Стоит отметить, что материалы церковного содержания в «Парижском вестнике» лишены антисемитской риторики, по крайней мере, все тексты, подписанные духовными лицами или описывающими беседы с духовенством. Это не соответствует общей редакционной линии газеты и идеологическим установкам министерства пропаганды Германии. Но эта особенность издания может быть объяснена тем, что «Вестник», во-первых, был строго ограничен в своём распространении административными границами Франции и Бельгии, в отличии от других газет оккупированной территории, во-вторых, издавался на средства Управления делами русской эмиграции без участия средств немецкой администрации. Эти обстоятельства с учётом свидетельств некоторых сотрудников газеты позволяют говорить о том, что представители оккупационной цензуры оказывали меньшее влияние на редакцию «Парижского Вестника».
Характер религиозных публикаций менялся в газете с течением времени. Это было связано с изменением ситуации на фронте — Красная армия освобождала все новые территории СССР и Европы, и потому сведения от корреспондентов уступали сводкам информационных агентств, а также это было обусловлено «новым курсом» руководства СССР по отношению к Русской православной церкви, который требовал усиления контрпропаганды с немецкой стороны.
Оценивая релевантность материалов «Вестника», можно выделить значительный массивы текстов, описывающий административные преобразования в церкви, духовную жизнь русской эмиграции в Париже, также публикации программных документов церковного руководства, которые дают уникальный материал для исследователя.
Таким образом, можно сказать, что с учётом поправок на влияние пропагандистского фактора, газета «Парижский вестник» является ценным информативным историческим источником, позволяющим изучать особенности церковной жизни на оккупированных «восточных» территориях и в Европе периода Второй мировой войны. Однако его использование в исторических исследованиях требует дополнительной верификации и сравнительного анализа с использованием источников иного типа.
Андрей Васенёв «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».
Характер религиозных публикаций менялся в газете с течением времени. Это было связано с изменением ситуации на фронте — Красная армия освобождала все новые территории СССР и Европы, и потому сведения от корреспондентов уступали сводкам информационных агентств, а также это было обусловлено «новым курсом» руководства СССР по отношению к Русской православной церкви, который требовал усиления контрпропаганды с немецкой стороны.
Оценивая релевантность материалов «Вестника», можно выделить значительный массивы текстов, описывающий административные преобразования в церкви, духовную жизнь русской эмиграции в Париже, также публикации программных документов церковного руководства, которые дают уникальный материал для исследователя.
Таким образом, можно сказать, что с учётом поправок на влияние пропагандистского фактора, газета «Парижский вестник» является ценным информативным историческим источником, позволяющим изучать особенности церковной жизни на оккупированных «восточных» территориях и в Европе периода Второй мировой войны. Однако его использование в исторических исследованиях требует дополнительной верификации и сравнительного анализа с использованием источников иного типа.
Андрей Васенёв «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».
На другой день после отъезда Лизы Акантовой с Февралевыми в Брест, некий старый человек, путавшийся без определенных занятий в эмиграции, Галганов, был вызван телефоном к Лазарю Максимовичу, к одиннадцати часам утра.
Галганов проснулся и поехал. Ехать было нужно, Галганов был многим и многим обязан Лазарю Максимовичу.
Лазарь Максимович принял гостя в громадном кабинете. В домашней фланелевой куртке и теплых туфлях, Лазарь Максимович сидел за монументальным письменным столом, где было больше бронзовых венских статуэток фривольного вида, чем бумаг. Он курил сигару. Его толстое тело с обвисшим животом покоилось в глубоком мягком кресле.
Галганов, человек лет под шестьдесят, с еще густыми, иссиня-черными полосами, прилизанными на широкий пробор, в больших очках в темной роговой оправе, прошел, в сопровождении лакея, в кабинет.
В былые годы Галганов Государю Императору так не кланялся, как наклонился теперь Лазарю Максимовичу. Тот едва приподнял с кресла ручное тело и, по-французски, не здороваясь, жестом пригласил Галганова сесть против него:
– Курите, – сказал Лазарь Максимович и указал на стоявшие на столе коробку с папиросами и ящик с сигарами.
Галганов не решился взять сигару.
– Вы хотели меня видеть, Лазарь Максимович, – ласковым, заискивающим голосом сказал Галганов, и закурил от горевшего на столе светильника папиросу. – Я к вашим услугам.
– Видите, Владимир Петрович, если я кого-нибудь позвал, значит, мне того человека нужно видеть. И мне нужны именно вы. Я недоволен вашей работой.
– Чем, Лазарь Максимович? – удивился Галганов. – Моей работой?..
– Не именно вашей… А вообще… Знаете, нам не шутками заниматься надо. Не кантаты и гимны петь, молотками стучать, коктейли распивать и доклады выслушивать. Нам нужны действия…
– Но, Лазарь Максимович… Чего вы еще хотите?.. Церковь разложена. Русский Общевоинский Союз умирает. В него пущена «внутренняя линия» подсиживания и доносов. Везде критика. Нигде никакого дела… Разложение, доносы, предатели… Наши братья во многих объединениях даже гонимы… Из-за этого пошел ропот. Многие уходят из лож…
– Ну, это, положим… Уходят!! Я им покажу!.. – Лазарь Максимович затянулся сигарой, выпустил дым, и сказал, повышая голос. – Вы мне, Владимир Петрович, памороки не забивайте… Церковь!.. Она и разложенная сильна. Иерархи поссорились… духовенство враждует, а, посмотрите, как растет число верующих!.. Какой громадный храмище устроили на rue Boileau… И – народу – полно!.. И не старухи там древние, а молодежь. По эмигрантской диаспоре ставят монастыри. Миссионеров готовят проповедовать православие. В Берлине Германское правительство строит громадный, великолепный православный собор… Что же, это, как по-вашему, гибель или возрождение?.. Нам только что удалось начать ладить с бывшим злейшим врагом масонства, католицизмом, а тут восстает из пепла православие… То самое, которое, нам казалось, без остатка выкорчевано в России… Нам нужны свободно мыслящие церкви еретиков, сектанты и скептики. В 1913-м году мы постановили: не признавать Бога… Отрицать Его… Мы поставили идеалом жизни не Бога с Его законами, но человечество. А ваши масоны, простите, в церковь ходят… На исповеди бывают… Здравствуйте, пожалуйста!.. Еще наболтают там попам, чего и не надо…
– Лазарь Максимович, церковь не моя область… Я в этом деле профан…
– Скажите пожалуйста, профан!.. Губернатором-то были, поди, сколько молебнов отстояли… Слыхал я: все мощи искали, мечтали в губернии у себя открыть.
Галганов густо покраснел:
– Что было, то прошло, Лазарь Максимович… О прошлом говорить, правда, не стоит. У каждого было свое прошлое…
Злые искорки вспыхнули в узких, светло-серых, словно прозрачных, глазах Лазаря Максимовича. Он затянулся сигарой, выпустил дым, затянулся еще и еще. Сизые полосы дыма ровно стлались над письменным столом, как вечерние облака над морем…
Галганов проснулся и поехал. Ехать было нужно, Галганов был многим и многим обязан Лазарю Максимовичу.
Лазарь Максимович принял гостя в громадном кабинете. В домашней фланелевой куртке и теплых туфлях, Лазарь Максимович сидел за монументальным письменным столом, где было больше бронзовых венских статуэток фривольного вида, чем бумаг. Он курил сигару. Его толстое тело с обвисшим животом покоилось в глубоком мягком кресле.
Галганов, человек лет под шестьдесят, с еще густыми, иссиня-черными полосами, прилизанными на широкий пробор, в больших очках в темной роговой оправе, прошел, в сопровождении лакея, в кабинет.
В былые годы Галганов Государю Императору так не кланялся, как наклонился теперь Лазарю Максимовичу. Тот едва приподнял с кресла ручное тело и, по-французски, не здороваясь, жестом пригласил Галганова сесть против него:
– Курите, – сказал Лазарь Максимович и указал на стоявшие на столе коробку с папиросами и ящик с сигарами.
Галганов не решился взять сигару.
– Вы хотели меня видеть, Лазарь Максимович, – ласковым, заискивающим голосом сказал Галганов, и закурил от горевшего на столе светильника папиросу. – Я к вашим услугам.
– Видите, Владимир Петрович, если я кого-нибудь позвал, значит, мне того человека нужно видеть. И мне нужны именно вы. Я недоволен вашей работой.
– Чем, Лазарь Максимович? – удивился Галганов. – Моей работой?..
– Не именно вашей… А вообще… Знаете, нам не шутками заниматься надо. Не кантаты и гимны петь, молотками стучать, коктейли распивать и доклады выслушивать. Нам нужны действия…
– Но, Лазарь Максимович… Чего вы еще хотите?.. Церковь разложена. Русский Общевоинский Союз умирает. В него пущена «внутренняя линия» подсиживания и доносов. Везде критика. Нигде никакого дела… Разложение, доносы, предатели… Наши братья во многих объединениях даже гонимы… Из-за этого пошел ропот. Многие уходят из лож…
– Ну, это, положим… Уходят!! Я им покажу!.. – Лазарь Максимович затянулся сигарой, выпустил дым, и сказал, повышая голос. – Вы мне, Владимир Петрович, памороки не забивайте… Церковь!.. Она и разложенная сильна. Иерархи поссорились… духовенство враждует, а, посмотрите, как растет число верующих!.. Какой громадный храмище устроили на rue Boileau… И – народу – полно!.. И не старухи там древние, а молодежь. По эмигрантской диаспоре ставят монастыри. Миссионеров готовят проповедовать православие. В Берлине Германское правительство строит громадный, великолепный православный собор… Что же, это, как по-вашему, гибель или возрождение?.. Нам только что удалось начать ладить с бывшим злейшим врагом масонства, католицизмом, а тут восстает из пепла православие… То самое, которое, нам казалось, без остатка выкорчевано в России… Нам нужны свободно мыслящие церкви еретиков, сектанты и скептики. В 1913-м году мы постановили: не признавать Бога… Отрицать Его… Мы поставили идеалом жизни не Бога с Его законами, но человечество. А ваши масоны, простите, в церковь ходят… На исповеди бывают… Здравствуйте, пожалуйста!.. Еще наболтают там попам, чего и не надо…
– Лазарь Максимович, церковь не моя область… Я в этом деле профан…
– Скажите пожалуйста, профан!.. Губернатором-то были, поди, сколько молебнов отстояли… Слыхал я: все мощи искали, мечтали в губернии у себя открыть.
Галганов густо покраснел:
– Что было, то прошло, Лазарь Максимович… О прошлом говорить, правда, не стоит. У каждого было свое прошлое…
Злые искорки вспыхнули в узких, светло-серых, словно прозрачных, глазах Лазаря Максимовича. Он затянулся сигарой, выпустил дым, затянулся еще и еще. Сизые полосы дыма ровно стлались над письменным столом, как вечерние облака над морем…
– Отчего сигару не возьмете?.. Хорошие…
– Благодарю вас.
– Берите. Не стесняйтесь. Для того и поставлены.
Галганов нерешительно взял сигару и, отрезав машинкой кончик, с наслаждением закурил. Ему было не по себе. Противно и унизительно было ощущать свою зависимость от этого человека, жида и хама. «Вероятно, в полпредстве советском служит», – думал он, – «а я ему подчинен. Завишу от него. Жизнь моя ему принадлежит. Как, однако, это гадко»… – Подумал, и сам испугался своих мыслей. Ему всегда казалось, что Лазарь Максимович умеет читать чужие мысли…
– Видите, Владимир Петрович, – после долгого молчания, медленно цедя слова, начал Лазарь Максимович. – Наша очередная, актуальная задача: уничтожение эмиграции… Поняли?..
– Законы не позволяют, – вздыхая, сказал Галганов. – Да и зачем? По существу-то, зачем?.. Вы сами недавно говорили, что Русская эмиграция, это – грязная пыль…
– Смести эту пыль нужно… Видите, буду с вами вполне откровенен. Допущена была ошибка… Самое существование эмиграции – большая наша ошибка. В народе советских союзов, в интеллигентном слое, среди вузовцев, ну, и среди крестьян, растет убеждение, что, кроме нашей, советской, России, есть другая, – свободная от нас, заграничная. И эта заграничная Россия, черт ее дери совсем, нам очень мешает. Мы не можем ни послать, ни пустить нашу молодежь заграницу. Мы здесь должны охранять ее от встреч с этими проклятыми эмигрантами. Кроме того, и там, в союзе нашем, есть такие дураки, которые верят, что заграницей существует готовая целая армия…
– Вы же знаете, что этого нет.
– Я-то знаю. А докажите это там… Да еще нашим, черт их дери совсем. Это советское быдло подхалимов нам не страшно: на это есть чекисты и войска; но беда-то в том, что заграница, что иностранные государства, по мере того, как они разочаровываются в нашем союзе, начинают смотреть на эмиграцию, как на подлинную Россию… А что, если будет сговор между державами об интервенции?.. На наше красное воинство надежда плоха… Да и там не прочь снюхаться с этим заманчивым эмигрантским мифом… Вы понимаете меня?..
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
– Благодарю вас.
– Берите. Не стесняйтесь. Для того и поставлены.
Галганов нерешительно взял сигару и, отрезав машинкой кончик, с наслаждением закурил. Ему было не по себе. Противно и унизительно было ощущать свою зависимость от этого человека, жида и хама. «Вероятно, в полпредстве советском служит», – думал он, – «а я ему подчинен. Завишу от него. Жизнь моя ему принадлежит. Как, однако, это гадко»… – Подумал, и сам испугался своих мыслей. Ему всегда казалось, что Лазарь Максимович умеет читать чужие мысли…
– Видите, Владимир Петрович, – после долгого молчания, медленно цедя слова, начал Лазарь Максимович. – Наша очередная, актуальная задача: уничтожение эмиграции… Поняли?..
– Законы не позволяют, – вздыхая, сказал Галганов. – Да и зачем? По существу-то, зачем?.. Вы сами недавно говорили, что Русская эмиграция, это – грязная пыль…
– Смести эту пыль нужно… Видите, буду с вами вполне откровенен. Допущена была ошибка… Самое существование эмиграции – большая наша ошибка. В народе советских союзов, в интеллигентном слое, среди вузовцев, ну, и среди крестьян, растет убеждение, что, кроме нашей, советской, России, есть другая, – свободная от нас, заграничная. И эта заграничная Россия, черт ее дери совсем, нам очень мешает. Мы не можем ни послать, ни пустить нашу молодежь заграницу. Мы здесь должны охранять ее от встреч с этими проклятыми эмигрантами. Кроме того, и там, в союзе нашем, есть такие дураки, которые верят, что заграницей существует готовая целая армия…
– Вы же знаете, что этого нет.
– Я-то знаю. А докажите это там… Да еще нашим, черт их дери совсем. Это советское быдло подхалимов нам не страшно: на это есть чекисты и войска; но беда-то в том, что заграница, что иностранные государства, по мере того, как они разочаровываются в нашем союзе, начинают смотреть на эмиграцию, как на подлинную Россию… А что, если будет сговор между державами об интервенции?.. На наше красное воинство надежда плоха… Да и там не прочь снюхаться с этим заманчивым эмигрантским мифом… Вы понимаете меня?..
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
😢4
Теперь я твердо убедился в том, что все это — жульничество. «Каковый поставил ту цель…», «…уничтожить живым или мертвым…» — так мог писать безграмотный чекист, но не Алексей Дернов, знающий всю русскую классическую литературу. И я молча положил листы обратно на стол.
— Не веришь? — спросил следователь, вставая.
— Не верю, — честно признался я.
— Стать к стене! –заорал Стерник. — Молчать! И нажал пуговку электрического звонка.
Через минуту в кабинет вошли два «цирика» — те самые, которые затаскивали в кабинет Семченко. Лица у них были красные, мокрые, воротнички гимнастерок расстегнуты:
— Которого? — спросил один у Стерника. — Этого?
–Да!
«Цирик» подошел ко мне вплотную и расставил ноги.
— Будешь сознаваться?
— Мне не в чем созна…
И я полетел через весь кабинет от сильного удара в висок. В ушах звенело, и перед глазами плясали круги. В углу я упал на пол и только хотел подняться, как получил второй удар и полетел в другой угол, где уже стоял наготове «цирик».
Все это происходило в двадцатом веке, в культурнейшем городе той страны, которая называлась «оплотом и родиной всего передового и прогрессивного человечества».
Допрос мой продолжался и в следующую ночь, описывать которую нет сил.
На третьи сутки, еле волоча ноги, я вернулся в душную грязную камеру, показавшуюся мне раем. Меня встретили очень тепло, уложили спать за щитами, и несколько человек сели играть в «спички», чтобы заслонить меня от дежурного. «Как хорошо, что в мире есть еще добрые, милые люди» — думал я, засыпая. Кто-то подсел ко мне и погладил меня по волосам. Это был Дебур.
— Что это такое? — спросил я его, — как это все называется?
— Это называется ДПЗ, — ответил он. — Дом Предварительного Заключения, или еще: Домой Путь Закрыт.
Анин Н. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».
— Не веришь? — спросил следователь, вставая.
— Не верю, — честно признался я.
— Стать к стене! –заорал Стерник. — Молчать! И нажал пуговку электрического звонка.
Через минуту в кабинет вошли два «цирика» — те самые, которые затаскивали в кабинет Семченко. Лица у них были красные, мокрые, воротнички гимнастерок расстегнуты:
— Которого? — спросил один у Стерника. — Этого?
–Да!
«Цирик» подошел ко мне вплотную и расставил ноги.
— Будешь сознаваться?
— Мне не в чем созна…
И я полетел через весь кабинет от сильного удара в висок. В ушах звенело, и перед глазами плясали круги. В углу я упал на пол и только хотел подняться, как получил второй удар и полетел в другой угол, где уже стоял наготове «цирик».
Все это происходило в двадцатом веке, в культурнейшем городе той страны, которая называлась «оплотом и родиной всего передового и прогрессивного человечества».
Допрос мой продолжался и в следующую ночь, описывать которую нет сил.
На третьи сутки, еле волоча ноги, я вернулся в душную грязную камеру, показавшуюся мне раем. Меня встретили очень тепло, уложили спать за щитами, и несколько человек сели играть в «спички», чтобы заслонить меня от дежурного. «Как хорошо, что в мире есть еще добрые, милые люди» — думал я, засыпая. Кто-то подсел ко мне и погладил меня по волосам. Это был Дебур.
— Что это такое? — спросил я его, — как это все называется?
— Это называется ДПЗ, — ответил он. — Дом Предварительного Заключения, или еще: Домой Путь Закрыт.
Анин Н. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».
Очень широко освещались в оккупационной прессе большие антипартизанские акции немецкого командования. Официальные сообщения, основывавшиеся на сводках Верховного командования, как правило, публиковались сразу во многих газетах. В «целях сохранения военной тайны» район боев не назывался конкретно и описывался лишь приблизительно, но, например, упоминание «болота севернее Брянска» позволяют достаточно точно идентифицировать упоминающиеся операции 21–27 мая 1943 г. как антипартизанскую операцию «Фрайшютц» («Вольный стрелок») 2-й танковой армии. Эта успешная операция окончилась (согласно сводке от 30 мая) уничтожением 1.500 партизан, взятием 120 пленных, арестом 2400 человек и захватом больших трофеев (более 60.000 патронов, 5.000 гранат, 100 мин, 270 пулеметов и автоматов и т. д.). Позже, было сообщено (в сводке от 2 июня) об уничтожении 74 лагерей с 2.360 жилыми бункерами и 157 «боевых сооружения», а также о «сожжении» еще 36 лагерей в ходе «прочесывания» 28–29 мая 1943 г.
Подобным образом описывалась и операция «Котбус» по уничтожению «партизанского края» в Белоруссии (Полоцк-Борисов-Лепель) 3–26 июня 1943 г.: уничтожено и пленено свыше 10.000 бандитов, захвачен самолет и 8 планеров. В этой операции также отмечены действия местных жителей, «мужественно и храбро сражавшихся против мятежников».
Бои «на местном фронте» описывались гораздо ярче, с применением всевозможных приемов художественного слова. Как правило, на страницах печатных изданий добровольцам и полицейским сопутствовал успех, но он сопровождался потерями, а иногда присутствовали поражения. Локотская газета, например, осенью 1942 г. дала очерк временных успехов партизан у деревни Селечня и об их удачной вылазке в селе Шарово. Надо отдать должное местным газетам, в той или иной степени находили освещение практически все партизанские операции и акции. Реконструкция подобных боев не представляет особого труда даже в случае, когда населенные пункты указываются только заглавными буквами.
Достаточно частыми были и описания подвигов, совершенных отдельными «героями». Например, из достаточно рядовой стычки нескольких кавказских легионеров с партизанами силами корреспондентов была создана драматическая и эпическая картина.
Документы того времени свидетельствуют о высокой эффективности роли прессы в антипартизанской кампании. Начальник службы порядка при начальнике СС и полиции Белоруссии Клепш сообщал, что широкая заброска прессы в партизанские районы Станьковских лесов привели к добровольной сдаче до 20 % партизан. Также в этом документе говорится о большой популярности прессы среди населения, а также, что местный русский журнал «даже читается бандитами». Примечательно отношение к прессе через несколько месяцев (период краха оккупационной политики и надежд на победу Германии): «получаемые… газеты, журналы… не используются, как нужно для населения, а идет в несколько рук для курева».
Грибков И.В. «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».
Подобным образом описывалась и операция «Котбус» по уничтожению «партизанского края» в Белоруссии (Полоцк-Борисов-Лепель) 3–26 июня 1943 г.: уничтожено и пленено свыше 10.000 бандитов, захвачен самолет и 8 планеров. В этой операции также отмечены действия местных жителей, «мужественно и храбро сражавшихся против мятежников».
Бои «на местном фронте» описывались гораздо ярче, с применением всевозможных приемов художественного слова. Как правило, на страницах печатных изданий добровольцам и полицейским сопутствовал успех, но он сопровождался потерями, а иногда присутствовали поражения. Локотская газета, например, осенью 1942 г. дала очерк временных успехов партизан у деревни Селечня и об их удачной вылазке в селе Шарово. Надо отдать должное местным газетам, в той или иной степени находили освещение практически все партизанские операции и акции. Реконструкция подобных боев не представляет особого труда даже в случае, когда населенные пункты указываются только заглавными буквами.
Достаточно частыми были и описания подвигов, совершенных отдельными «героями». Например, из достаточно рядовой стычки нескольких кавказских легионеров с партизанами силами корреспондентов была создана драматическая и эпическая картина.
Документы того времени свидетельствуют о высокой эффективности роли прессы в антипартизанской кампании. Начальник службы порядка при начальнике СС и полиции Белоруссии Клепш сообщал, что широкая заброска прессы в партизанские районы Станьковских лесов привели к добровольной сдаче до 20 % партизан. Также в этом документе говорится о большой популярности прессы среди населения, а также, что местный русский журнал «даже читается бандитами». Примечательно отношение к прессе через несколько месяцев (период краха оккупационной политики и надежд на победу Германии): «получаемые… газеты, журналы… не используются, как нужно для населения, а идет в несколько рук для курева».
Грибков И.В. «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».
Почти сейчас же пришел Чукарин, без Вари.
– Здравие желаю, ваше превосходительство, – сказал он, пожимая руку Акантова. – Я к вам покамест один. Варюша припоздает маленько. У меня ишшо и дельце до вас имеется… А Лизавета Егоровна ушли куда?.. Я встречался с ними… Возвернутся, ан нет?..
Акантов не ответил. Он видел, что Чукарин был озабочен и как будто и печален. Он был не в форме, не в обычной праздничной рубашке, с орденами и при погонах, а в новом, сшитом у казачьего портного, пиджаке, неловко сидевшем на его могучих, широких плечах…
– Ить, вот, какая у меня до вас просьбица, – начал он, и лицо его точно лаком покрылось. – Дочь у меня растет… Значит, по завету родительскому, надоть ей приданое готовить, жениха искать. Приданое – вот оно у меня, – и Чукарин, не торопясь, достал из бокового кармана большой пакет, завернутый в газетную бумагу и аккуратно перевязанный бечевкой.
– Советовали мне, чтобы какие-то там бумаги купить… Займы, там, разные… Ну, только веры у меня к ним нет… Жидовские все это махинации. Старый я воробей, на мякине меня не проведешь… А тут, вот, у меня приданое Варюшке, в американских долларах: пятьсот долларов тут… Вот, и просьба моя в том, чтобы вы взяли их к себе на сохранение. У вас сохраннее будет, чем у меня…
Пока Акантов считал и прятал деньги в несгораемую шкатулку, где xpaнил суммы своей организации, Чукарин говорил медленно и спокойно:
– У вас дочь, ваше превосходительство, и у меня дочь растет. Большая забота… Нужно женихов искать, чтобы те сватов засылали. А где женихи, где сваты, где весь старый, святой, дедами установленный, обычай? На хуторе – кажного насквозь знаешь. И соседних хуторцов знаешь – у кого какая положения. Знаешь, кто к тебе за невестой придет, кто сватов зашлет, товар твой смотреть… А тут?.. Одна антимония, а не люди…
Чукарин помолчал, ожидая, не скажет ли что-нибудь Акантов, но тот молчал…
– Есть тут один казачишка… Ну, и шустрый такой малец… Три года тому назад наш Донской корпус в Сербии окончил. Там чего-то не поладил, сюда приехал. Дюжа он мне понравился. И нашего, при том же, и Округа… Отец войскового старшину в германскую выслужил, теперь на минах в Болгарии работает. Соседской станицы и хутор их: и шестидесяти верст нет от нашего хутора. Тот, знаю, сватов беспременно заслал бы… Не погнушался бы нами. Все, хотя и не офицерами мы были, а богато на Дону жили… Ну, да это, богатство-то наше, – Чукарин тяжело вздохнул, – чего там вспоминать… Было и прошло и быльем поросло… Миша Безхлебнов, того казачишку зовут… А надысь собирались мы в войсковой праздник: посмотрел я его. Веселый такой казачишка… Песни играет… Танцор… И с лица гладкий. Сразу он, вот, как в мое сердце вошел…
Чукарин замолчал, положил голову на руки, примолк, пригорюнился.
– Варя видала его? – спросил Акантов.
– Нет… Куда-ж?.. Не вышло… Не то оказалось… Пошел я, чтобы ближе его наблюсти… В ресторане он служит, в русском. Глянул на него… Во фраке… Ваше превосходительство, ить как это мне горько стало: казак и – во фраке!.. Ить это… В станице… Срамота… Тарелки носит… Хрянцузы сидят… Жиды… Он им рыбу подает… Чистит ее им, услужает… Салфетка белая, накрахмаленная, подмышкой у его… Так мне это больно стало… Как ножом бы по сердцу… Казак! Донской казак!.. Хрянцузу!.. Жиду!.. С салфеткой… Нет. Пущай и сватов Николай Михайлович Безхлебнов ко мне не засылает… Какая же это кальера?.. Жидам услужает!..
– Я видел Безхлебнова, – сказал Акантов. – Прелестный юноша. Вполне пара вашей Варе. Очень хорош…
Чукарин поднял голову, прищурился, остро пронзительно посмотрел на Акантова:
– Хорош-то, хорош… Да только не такого жениха моей Варе надобно…
– Свет не клином сошелся, Авдей Гаврилович.
– Кабы дома то было – и точно – не клином… А тут… Нет, ваше превосходительство, нет тут людей… Поглядел я. Этот хорош; вот как хорош, и отец у его генерал, и сам место хорошее имеет, в банке японском служит; чистое место… Ну, только… Французинку богатую ищет, с «шатом», аль американку, чтобы сразу имение, своя чтобы машина, по курортам разъезжать, в Монте Карлу играть… Купчиху аль старую листократку ему надо.
– Здравие желаю, ваше превосходительство, – сказал он, пожимая руку Акантова. – Я к вам покамест один. Варюша припоздает маленько. У меня ишшо и дельце до вас имеется… А Лизавета Егоровна ушли куда?.. Я встречался с ними… Возвернутся, ан нет?..
Акантов не ответил. Он видел, что Чукарин был озабочен и как будто и печален. Он был не в форме, не в обычной праздничной рубашке, с орденами и при погонах, а в новом, сшитом у казачьего портного, пиджаке, неловко сидевшем на его могучих, широких плечах…
– Ить, вот, какая у меня до вас просьбица, – начал он, и лицо его точно лаком покрылось. – Дочь у меня растет… Значит, по завету родительскому, надоть ей приданое готовить, жениха искать. Приданое – вот оно у меня, – и Чукарин, не торопясь, достал из бокового кармана большой пакет, завернутый в газетную бумагу и аккуратно перевязанный бечевкой.
– Советовали мне, чтобы какие-то там бумаги купить… Займы, там, разные… Ну, только веры у меня к ним нет… Жидовские все это махинации. Старый я воробей, на мякине меня не проведешь… А тут, вот, у меня приданое Варюшке, в американских долларах: пятьсот долларов тут… Вот, и просьба моя в том, чтобы вы взяли их к себе на сохранение. У вас сохраннее будет, чем у меня…
Пока Акантов считал и прятал деньги в несгораемую шкатулку, где xpaнил суммы своей организации, Чукарин говорил медленно и спокойно:
– У вас дочь, ваше превосходительство, и у меня дочь растет. Большая забота… Нужно женихов искать, чтобы те сватов засылали. А где женихи, где сваты, где весь старый, святой, дедами установленный, обычай? На хуторе – кажного насквозь знаешь. И соседних хуторцов знаешь – у кого какая положения. Знаешь, кто к тебе за невестой придет, кто сватов зашлет, товар твой смотреть… А тут?.. Одна антимония, а не люди…
Чукарин помолчал, ожидая, не скажет ли что-нибудь Акантов, но тот молчал…
– Есть тут один казачишка… Ну, и шустрый такой малец… Три года тому назад наш Донской корпус в Сербии окончил. Там чего-то не поладил, сюда приехал. Дюжа он мне понравился. И нашего, при том же, и Округа… Отец войскового старшину в германскую выслужил, теперь на минах в Болгарии работает. Соседской станицы и хутор их: и шестидесяти верст нет от нашего хутора. Тот, знаю, сватов беспременно заслал бы… Не погнушался бы нами. Все, хотя и не офицерами мы были, а богато на Дону жили… Ну, да это, богатство-то наше, – Чукарин тяжело вздохнул, – чего там вспоминать… Было и прошло и быльем поросло… Миша Безхлебнов, того казачишку зовут… А надысь собирались мы в войсковой праздник: посмотрел я его. Веселый такой казачишка… Песни играет… Танцор… И с лица гладкий. Сразу он, вот, как в мое сердце вошел…
Чукарин замолчал, положил голову на руки, примолк, пригорюнился.
– Варя видала его? – спросил Акантов.
– Нет… Куда-ж?.. Не вышло… Не то оказалось… Пошел я, чтобы ближе его наблюсти… В ресторане он служит, в русском. Глянул на него… Во фраке… Ваше превосходительство, ить как это мне горько стало: казак и – во фраке!.. Ить это… В станице… Срамота… Тарелки носит… Хрянцузы сидят… Жиды… Он им рыбу подает… Чистит ее им, услужает… Салфетка белая, накрахмаленная, подмышкой у его… Так мне это больно стало… Как ножом бы по сердцу… Казак! Донской казак!.. Хрянцузу!.. Жиду!.. С салфеткой… Нет. Пущай и сватов Николай Михайлович Безхлебнов ко мне не засылает… Какая же это кальера?.. Жидам услужает!..
– Я видел Безхлебнова, – сказал Акантов. – Прелестный юноша. Вполне пара вашей Варе. Очень хорош…
Чукарин поднял голову, прищурился, остро пронзительно посмотрел на Акантова:
– Хорош-то, хорош… Да только не такого жениха моей Варе надобно…
– Свет не клином сошелся, Авдей Гаврилович.
– Кабы дома то было – и точно – не клином… А тут… Нет, ваше превосходительство, нет тут людей… Поглядел я. Этот хорош; вот как хорош, и отец у его генерал, и сам место хорошее имеет, в банке японском служит; чистое место… Ну, только… Французинку богатую ищет, с «шатом», аль американку, чтобы сразу имение, своя чтобы машина, по курортам разъезжать, в Монте Карлу играть… Купчиху аль старую листократку ему надо.
По дансингам ходит, срамные танцы танцует, – такой пусть и сватов не засылает… А бывает у меня… На Варьку глаза пялит, приценивается… Слышал, что и Варюшка не бесприданница… Конечно, без «шатов» каких, а квартирку в две комнаты купить всегда бы смог…
И опять замолчал Чукарин… И долго молчал, и заговорил тихим, печальным голосом:
– А пуще всего, ваше превосходительство, страшит меня: ну, как хрянцуз какой, явится?.. Аль – жид?.. Лакомы они очень на наших-то девок… Тады, – Чукарин махнул отчаянно рукой, – кажись, и кровинушки своей не пожалею… Прокляну…
Он встал:
– Прощенья прошу, ваше превосходительство, что задержал вас глупыми своими разговорами. Уж очень тяжело у меня все это на сердце залегло… Прощаясь, Чукарин прищурил свои синие глаза, искательно-ласково заглянул в глаза Акантову и сказал:
– Ваше превосходительство, сегодня, как уговорено, в два часа у вас урок истории. Очень я надеялся, что Лизавета Егоровна будут… Ну, все одно… Я нароком ухожу, пусть Варюшка с вами побудет одна, стесняться не будет… А то она все меня боится… Очень я буду уже просить вас… Погутарьте вы с нею по-отцовски… Меня-то она не слухает. Могёт быть, что и не понимает, как следует; вас поймет и послушает… Погутарьте с нею обо моем… о вере отцовской… о казаках… о славе нашей великой, Донской… Оберните сердце ее девическое: ведь, воск оно, оберните в сторону Тихого Дона… Вот, какая у меня к вам ишшо просьбица, ваше превосходительство…
Слезы блеснули в прищуренных глазах Чукарина, по полному, загорелому лицу сетью растянулись мелкие морщины, русые большие усы приподнялись, сверкнули под ними крупные, белые, чистые, ровные зубы.
– Одна она у меня, вся моя достояние, казачка прирожоная, кровинушка моя… Прошу вас, направьте вы ее…
– Постараюсь, – сказал Акантов.
Глухо прозвучал его голос. Сильно был он смущен. Своя дочь не шла у него из головы. Казалась трудной и невыполнимой данная ему казаком задача…
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
И опять замолчал Чукарин… И долго молчал, и заговорил тихим, печальным голосом:
– А пуще всего, ваше превосходительство, страшит меня: ну, как хрянцуз какой, явится?.. Аль – жид?.. Лакомы они очень на наших-то девок… Тады, – Чукарин махнул отчаянно рукой, – кажись, и кровинушки своей не пожалею… Прокляну…
Он встал:
– Прощенья прошу, ваше превосходительство, что задержал вас глупыми своими разговорами. Уж очень тяжело у меня все это на сердце залегло… Прощаясь, Чукарин прищурил свои синие глаза, искательно-ласково заглянул в глаза Акантову и сказал:
– Ваше превосходительство, сегодня, как уговорено, в два часа у вас урок истории. Очень я надеялся, что Лизавета Егоровна будут… Ну, все одно… Я нароком ухожу, пусть Варюшка с вами побудет одна, стесняться не будет… А то она все меня боится… Очень я буду уже просить вас… Погутарьте вы с нею по-отцовски… Меня-то она не слухает. Могёт быть, что и не понимает, как следует; вас поймет и послушает… Погутарьте с нею обо моем… о вере отцовской… о казаках… о славе нашей великой, Донской… Оберните сердце ее девическое: ведь, воск оно, оберните в сторону Тихого Дона… Вот, какая у меня к вам ишшо просьбица, ваше превосходительство…
Слезы блеснули в прищуренных глазах Чукарина, по полному, загорелому лицу сетью растянулись мелкие морщины, русые большие усы приподнялись, сверкнули под ними крупные, белые, чистые, ровные зубы.
– Одна она у меня, вся моя достояние, казачка прирожоная, кровинушка моя… Прошу вас, направьте вы ее…
– Постараюсь, – сказал Акантов.
Глухо прозвучал его голос. Сильно был он смущен. Своя дочь не шла у него из головы. Казалась трудной и невыполнимой данная ему казаком задача…
Петр Николаевич Краснов «Ложь».
Пойдя в камеру, я невольно остановился пораженный. Это была уже не тихая одиночка, а достаточно людное общежитие. Спертый, зловонный воздух ударил и нос. Какой-то человек с громадной копной седых волос сорвался с места и дико, бессвязно бормоча, замахал руками перед моим лицом.
Выкрики этого помешанного и десяти устремленных горящих глаз подействовали крайне угнетающе. Мелькнула мысль:
— «Это вероятно камера для душевнобольных». Общество помешанных, шпионов, диверсантов, вредителей, террористов, как я представлял новую кампанию, мне совсем не улыбалось.
Но каково же было мое удивленно, когда я услышал голос:
— Привет т. полковнику, и вы здесь? Другой подходит вплотную и, протягивая руку, произносит:
— Не узнаете? Полковник Измайлов. Ничего, у нас компания неплохая, чувствуйте себя как дома, и рассказывайте новости.
Все это пронеслось, как сон. Но передо мной стояли живые фигуры полковника Измайлова и наркомздрава Факторовича.
На душе стало как-то легче, и даже продолжающиеся выкрики душевнобольного не действовали так удручающе.
Все эти «отъявленные преступники» не стали казаться такими страшными, как минуту назад, а наоборот, что-то теплое почувствовал я к этим людям, близким себе по общему несчастью.
Я сам впоследствии испытывал чувство радости, когда в камеру приводили нового человека. Каждое слово его жадно ловилось, всем хотелось узнать, что делается там, в другом мире, отделенном от нас глухой решеткой.
После первого знакомства, меня и моего соседа засыпали вопросами. Мы, в свою очередь, также жадно интересовались порядками тюремной жизни и ожидающими нас перспективами.
Мальцев В.И. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».
Выкрики этого помешанного и десяти устремленных горящих глаз подействовали крайне угнетающе. Мелькнула мысль:
— «Это вероятно камера для душевнобольных». Общество помешанных, шпионов, диверсантов, вредителей, террористов, как я представлял новую кампанию, мне совсем не улыбалось.
Но каково же было мое удивленно, когда я услышал голос:
— Привет т. полковнику, и вы здесь? Другой подходит вплотную и, протягивая руку, произносит:
— Не узнаете? Полковник Измайлов. Ничего, у нас компания неплохая, чувствуйте себя как дома, и рассказывайте новости.
Все это пронеслось, как сон. Но передо мной стояли живые фигуры полковника Измайлова и наркомздрава Факторовича.
На душе стало как-то легче, и даже продолжающиеся выкрики душевнобольного не действовали так удручающе.
Все эти «отъявленные преступники» не стали казаться такими страшными, как минуту назад, а наоборот, что-то теплое почувствовал я к этим людям, близким себе по общему несчастью.
Я сам впоследствии испытывал чувство радости, когда в камеру приводили нового человека. Каждое слово его жадно ловилось, всем хотелось узнать, что делается там, в другом мире, отделенном от нас глухой решеткой.
После первого знакомства, меня и моего соседа засыпали вопросами. Мы, в свою очередь, также жадно интересовались порядками тюремной жизни и ожидающими нас перспективами.
Мальцев В.И. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».
Вчерашний свет
Ищу, не зная, что ищу. Ищу
В ушедших небесах зарю Кануна.
Как лоб поник, что выси ведал думы!
Ищу, не зная, что ищу. Ищу
Сиянье струй в пылающих колодцах.
Теперь там в мертвых водах гибнет солнце.
Ищу, не зная, что ищу. Ищу
Тот долгий час, что безнадежно стынет
Во мне, как губ следы — на мертвой глине.
Ищу, ищу того, чего не знаю.
Под звездами вчерашними ищу
Погасший свет, что снова воспеваю.
Перевод с румынского Ирины Гет и Дана Нэгаре
сборник "Дом с зеленой крышей"
Ищу, не зная, что ищу. Ищу
В ушедших небесах зарю Кануна.
Как лоб поник, что выси ведал думы!
Ищу, не зная, что ищу. Ищу
Сиянье струй в пылающих колодцах.
Теперь там в мертвых водах гибнет солнце.
Ищу, не зная, что ищу. Ищу
Тот долгий час, что безнадежно стынет
Во мне, как губ следы — на мертвой глине.
Ищу, ищу того, чего не знаю.
Под звездами вчерашними ищу
Погасший свет, что снова воспеваю.
Перевод с румынского Ирины Гет и Дана Нэгаре
сборник "Дом с зеленой крышей"
Что касается освещения процесса открытия православных церквей на территории Смоленщины, прибытия туда представителя Белорусской Православной Церкви епископа Смоленского и Брянского Стефана (Севбо), то ключевой фигурой, писавшей обо всех этих процессах, была Е. Б. Домбровская. В отличие от большинства корреспондентов оккупационной русскоязычной периодики, Домбровская старалась дистанцироваться от антисемитизма, излишнего проявления прогерманских высказываний и заостряла читательское внимание на том, в каких условиях открывались храмы и в каком состоянии они находились до прихода Вермахта на советскую территорию. Так, в одной из статей, посвященной открытию Тихвинской церкви в Смоленске (уже пятый храм, возрожденный в условиях оккупации), она кратко описала историю церкви, рассказала, что летом 1941 г. она сгорела изнутри и остались неповрежденными только каменные стены.
Еще одним материалом Е. В. Домбровской стала заметка о том, как в школе № 3 урок Закона Божьего провел священник, настоятель Гурьевской церкви города Смоленска Евгений Лызлов. В статье отмечено, что содействие в проведении уроков священнику оказывает директор учебного заведения В. И. Гришин, который и пригласил Домбровскую на «открытый урок». Домбовская особо отметила, что урок скорее походил на вступительную беседу отца Евгения с благодарными слушателями на тему сотворения мира, Иисуса и его искупительной жертвы.
Наконец, именно Домбровская написала фундаментальный материал, посвященный открытию кафедрального собора одного из главных «оккупационных» центров РСФСР. На страницах «Нового пути» она подробно описывала открытие кафедрального собора: «1 и 2 августа группа женщин была приглашена убирать собор, в котором на 3-е августа назначалось богослужение для германской армии. С каким подъемом, с какой радостью принялись женщины за эту работу! Ломали антирелигиозные макеты, срывали кощунственные плакаты и надписи, перетирали образа и резьбу иконостаса, покрытые густым слоем мельчайшей кирпичной пыли — следы недавней бомбардировки, мели пол, усыпанный разбитым стеклом и осколками кирпича. К великому огорчению смолян было обнаружено исчезновение святыни города и всей России — Чудотворной иконы Смоленской Богоматери — Одигитрии (Путеводительницы), похищенной большевиками, которые вывезли также всю церковную утварь и облачения, представлявшие материальную или историческую ценность. Среди обломков и мусора была найдена копия Смоленской иконы Божией Матери — та, что в 1812 году сопровождала русскую армию и освящала Бородинский бой. Живое участие в уборке собора принимал молодой пастор германской армии, помогавший женщинам разрушить антирелигиозные сооружения и рубить макеты.».
Петров И. В. «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».
Еще одним материалом Е. В. Домбровской стала заметка о том, как в школе № 3 урок Закона Божьего провел священник, настоятель Гурьевской церкви города Смоленска Евгений Лызлов. В статье отмечено, что содействие в проведении уроков священнику оказывает директор учебного заведения В. И. Гришин, который и пригласил Домбровскую на «открытый урок». Домбовская особо отметила, что урок скорее походил на вступительную беседу отца Евгения с благодарными слушателями на тему сотворения мира, Иисуса и его искупительной жертвы.
Наконец, именно Домбровская написала фундаментальный материал, посвященный открытию кафедрального собора одного из главных «оккупационных» центров РСФСР. На страницах «Нового пути» она подробно описывала открытие кафедрального собора: «1 и 2 августа группа женщин была приглашена убирать собор, в котором на 3-е августа назначалось богослужение для германской армии. С каким подъемом, с какой радостью принялись женщины за эту работу! Ломали антирелигиозные макеты, срывали кощунственные плакаты и надписи, перетирали образа и резьбу иконостаса, покрытые густым слоем мельчайшей кирпичной пыли — следы недавней бомбардировки, мели пол, усыпанный разбитым стеклом и осколками кирпича. К великому огорчению смолян было обнаружено исчезновение святыни города и всей России — Чудотворной иконы Смоленской Богоматери — Одигитрии (Путеводительницы), похищенной большевиками, которые вывезли также всю церковную утварь и облачения, представлявшие материальную или историческую ценность. Среди обломков и мусора была найдена копия Смоленской иконы Божией Матери — та, что в 1812 году сопровождала русскую армию и освящала Бородинский бой. Живое участие в уборке собора принимал молодой пастор германской армии, помогавший женщинам разрушить антирелигиозные сооружения и рубить макеты.».
Петров И. В. «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».
Правительство архиепископа Макариоса было первым постколониальным правительством Кипра. И оно сохранило все элементы британских оккупационных властей. Экономические бенефициары Британии создали правящую элиту, которая, в свою очередь, начала генерировать класс экономической олигархии. Макариос, как первосвященник и первобанкир Кипра, мог со своей легкой руки раздавать кредиты и предлагать франшизы кому угодно. Таким образом, он заложил основы экономической цитадели, которая являлась поддержкой любых его начинаний. Кроме того, подобная политика фактически установила режим плутократии на Кипре. Новый режим базировался на конституции, рожденной
в результате Цюрихско-Лондонских соглашений, а истеблишмент — на преследовании сторонников энозиса. Политические убийства и цензура являлись визитной карточкой нового режима. Юнионисты были в значительной степени лишены права занимать любые государственные должности.
Андрей Правдин
Горячие сердца Кипра: история ЭОКА-Б.
в результате Цюрихско-Лондонских соглашений, а истеблишмент — на преследовании сторонников энозиса. Политические убийства и цензура являлись визитной карточкой нового режима. Юнионисты были в значительной степени лишены права занимать любые государственные должности.
Андрей Правдин
Горячие сердца Кипра: история ЭОКА-Б.
Невольно он остановился перед двумя с именами Шубера и Ратмана. Сняв пилотку, перекрестился и задумался о том, что все больше друзей уходит из его жизни, и все больше чужих лиц выходит к нему навстречу? Вот и сегодня… до сих пор никого не узнал в городе, ни немца, ни русского! Водопроводная колонка одиноко торчала, подняв вверх, как бы его предостерегая, свой поржавевший рычаг и около нее ни одной бабы с коромыслом! Только сейчас он обратил внимание, что все выходы из площади на улицы были заставлены рогатками, переплетенными колючей проволокой, около них стояли часовые, немецкие солдаты и полицейские. Галанин решительно направился к выходу на главную улицу к реке!
Стоящий там сонный солдат лениво зевнул:
— Смотри в оба, камрад! далеко не отходи, этих бандитов и в городе много! Убьют, ахнуть не успеешь!
Галанин кивнул ему головой, прошел рогатки, пошел быстро по пустынной улице… он торопился… времени было мало… Скорее к Павловым! Может быть Вера еще дома! Пошел быстрее, почти бежал! Так незаметно дошел до тихой улицу, где был ее дом под яблонями и вишнями посреди большого двора… там в углу был колодец с холодной водой, которой любил обливаться дядя Прохор после большой попойки!
На сердце была тревога, которая постепенно увеличивалась… чем дальше он шел, тем больше было разрушенных и сгоревших домов. Тротуары из старых, покрытых ржавым мхом досок, были тщательно подчищены и освобождены от щебня, обгорелых бревен и груд битого кирпича… все это было отодвинуто вглубь пустых, искалеченных дворов и садов с разрушенными сараями и хлевами и с вырубленными плодовыми деревьями… сиротливо поднимались к небу почерневшие полуразвалившиеся трубы печей, валялся железный хлам скорченных кроватей, битые черепки глиняной посуды и мисок… И чем дальше шел Галанин, тем больше было развалин, так много, что он с трудом нашел то место, где когда-то стоял дом Павловых, был их двор и сад! Где зеленели и шумели как будто так недавно яблони и вишни…
Владимир Герлах "Изменник"
Стоящий там сонный солдат лениво зевнул:
— Смотри в оба, камрад! далеко не отходи, этих бандитов и в городе много! Убьют, ахнуть не успеешь!
Галанин кивнул ему головой, прошел рогатки, пошел быстро по пустынной улице… он торопился… времени было мало… Скорее к Павловым! Может быть Вера еще дома! Пошел быстрее, почти бежал! Так незаметно дошел до тихой улицу, где был ее дом под яблонями и вишнями посреди большого двора… там в углу был колодец с холодной водой, которой любил обливаться дядя Прохор после большой попойки!
На сердце была тревога, которая постепенно увеличивалась… чем дальше он шел, тем больше было разрушенных и сгоревших домов. Тротуары из старых, покрытых ржавым мхом досок, были тщательно подчищены и освобождены от щебня, обгорелых бревен и груд битого кирпича… все это было отодвинуто вглубь пустых, искалеченных дворов и садов с разрушенными сараями и хлевами и с вырубленными плодовыми деревьями… сиротливо поднимались к небу почерневшие полуразвалившиеся трубы печей, валялся железный хлам скорченных кроватей, битые черепки глиняной посуды и мисок… И чем дальше шел Галанин, тем больше было развалин, так много, что он с трудом нашел то место, где когда-то стоял дом Павловых, был их двор и сад! Где зеленели и шумели как будто так недавно яблони и вишни…
Владимир Герлах "Изменник"
👍3
Среди арестованных находился один работник искусства. Культурный, образованный человек, вероятно, на почве чрезмерного употребления алкоголя и других наркотиков дошедший до психоза. Этот больной артист все же не был лишен остроумия, и его замечания отличались иногда глубоким сарказмом.
Однажды в откровенной беседе я ему задаю вопрос:
— Скажите, Александр Иванович, вы вполне культурный человек с незаурядными способностями, возможно даже талантливый, зачем же вы губили свою жизнь всякой наркотической гадостью?
Последний как-то странно на меня посмотрел и шепотом произнес:
— Вам могу, Виктор Иванович, сказать откровенно. Видите ли, я никогда не занимался политикой, но в то же время, как всякий истинно русский человек, люблю свое отечество. И вот, представьте, когда я начинал подолгу вглядываться в «классические черты» лиц наших вождей с «мудрым отцом» во главе, когда перед моими глазами мелькали физиономии советских маршалов с бесчисленными орденами на груди и тупыми, бездарными физиономиями, — мне становилось жутко, страшно за родину, и я пил, много, долго, — до забытья…
Не знаю, действительно ли он пил по той причине. Возможно, в его словах и кроется разгадка повального пьянства в социалистическом раю.
В одном с ним, безусловно, можно согласиться, что на человека впечатлительного вся эта галерея «особо одаренных лиц» — могла произвести впечатление, настоятельно требующее немедленного принятия сильнодействующих средств.
Мальцев В.И. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».
Однажды в откровенной беседе я ему задаю вопрос:
— Скажите, Александр Иванович, вы вполне культурный человек с незаурядными способностями, возможно даже талантливый, зачем же вы губили свою жизнь всякой наркотической гадостью?
Последний как-то странно на меня посмотрел и шепотом произнес:
— Вам могу, Виктор Иванович, сказать откровенно. Видите ли, я никогда не занимался политикой, но в то же время, как всякий истинно русский человек, люблю свое отечество. И вот, представьте, когда я начинал подолгу вглядываться в «классические черты» лиц наших вождей с «мудрым отцом» во главе, когда перед моими глазами мелькали физиономии советских маршалов с бесчисленными орденами на груди и тупыми, бездарными физиономиями, — мне становилось жутко, страшно за родину, и я пил, много, долго, — до забытья…
Не знаю, действительно ли он пил по той причине. Возможно, в его словах и кроется разгадка повального пьянства в социалистическом раю.
В одном с ним, безусловно, можно согласиться, что на человека впечатлительного вся эта галерея «особо одаренных лиц» — могла произвести впечатление, настоятельно требующее немедленного принятия сильнодействующих средств.
Мальцев В.И. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».
👍2
Изучение деятельности православной церкви на оккупированных территориях выходит за рамки данного исследования, но все же стоит отметить несколько принципиальных моментов. Так, например, согласно приказу Гейдриха от 16 августа 1941 г. «О церковном вопросе в оккупированных областях Советского Союза», требовалось всеми силами препятствовать расширению влияния католицизма и униатской церкви на территории СССР, а православному духовенству наоборот — оказывать неявное содействие, однако, не допускать объединения местных православных общин в некую централизованную структуру.
Акцент на католической церкви делался неслучайно: Ватикан после начала войны против СССР строил масштабные и далеко идущие планы по направлению своих миссионеров на советскую территорию и ведению активной работы с местным населением. Подобная инициатива, естественно, не входила в планы руководства Рейха, не собиравшегося делиться идеологическим влиянием.
О деятельности Ватикана говорится в информационном письме за подписью Гейдриха, направленном командованию Вермахта 1 ноября 1941 г.:
«К примеру, такая подготовка входит в специальные задачи Бенедектинского ордена через Конгрегацию восточных церквей, Церковный восточный институт в Риме, с заметным участием Ордена Иезуитов, Ватиканского института «Russo Ponteficiodie S. Teresadel Bambino Gest» (так называемого «Russicum», основанного в 1929 и состоящего также под управлением Ордена Иезуитов, где, как известно уже подготовлено около 1800 на должности священников в России), русинского колледжа «Ruteno Ponteficiosi S. Giesafat» (специально для украинцев, набор для которого проводился с украинских территории бывшей Польши и украинских колоний в Америке), монастыря Гроттаферрата (центральный орган Ватикана по продвижению Униатства), иезуитского епископства Альбертин, аббатства Амэ Жеветоньи униатского монастыря Велеград».
Поскольку Германия деятельности Ватикана препятствовала, католическое духовенство делало ставку на Итальянские Экспедиционные силы в России (CSIR), настроенные максимально лояльно и готовые к сотрудничеству.
В отношении же немцев к православию наиболее показательной является точка зрения, высказанная Гюнтером Кауфманном, пресс-референтом рейхс-югендфюрера Бальдура фон Шираха, в начале войны отправившимся в роли военного корреспондента на Восточный
фронт, в его аналитической записке по вопросам немецкой пропаганды на Восточном фронте, подготовленной к концу сентября 1941 г.:
«Пропаганда будет иметь успех, если она обещает:
<…>
3.) по-прежнему присущее русскому народу религиозно-мистическое чувство. «Россия Сталина принесла безбожие, Россия Гитлера вернет вам церкви». В заново открытой греко-ортодоксальной церкви уже сейчас произносятся молитвы во имя Гитлера. Подрыв немецкими элементами греко-ортодоксальной церкви в Киеве, национальной святыни украинцев, был большим политическим заблуждением. Греко-католическая церковь никогда не оппонировала государству и, прежде всего, никогда не будет этого делать против освободителя. Со времен Петра Великого государство назначает церковные власти, образованный Петром синод.
<…>
После войны религия может стать опасной для рейха, если мы не поддержим ее сознательно с самого начала и не поставим во главе своих доверенных лиц. Поп может охранять наш порядок в деревне. Безбожная Россия Сталина и почитание бога в России Гитлера — наше лучшее духовное орудие. Нужно разбрасывать иконы вместе с этим текстом, подобно, как мы разбрасывали в пропаганде на Францию кленовый лист. Кто этому не верит, пусть убедится сам в действии подобной листовки в лагере пленных.
Не хочу предвосхищать позицию в адрес грекокатолической церкви в будущем, но в период войны важно начать применять такие листовки».
Говоря о сельскохозяйственной и религиозной пропаганде, необходимо сделать акцент на том, что Вермахту на различных участках фронта приходилось сталкиваться с местной спецификой и национальным вопросом, и в обязательном порядке учитывать это в ходе пропагандистской работы.
Акцент на католической церкви делался неслучайно: Ватикан после начала войны против СССР строил масштабные и далеко идущие планы по направлению своих миссионеров на советскую территорию и ведению активной работы с местным населением. Подобная инициатива, естественно, не входила в планы руководства Рейха, не собиравшегося делиться идеологическим влиянием.
О деятельности Ватикана говорится в информационном письме за подписью Гейдриха, направленном командованию Вермахта 1 ноября 1941 г.:
«К примеру, такая подготовка входит в специальные задачи Бенедектинского ордена через Конгрегацию восточных церквей, Церковный восточный институт в Риме, с заметным участием Ордена Иезуитов, Ватиканского института «Russo Ponteficiodie S. Teresadel Bambino Gest» (так называемого «Russicum», основанного в 1929 и состоящего также под управлением Ордена Иезуитов, где, как известно уже подготовлено около 1800 на должности священников в России), русинского колледжа «Ruteno Ponteficiosi S. Giesafat» (специально для украинцев, набор для которого проводился с украинских территории бывшей Польши и украинских колоний в Америке), монастыря Гроттаферрата (центральный орган Ватикана по продвижению Униатства), иезуитского епископства Альбертин, аббатства Амэ Жеветоньи униатского монастыря Велеград».
Поскольку Германия деятельности Ватикана препятствовала, католическое духовенство делало ставку на Итальянские Экспедиционные силы в России (CSIR), настроенные максимально лояльно и готовые к сотрудничеству.
В отношении же немцев к православию наиболее показательной является точка зрения, высказанная Гюнтером Кауфманном, пресс-референтом рейхс-югендфюрера Бальдура фон Шираха, в начале войны отправившимся в роли военного корреспондента на Восточный
фронт, в его аналитической записке по вопросам немецкой пропаганды на Восточном фронте, подготовленной к концу сентября 1941 г.:
«Пропаганда будет иметь успех, если она обещает:
<…>
3.) по-прежнему присущее русскому народу религиозно-мистическое чувство. «Россия Сталина принесла безбожие, Россия Гитлера вернет вам церкви». В заново открытой греко-ортодоксальной церкви уже сейчас произносятся молитвы во имя Гитлера. Подрыв немецкими элементами греко-ортодоксальной церкви в Киеве, национальной святыни украинцев, был большим политическим заблуждением. Греко-католическая церковь никогда не оппонировала государству и, прежде всего, никогда не будет этого делать против освободителя. Со времен Петра Великого государство назначает церковные власти, образованный Петром синод.
<…>
После войны религия может стать опасной для рейха, если мы не поддержим ее сознательно с самого начала и не поставим во главе своих доверенных лиц. Поп может охранять наш порядок в деревне. Безбожная Россия Сталина и почитание бога в России Гитлера — наше лучшее духовное орудие. Нужно разбрасывать иконы вместе с этим текстом, подобно, как мы разбрасывали в пропаганде на Францию кленовый лист. Кто этому не верит, пусть убедится сам в действии подобной листовки в лагере пленных.
Не хочу предвосхищать позицию в адрес грекокатолической церкви в будущем, но в период войны важно начать применять такие листовки».
Говоря о сельскохозяйственной и религиозной пропаганде, необходимо сделать акцент на том, что Вермахту на различных участках фронта приходилось сталкиваться с местной спецификой и национальным вопросом, и в обязательном порядке учитывать это в ходе пропагандистской работы.
Николай Смирнов «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».
Центральная проблематика как Церкви, так и Легионерского движения — это восстановление человека после грехопадения. Как писал преподобный Иустин (Попович): «Все грехи настолько вжились в человека, чуждого Христу, настолько вошли в его плоть и кости, настолько в нем реализовались и оформились, что образовали особого человека — ветхого человека (Кол. 3, 9). А Христов человек — это человек новый, весь созданный по Богу, в праведности и святости истины (Еф. 4, 24)». Но если Церковь действует в трансисторической плоскости, то легионеры действовали в плоскости исторической: речь идет о грехах именно румынского народа, совершенных им на протяжении истории. Искупить все эти грехи и «примирить народ с Богом» должен Новый Человек. Итак, цель Церкви — возрождение всех верующих во Христе. Цель Легионерского движения — возрождение во Христе румынской нации. В этом состоит уникальная специфика румынского гвардизма, т. к. все остальные революционные движения той эпохи действовали в пределах материального, пусть даже пытаясь создавать новые формы религии. Более того, Легионерское движение отразило особенности именно Румынской православной церкви, которая в течение веков делала ставку на национальную идентификацию.
Цели и задачи христианина многократно излагались отцами церкви. Приведем слова свт. Василия Великого и проанализируем их в легионерском ключе: «Промышление Бога и Спасителя нашего о спасении человека — это воззвание человека из падшего состояния <…>. Для этого — пришествие Христово во плоти, для этого — правила евангельской жизни; для этого — страдания, крест, погребение, Воскресение, чтобы человек, спасаемый через подражание Христу, восприял то прежнее усыновление. Поэтому для совершенства жизни необходимо подражание Христу, то есть не только подражание показанным в жизни Христовой примерам негневливости, смиренномудрия и долготерпения, но и смерти Христовой, как говорит об этом подражатель Христов Павел: “сообразуясь смерти Его, чтобы достигнуть воскресения мертвых” (Флп. 3:10–11)». Что-то из этого, например, евангельские правила, смиренность, терпение, труд, посты и молитвы, Кодряну неустанно вменял своим легионерам. Что-то, например, идеи жертвенности и смерти, были несколько переосмыслены.
Гет И., Горноскуль Ю., Мельшин Е. «Дом с зелёной крышей».
Цели и задачи христианина многократно излагались отцами церкви. Приведем слова свт. Василия Великого и проанализируем их в легионерском ключе: «Промышление Бога и Спасителя нашего о спасении человека — это воззвание человека из падшего состояния <…>. Для этого — пришествие Христово во плоти, для этого — правила евангельской жизни; для этого — страдания, крест, погребение, Воскресение, чтобы человек, спасаемый через подражание Христу, восприял то прежнее усыновление. Поэтому для совершенства жизни необходимо подражание Христу, то есть не только подражание показанным в жизни Христовой примерам негневливости, смиренномудрия и долготерпения, но и смерти Христовой, как говорит об этом подражатель Христов Павел: “сообразуясь смерти Его, чтобы достигнуть воскресения мертвых” (Флп. 3:10–11)». Что-то из этого, например, евангельские правила, смиренность, терпение, труд, посты и молитвы, Кодряну неустанно вменял своим легионерам. Что-то, например, идеи жертвенности и смерти, были несколько переосмыслены.
Гет И., Горноскуль Ю., Мельшин Е. «Дом с зелёной крышей».
Жизнь протекала знакомым, размеренным ритмом.
Разнообразие вносилось только вызовами на допросы, «ночной отправкой на луну», как в камере называли взятие людей на расстрел, и прибытием новых лиц с воли.
Недели через две после моего возвращения, забрали из камеры Александрова. Куда, зачем уходят люди — покрыто мраком неизвестности. Единственный критерий для догадок об ожидающей участи того или иного подсудимого — это время изъятия из камеры.
Забираемые днем уводились или в большую городскую тюрьму или же в этапные маршруты. Ночью же обычно вызывали на расстрел.
Проводы друзей в эти часы были особенно тяжелы. Когда открывалась форточка в час или два ночи, и раздавалась к кому-либо команда «собраться с вещами» — всех охватывало жуткое чувство.
Человек нервно собирается. Некоторые стараются быть спокойными, с другими начинается истерика. Затем пожатие рук остающимся и единственная последняя просьба большинства:
— Может быть, товарищи, кто-либо из вас останется жив и выйдет на волю, — об одном только прошу: запомнить мой адрес и передать жене и детям, что их отец был честный человек и умирает неизвестно за что.
Эти последние слова ударяли, как молотом по натянутым нервам, и многие остающиеся старались незаметно стряхнуть слезу. Уходящего убеждали, что вызывают, вероятно, не на расстрел, но чувствовалось, что в эти слова никто не верит.
При этом палачи везде, где только можно, применяли, не скупясь, и методы психологического воздействия. Расстрелять просто человека — это пустяк. Надо, чтобы все ежедневно чувствовали дыхание смерти. Этого они достигали с успехом.
Вместо вызова человека на расстрел по фамилии, тюремный комендант открывал форточку и, смотря на находящуюся в руках бумажку, — начинал по порядку тыкать пальцем в первого попавшегося, спрашивая:
— Твоя фамилия?
Арестант в сильном волнении отвечает — Иванов, Петров и т. д.
После каждой фамилии — длительная пауза и сличение ее со списком. Эта минута ожидания — страшная минута. Затем следует «или»:
— Соберись с вещами, или же палец надзирателя тычет в следующего с тем же вопросом:
— Твоя фамилия?
Лицо другого подсудимого принимает напряженное выражение, и последний ждет решения своей участи. Иногда таким путем опрашивалось человек десять, и каждый переживал в душе последние минуты.
Позже эту систему опроса отменили и вместо фамилий, вероятно для большей конспирации, каждого из нас занумеровали.
Человек перестал существовать, — имелся его личный номер. В большой тюрьме я имел № 3185, а с переводом во вновь отстроенную внутреннюю тюрьму — был за № 236.
Камера № 19 постоянно меняла свое лицо. Вслед за Александровым в дневное время взяли полковника Измайлова и ряд других. Взамен ушедших приходило новое пополнение.
Я, как уже имеющий стаж, посвящал новичков во все детали перековки душ и порядки тюремной жизни.
Мальцев В.И. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».
Разнообразие вносилось только вызовами на допросы, «ночной отправкой на луну», как в камере называли взятие людей на расстрел, и прибытием новых лиц с воли.
Недели через две после моего возвращения, забрали из камеры Александрова. Куда, зачем уходят люди — покрыто мраком неизвестности. Единственный критерий для догадок об ожидающей участи того или иного подсудимого — это время изъятия из камеры.
Забираемые днем уводились или в большую городскую тюрьму или же в этапные маршруты. Ночью же обычно вызывали на расстрел.
Проводы друзей в эти часы были особенно тяжелы. Когда открывалась форточка в час или два ночи, и раздавалась к кому-либо команда «собраться с вещами» — всех охватывало жуткое чувство.
Человек нервно собирается. Некоторые стараются быть спокойными, с другими начинается истерика. Затем пожатие рук остающимся и единственная последняя просьба большинства:
— Может быть, товарищи, кто-либо из вас останется жив и выйдет на волю, — об одном только прошу: запомнить мой адрес и передать жене и детям, что их отец был честный человек и умирает неизвестно за что.
Эти последние слова ударяли, как молотом по натянутым нервам, и многие остающиеся старались незаметно стряхнуть слезу. Уходящего убеждали, что вызывают, вероятно, не на расстрел, но чувствовалось, что в эти слова никто не верит.
При этом палачи везде, где только можно, применяли, не скупясь, и методы психологического воздействия. Расстрелять просто человека — это пустяк. Надо, чтобы все ежедневно чувствовали дыхание смерти. Этого они достигали с успехом.
Вместо вызова человека на расстрел по фамилии, тюремный комендант открывал форточку и, смотря на находящуюся в руках бумажку, — начинал по порядку тыкать пальцем в первого попавшегося, спрашивая:
— Твоя фамилия?
Арестант в сильном волнении отвечает — Иванов, Петров и т. д.
После каждой фамилии — длительная пауза и сличение ее со списком. Эта минута ожидания — страшная минута. Затем следует «или»:
— Соберись с вещами, или же палец надзирателя тычет в следующего с тем же вопросом:
— Твоя фамилия?
Лицо другого подсудимого принимает напряженное выражение, и последний ждет решения своей участи. Иногда таким путем опрашивалось человек десять, и каждый переживал в душе последние минуты.
Позже эту систему опроса отменили и вместо фамилий, вероятно для большей конспирации, каждого из нас занумеровали.
Человек перестал существовать, — имелся его личный номер. В большой тюрьме я имел № 3185, а с переводом во вновь отстроенную внутреннюю тюрьму — был за № 236.
Камера № 19 постоянно меняла свое лицо. Вслед за Александровым в дневное время взяли полковника Измайлова и ряд других. Взамен ушедших приходило новое пополнение.
Я, как уже имеющий стаж, посвящал новичков во все детали перековки душ и порядки тюремной жизни.
Мальцев В.И. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».
Дорогие читатели и гости сообщества!
Наши коллеги Тихие подвижники организовали сбор на заказ иллюстрированной "Амазонки пустыни". Он идёт уже больше недели, и не сказать, чтобы очень активно.
Дело хорошее и поэтому мы решили оказать посильную помощь в этом проекте!
С сегодняшнего дня и вплоть до 01 августа сего года у Вас есть возможность совместить приятное с полезным - 30% от выручки за книги и значки с Атаманом будут направлены на сбор выше обозначенный сбор.
Помогаете "Тихим Подвижникам", покупая у "Сеятеля"!
P.S. полученный качественный скан "Амазонки пустыни" будет выложен для свободного распространения!
По всем вопросам обращаться сюда:
https://t.me/Ljotic
Наши коллеги Тихие подвижники организовали сбор на заказ иллюстрированной "Амазонки пустыни". Он идёт уже больше недели, и не сказать, чтобы очень активно.
Дело хорошее и поэтому мы решили оказать посильную помощь в этом проекте!
С сегодняшнего дня и вплоть до 01 августа сего года у Вас есть возможность совместить приятное с полезным - 30% от выручки за книги и значки с Атаманом будут направлены на сбор выше обозначенный сбор.
Помогаете "Тихим Подвижникам", покупая у "Сеятеля"!
P.S. полученный качественный скан "Амазонки пустыни" будет выложен для свободного распространения!
По всем вопросам обращаться сюда:
https://t.me/Ljotic
👍3
Участие МИД в деле ведения пропаганды основывалось на Приказе Фюрера от 8.09.1939 г., в котором описывались разграничения по вопросам ведения пропаганды между Министерством Народного просвещения и Пропаганды и Министерством Иностранных Дел. Приказ гласил, что в вопросах внешнеполитической пропаганды МИД имеет право выдавать собственные указания и рекомендации.
Как и многие другие министерства и ведомства Третьего Рейха, МИД во главе с Иоахимом фон Риббентропом планировал за счет военных успехов Вермахта, вовремя приняв участие в пропагандистских мероприятиях, получить некоторую долю политического влияния на восточных территориях. Риббентроп имел основания реализовать свое право на ведение пропаганды против СССР в соответствии с Приказом Фюрера, поскольку как до начала операции «Барбаросса», так и в ходе кампании, незанятая немецкими войсками территория Советского Союза продолжала оставаться «заграницей».
Для ведения пропаганды необходимы были специальные структурные подразделения и подготовленные кадры как для задач разработки пропагандистских материалов, так и для задач анализа характера противника и его текущего положения, которыми изначально МИД не располагал. Однако, у Риббентропа, в отличие от ОКВ, в наличии имелся штат дипломатов, долгое время работавших в СССР, хорошо владевших современным русским языком и знавших как особенности жизни народа в целом, так и кулуарную политическую информацию.
Поэтому в июне 1941 г., незадолго до нападения, непосредственно при рейхсминистре иностранных дел был создан небольшой совещательный орган, так называемый Rußland-Gremium, который должен был консультировать министра по всем вопросам ведения восточной пропаганды. Таким образом, это был некий кулуарный орган, наподобие советского Политбюро, в который вошли:
— бывший германский посол в Москве ФридрихВернер, граф фон дер Шуленбург;
— посольский советник (Botschaftsrat) Густав Хильгер;
— генеральный консул (Generalkonsul) Карл Капп;
— дипломатический советник (Legationsrat) Вильгельм Диттманн;
— советник миссии (Gesandtschaftsrat) Ганс фон Херварт;
— посланник (Gesandte) Георг Гросскопф;
— референт Рост из Бюро Риббентропа в рамках НСДАП.
Кроме того, среди профильных комитетов по странам в МИДе был создан «Русский комитет», ставший опорной инстанцией для Rußland-Gremium в вопросах сбора и анализа информации.
Поскольку Rußland-Gremium был не вполне формальной организационной единицей и был призван формулировать скорее общие концептуальные решения, то для прямого вмешательства в работу OKW/WPr. требовалась официальная инстанция. Для этого в министерстве был создан Специальный реферат DIX, возглавил который Георг Гросскопф. Реферат, совместно с уже существовавшим Информационным отделом МИД проводил анализ всех поступавших материалов о положении в СССР и вел подготовку антисоветских мероприятий.
Николай Смирнов «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».
Как и многие другие министерства и ведомства Третьего Рейха, МИД во главе с Иоахимом фон Риббентропом планировал за счет военных успехов Вермахта, вовремя приняв участие в пропагандистских мероприятиях, получить некоторую долю политического влияния на восточных территориях. Риббентроп имел основания реализовать свое право на ведение пропаганды против СССР в соответствии с Приказом Фюрера, поскольку как до начала операции «Барбаросса», так и в ходе кампании, незанятая немецкими войсками территория Советского Союза продолжала оставаться «заграницей».
Для ведения пропаганды необходимы были специальные структурные подразделения и подготовленные кадры как для задач разработки пропагандистских материалов, так и для задач анализа характера противника и его текущего положения, которыми изначально МИД не располагал. Однако, у Риббентропа, в отличие от ОКВ, в наличии имелся штат дипломатов, долгое время работавших в СССР, хорошо владевших современным русским языком и знавших как особенности жизни народа в целом, так и кулуарную политическую информацию.
Поэтому в июне 1941 г., незадолго до нападения, непосредственно при рейхсминистре иностранных дел был создан небольшой совещательный орган, так называемый Rußland-Gremium, который должен был консультировать министра по всем вопросам ведения восточной пропаганды. Таким образом, это был некий кулуарный орган, наподобие советского Политбюро, в который вошли:
— бывший германский посол в Москве ФридрихВернер, граф фон дер Шуленбург;
— посольский советник (Botschaftsrat) Густав Хильгер;
— генеральный консул (Generalkonsul) Карл Капп;
— дипломатический советник (Legationsrat) Вильгельм Диттманн;
— советник миссии (Gesandtschaftsrat) Ганс фон Херварт;
— посланник (Gesandte) Георг Гросскопф;
— референт Рост из Бюро Риббентропа в рамках НСДАП.
Кроме того, среди профильных комитетов по странам в МИДе был создан «Русский комитет», ставший опорной инстанцией для Rußland-Gremium в вопросах сбора и анализа информации.
Поскольку Rußland-Gremium был не вполне формальной организационной единицей и был призван формулировать скорее общие концептуальные решения, то для прямого вмешательства в работу OKW/WPr. требовалась официальная инстанция. Для этого в министерстве был создан Специальный реферат DIX, возглавил который Георг Гросскопф. Реферат, совместно с уже существовавшим Информационным отделом МИД проводил анализ всех поступавших материалов о положении в СССР и вел подготовку антисоветских мероприятий.
Николай Смирнов «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».
Издательство «Сеятель» pinned «Дорогие читатели и гости сообщества! Наши коллеги Тихие подвижники организовали сбор на заказ иллюстрированной "Амазонки пустыни". Он идёт уже больше недели, и не сказать, чтобы очень активно. Дело хорошее и поэтому мы решили оказать посильную помощь в…»