбился, внезапно замолчал и начал служить дальше, закончил службу провозглашением многолетия господину Адольфу Гитлеру и опять неудачно, пели только мужчины и неудачно, а Веры вообще не было слышно. Галанин невольно улыбнулся, подошел к медному темному кресту священника последним. Поцеловал крест, посмотрел на испуганное лицо священника и поцеловал его руку с грязноватыми ногтями.

В. Герлах "Изменник"

Вот, в кругу заключенных рассказывает о своей поездке по Италии профессор Университета Степан Александрович Филипченко, зоолог и врач по образованию. Большую часть своей жизни он провел за границей. Его брата, А. А. Филипченко, тоже профессора Университета по кафедре генетики, непрерывно травили представители «красного студенчества» и «красной профессуры». Травлю эту возглавлял университетский «диалектик» И. И. Презент, срывавший лекции А. А., обвинявший его в идеализме и контрреволюции. Действительным же основанием этой травли было нежелание А. А. подлизываться к советской власти ради упрочнения своего положения, как это делали некоторые его коллеги. Сорванные лекции, безграмотные, издевательские рецензии и статьи — все это продолжалось десять с лишним лет и кончилось только с преждевременной смертью А. А. Филипченко.

Ст. Ал. не мог, конечно, сочувствовать этой травле. Но отдаваясь только науке, он не желал вступать ни в какую дискуссию, носившую политический оттенок. Он был арестован и осужден на 8 лет дальних Лагерей без всякого суда, без каких бы то ни было оснований, без одного подписанного им протокола. Несколько поверхностных допросов кончились для Филипченко поломанным ребром и неожиданным приговором. На пути в Сибирь, когда осужденных вели в баню в Вологде, ему удалось передать заявление на имя Верховного Прокурора, в котором он указывал, что дата его заочного приговора предшествует не только дню его первого допроса, но и аресту

Тысячи писем от осужденных получает прокурор СССР. Во всех этих письмах одно и то же: «Нас били и мучали, мы подписали ложь». И все эти письма остаются без ответа. Но письмо Филипченко с указанием на формальную ошибку достигло своей цели: приговор был отменен, дело назначено к пересмотру.

Это произошло именно потому, что советское правительство не терпело формальных несправедливостей, ибо фактически несправедливо было все, от начала до конца. Требовалась известная компенсация, и критерием стала бумажка, а не факт. Я думаю, нигде не найти такого безукоризненного порядка и обоснованности, как в желтых, лакированных шкафах большого дома, где аккуратно сложены рыжие папки со всеми нашими протоколами, показаниями и очными ставками.

Итак, благодаря замеченной вовремя формальной ошибке, Степан Александрович, больной, с незажившими еще синяками первого «следствия», но все-таки гораздо более жизнерадостный и бодрый, чем мы — оказался снова в ДПЗ.

У этого кристально чистого человека с точки зрения советской власти был только один порок — но непоправимый: он слишком долго жил за границей, слишком был европеец. Но это бы еще ничего. Самое ужасное было то, что он имел брата, замученного советской властью, брата «идеалиста», «контрика».

Это было особенно важно: иметь незапятнанных, чисто пролетарских родственников по восходящей и нисходящей линии. Так тень отца падала на сына, из пыльных архивов вытягивались документы, переписывались наново и повсюду следовали за человеком, отравляя ему жизнь, вышибая его из насиженных мест, бросая в дальние лагеря. Люди из кожи вон лезли, чтобы доказать, что их предки не блистали талантами, никак не содействовали промышленному развитию страны, не были командирами, ни вообще первыми, но наоборот — были самыми невзрачными, пустыми и тусклыми созданиями.

Студент Индустриального Института (б. Политехнический) Осипов написал, напр. в своей анкете: «Сын батрачки, отца не имел». К этому же сводилась статья Демьяна Бедного в «Известиях», в которой он доказывал, что мать его торговала своим телом! Такие люди были во всяком случае вне подозрений; в самые тяжелые дни 1938 года горизонт их оставался безоблачным. Воющие сирены «черных воронов» не пугали их по ночам, в их пролетарском происхождении никто не сомневался.

Но туго приходилось тому, чьи родители сумели еще до революции выбиться из низов. В графе «соц. происхождение» у сына часовщика Потапенко, вся мастерская которого помещалась под лестницей — стояло: «Отец — злостный ювелир». Потапенко продержали под следствием год по обвинению в подготовке диверсионных актов.

​​Потом, из надписи в бане я узнал, что сын «злостного ювелира» получил 10 лет по «особому совещанию», т. е. без суда. Упорная, двадцатилетняя работа безвестного часовщика, умершего (к своему счастью) еще до революции, оказались достаточным основанием, чтобы сломать жизнь его сыну.

Анин Н. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».

​​В начале апреля 1941 года приказом Главнокомандующего германскими ВС во Франции был учреждён Комитет взаимопомощи русских эмигрантов во Франции. Его возглавил русский полковник В. Мордах. При этом Комитете позже было образовано Совещание, куда среди прочих вошли П. Богданович и митр. Серафим (Лукъянов). В апреле 1942 года Комитет был преобразован в Управление делами русской эмиграции во Франции, его возглавил Ю. Жеребков. Мордах стал его заместителем, а Богданович — первым главным редактором «Парижского вестника». Таким образом, помимо общего интереса редакции и аудитории газеты к церкви, у руководства были личные тесные связи с церковной иерархией.

Условно все материалы о церкви и духовной жизни можно систематизировать по следующим направлениям:

1. Новости церковной жизни в Европе и СССР.
2. Духовно-просветительские тексты.
3. Церковно-политические материалы.
4. Краткий информационный жанр: объявления, расписание богослужений, православный календарь.

Стоит отметить, что во всех 112 номерах газеты за два года её существования в каждом выпуске так или иначе церковь упоминается: в расписании служб, приглашении на панихиду или же в больших развернутых аналитических материалах. При этом характер материалов по тону и ангажированности различен:

1. Нейтральные заметки, как правило, касающиеся новостей и объявлений, просвещенческие тексты («Нами только что получено сообщение из Берлина о том, что архиепископ Германский и Берлинский Серафим возведён Синодом в сан митрополита»).

2. Тексты пропагандистского характера. К ним можно отнести материалы из «освобождённых» областей, в которых определённым образом подчёркивается благородство «немцев освободителей» и акцентируется катастрофическое положение церкви под большевиками. Например, противопоставление России и СССР с утверждением, что первая — это «свободный пахарь, город Великого Петра, златоглавая Москва с часовней Иверской Божьей Матери и перезвон церковных колоколов, так много говорящий православному человеку…». В тексте статьи последовательно показывается, как в течение двадцати пяти лет всё это уничтожалось большевиками, а в конце текста автор говорит о том, что «час расплаты настал… в освобождённых областях вновь, как и прежде, зазвонили колокола».

3. Полемические статьи по церковно-политическим вопросам. Такие материалы встречаются нечасто. Например, большие подробные тексты были опубликованы в «Парижском вестнике» в связи с избранием Сергия (Страгородского) патриархом Московским и Всея Руси в Москве 8 сентября 1943 года.

Статьи миссионерского или отчётного характера в издании отсутствуют.

При обилии антисемитской риторики и наличии обширного пропагандистского материала собственно церковной тематики в газете практически нет какого-либо упоминания евреев в негативном контексте. И это с учётом того, что «Парижский вестник» находился под влиянием фактически единственного прогермански настроенного русского митрополита Серафима (Лукьянова), о котором митрополит Берлинский и Германский Серафим (Ляде) писал, что тот «на словах является антисемитом, но фактически ничего в этом плане не делает».

Андрей Васенёв «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».

​​19 июня 1958 года премьер-министр Великобритании
Макмиллан обнародовал в палате общин совместный план политического урегулирования кипрской проблемы. Британцы
при поддержке Турции попытались навязать его Кипру, однако
он был отвергнут правительством Греции, кипрским народом,
архиепископом Макариосом и Дигенисом.

2 сентября 1958 года британские солдаты окружили ангар в деревне Лиопетри. Внутри него находилось четыре бойца ЭОКА: Андреас Кариос, Фотис Питтас, Илиас Папакириаку и Христос Самарас. После отказа сдаться англичане облили сарай бензином и подожгли его. Вырвавшиеся из плена бойцы открыли огонь по противнику и были застрелены.

23 сентября 1958 года вице-президент британской лейбористской партии Барбара Касл44, вернувшись в Лондон из Афин, где проходили ее переговоры с архиепископом Макариосом, заявила, что тот не исключает независимости Кипра с гарантией ООН.

19 ноября британцы обнаружили убежище Кириакоса
Мациса в деревне Като Дикомо. Мацис приказал двум своим
соратникам покинуть укрытие, а сам принял бой. Британцы забросали укрытие с прятавшимся там бойцом ЭОКА гранатами.

А. Правдин // Горячие сердца Кипра: история ЭОКА-Б.