возвращаемся к подзабытой рубрике «новые (и относительно новые) книги "носорога" обмениваются (укороченными) репликами»
«неделя как неделя»: переключаю мысли
«веселье крушений»: нас стирает туман
«герои и героини»: иди и больше не греши
«пружина»: в оркестрованном декадентском безумии
«leningrad-89»: этот человек появился снова
«неделя как неделя»: переключаю мысли
«веселье крушений»: нас стирает туман
«герои и героини»: иди и больше не греши
«пружина»: в оркестрованном декадентском безумии
«leningrad-89»: этот человек появился снова
К отутюженным изгибам воображения, куда уколом добрался аппарат «Мясница», вился проводок из опустошенного нутра дребезжащей о своей прекарности кобальтовой мухи.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
приготовили для вас в иллюстрированном «Носороге» ртутный подарочек.
предзаказывайте, пожалуйста, «Венецианское зеркало, или Диковинные похождения стеклянного человека» — повесть Александра Чаянова с рисунками Паши Пепперштейна. Доппельгангеры, зеркала, в которых можно быть, немного Венеции, немного Москвы и много-много разжиженного металла, — всё как и положено.
предзаказывайте, пожалуйста, «Венецианское зеркало, или Диковинные похождения стеклянного человека» — повесть Александра Чаянова с рисунками Паши Пепперштейна. Доппельгангеры, зеркала, в которых можно быть, немного Венеции, немного Москвы и много-много разжиженного металла, — всё как и положено.
Дэвид Герберт Лоуренс
МУШМУЛА И РЯБИНА
Люблю вас, гнилые,
Обожаю испорченность.
Люблю высасывать из кожицы
Буроватой, морщинистой вашу нежную мякоть,
Морбидную, говоря по-итальянски.
Что за редкостный, сильный, памятный вкус
Вызревает, если провалиться сквозь все стадии тления:
Струя в струе.
Что-то вроде аромата сиракузского муската
Или пошлой марсалы.
Хотя само слово «марсала» уже отдает изыском
На уклончивом Западе.
Что это?
Что такое в виноградине, ставшей изюмом,
В мушмуле, в рябине,
В этих бурдюках буроватой морбидности,
В экскрементах осени —
Что напоминает нам о белых богах?
О богах, обнаженных, как бланшированный миндаль,
С ароматом странным и жутковатым,
Будто каплями пота,
Сочащихся тайной.
Рябина, мушмула с мертвыми венчиками.
Дивен мне этот вкус преисподней
Орфический, тонкий
Дионис Тартара.
Поцелуй и яркая судорога прощанья, мгновенный оргазм разрыва,
Затем сырой одинокий путь, до следующего поворота.
А там новая встреча, и снова разлука, вновь развал надвое,
Вновь задыхаться в заключении,
Вновь пьянеть одиночеством среди тления примороженных листьев.
Бродить чужими переулками ада, в нарастающем одиночестве,
Когда фибры сердца лопаются одна за другой,
Но душа не сдается, босоногая, держится все крепче за тело,
Как пламя раздуваемое все белей и белей
Посреди сгущающейся тьмы
Возгоняется к чистоте совершенной.
Так в причудливых ретортах мушмулы и рябины
Возгоняется эссенция ада.
Изысканный запах прощания.
Iamque vale!
Орфей и тихие, в палой листве, кривые переулки ада.
Всякая душа отходит со своим одиночеством,
Наистраннейшим из спутников,
Но и лучшим.
Мушмула, рябина
Слаще сладкого
Течение осени
Высосанное из ваших пустых пузырей
Прихлебываемое, возможно, глотком марсалы
Чтоб бродячий, падший с небес виноград добавил свою музыку к вашей,
Орфическое прощанье, и снова прощанье, и снова
И ego sum Диониса
Sono io идеального опьяненья
Хмель последнего одиночества.
Сан-Джервазио
(перевод Дмитрия Манина)
МУШМУЛА И РЯБИНА
Люблю вас, гнилые,
Обожаю испорченность.
Люблю высасывать из кожицы
Буроватой, морщинистой вашу нежную мякоть,
Морбидную, говоря по-итальянски.
Что за редкостный, сильный, памятный вкус
Вызревает, если провалиться сквозь все стадии тления:
Струя в струе.
Что-то вроде аромата сиракузского муската
Или пошлой марсалы.
Хотя само слово «марсала» уже отдает изыском
На уклончивом Западе.
Что это?
Что такое в виноградине, ставшей изюмом,
В мушмуле, в рябине,
В этих бурдюках буроватой морбидности,
В экскрементах осени —
Что напоминает нам о белых богах?
О богах, обнаженных, как бланшированный миндаль,
С ароматом странным и жутковатым,
Будто каплями пота,
Сочащихся тайной.
Рябина, мушмула с мертвыми венчиками.
Дивен мне этот вкус преисподней
Орфический, тонкий
Дионис Тартара.
Поцелуй и яркая судорога прощанья, мгновенный оргазм разрыва,
Затем сырой одинокий путь, до следующего поворота.
А там новая встреча, и снова разлука, вновь развал надвое,
Вновь задыхаться в заключении,
Вновь пьянеть одиночеством среди тления примороженных листьев.
Бродить чужими переулками ада, в нарастающем одиночестве,
Когда фибры сердца лопаются одна за другой,
Но душа не сдается, босоногая, держится все крепче за тело,
Как пламя раздуваемое все белей и белей
Посреди сгущающейся тьмы
Возгоняется к чистоте совершенной.
Так в причудливых ретортах мушмулы и рябины
Возгоняется эссенция ада.
Изысканный запах прощания.
Iamque vale!
Орфей и тихие, в палой листве, кривые переулки ада.
Всякая душа отходит со своим одиночеством,
Наистраннейшим из спутников,
Но и лучшим.
Мушмула, рябина
Слаще сладкого
Течение осени
Высосанное из ваших пустых пузырей
Прихлебываемое, возможно, глотком марсалы
Чтоб бродячий, падший с небес виноград добавил свою музыку к вашей,
Орфическое прощанье, и снова прощанье, и снова
И ego sum Диониса
Sono io идеального опьяненья
Хмель последнего одиночества.
Сан-Джервазио
(перевод Дмитрия Манина)
В «Носороге» анонсирована новая микро-нон-фикшен(?) серия, узкие (лучший формат, если честно) книги, снабжённые голографической наклейкой. Пока первая из них уже в печати и предзаказе, хочу анонсировать следующую, зимнюю. Это письма Аси Лацис Вальтеру Беньямину, написанные из Москвы середины 1930-х годов. Они хранятся в берлинском архиве Беньямина, и носорожье издание, над которым работает Миша Коноваленко, выйдет, вероятно, даже раньше немецкого. Это необязательные письма, трогательные, нелепые, письма-впопыхах; тем невероятнее, что они сохранились, не стали (пока ещё) пылью. В случае таких как будто незначительных текстов/ документов больше всего завораживает поломка механизма, который отвечает за вымарывание из истории деталей; но они нередки (святые поломки!) и зажимают сердце, когда читаем, скажем, вот это написанное из Москвы 1935-го, но затерявшееся во временах и пространствах; среди тех, кто знает об участи иных и многих:
<...> Мне хочется, о! Очень хочется тебя увидеть. <...>
Дорогой Вальтер! Кури на здоровье! <...>
<...> Москва всё хорошеет! <...>
...
<...> Мне хочется, о! Очень хочется тебя увидеть. <...>
Дорогой Вальтер! Кури на здоровье! <...>
<...> Москва всё хорошеет! <...>
...
а вообще вполне вероятно, что все эти книжки были задуманы во славу голографического принципа герарда хофта. переформулировав который, получаем: вся информация о тексте, содержащемся в некоторой книге, может быть представлена как «голограмма».
друзья, нужно составить максимально полный список зарубежных русскоязычных книжных. я скорее всего что-то упускаю. напишите в комментариях всякие варианты, пожалуйста.
Короткий список в номинации «Перевод» премии АБ без Григория Стариковского. Ну ок.
В Дом Лихих Намерений на Красной набережной заселились в основном крысы, но в комнату на первом этаже ещё и муравьи, а также некто Л., печатница_белоручка.