“Не могу поверить, что я умер прошлой ночью. Я, бл*ть, снова мертвый”,- пел Питер Стил из группы Type O Negative на альбоме 2007 года, после чего взял и правда умер. Ну, через три года. Этот парень умел пошутить.

Большинство готик-метал групп, которые я знаю, европейские, и тем забавнее, что самой влиятельной, значительной и, пожалуй, одной из немногих ироничных были именно американцы Type O Negative. Может быть, если бы не они, то и группы HIM не было бы, а вместе с ней и всей этой финской готик-метал и лав-метал волны начала нулевых. Вилле Вало называл Стила одним из своих главных кумиров, а Type O Negative хвалил за то, что им удавалось быть одновременно веселыми и пугающими.

Почему я про них вспомнил? Если честно, я просто размышлял о следующей теме постов. Сначала я думал о смерти. Мне хотелось дальше раскручивать эту нисходящую спираль, дальше говорить о темной стороне жизни, закапываться в тоску еще сильнее. Но смерть в чистом виде пока все еще меня пугает, в целом тревожно погружаться в такие дебри после переезда со второго этажа на тринадцатый.

Я стал брэйнстормить другие темы и, как профессор Рэтиган в “Великом мышином сыщике”, моем любимом и самом мрачном диснеевском мультике из детства, решил использовать их все. Усталость и истощение, упадок и нервный срыв, разрушение и потеря всего, что тебе было дорого. Дезинтеграция. “Я никогда не говорил, что останусь до конца” и “жизнь — свинарник, и если ты не знаешь этого, что ты вообще знаешь”?

Так вот, у Type o Negative есть пятый альбом, который называется World Coming Down (“Разваливающийся мир”), на нем есть песни Everyone I Love is Dead и Everything Dies, и это самый мрачный и беспросветный альбом в дискографии группы. Он написан после того, как в семье у Стила умерли сразу несколько человек, и вживую почти не пел песен с этого альбома, потому что было очень эмоционально тяжело их исполнять.

Вообще Питер Стил был какой-то совершенно не нишевой, не жанровой, а всеобъемлющей рок-звездой. Он был гигантским человеком с бас-гитарой (она у него висела на цепи), на которой половину времени играл аккордами (да и зачем им такие низы на гитаре, если у него есть такие низы в голосе?), а половину как будто и не играл толком. Он обладал глубоким, абсолютно кайфовым голосом, рядом психических расстройств и зависимостей (к кокаину он пристрастился в 35 лет), выдающимся самоуничижительным чувством юмора, отличался добротой и какой-то детской беспечностью в том, что касается, к примеру, здоровья. Как-то раз он в довольно скверном состоянии сбежал из больнички, потому что ему там еда не понравилась.

По воспоминаниям барабанщика Type O Negative Джона Келли Стил всегда тяготел к простецкой жизни, хотел быть обычным человеком (одно время он, в конце концов, работал смотрителем парка), но у него ничего не получалось. По воспоминаниям гитариста Type O Negative Кенни Хайки Стил всегда ударялся в крайности. “Женщины, еда, алкоголь — все должно было быть в огромных количествах”, — вспоминал Хайки. — Он был в ужасе при мысли о том, что что-то закончится”.

В общем, жизнь Стила сплошь и рядом состояла из занимательных фактов, и даже странно, что хотя бы по этой причине творчество Type O Negative почему-то не вышло из ниши (разве что каверы Нади Кодес вам попадались).

Вторая причина — это собственно музыка. Будучи прямыми наследниками Black Sabbath (что особенно хорошо слышно как раз на альбоме World Coming Down), Type o Negative всегда обладали чем-то, скажем так, нехардроковым и неметальным в звучании. Это как влияние The Cure или Depeche Mode на группы типа Deftones или Thursday… Лучшие группы любой сцены — те, на которых повлияли группы, максимально от этой сцены далекие.

Если вы их вообще не слушали, то начните не с того альбома, который я использовал как повод для этого поста и про который ничего не писал — лучше от начала и до конца послушать релиз Bloody Kisses, на нем есть две главные песни в истории Type O, которые один рецензент очень точно окрестил словом “дум-поп”: "Christian Woman" и "Black No. 1 (Little Miss Scare-All)".

“Том абсолютно, на сто процентов верен своей девушке. Он обо всем говорит прямо: он тусуется со своей девушкой и верит в инопланетян”. Марк Хоппус о Томе Деложне из профайла RS 2000 года.

Эффект Манделы — это когда какое-то массовое воспоминание противоречит реальным фактам (часто это связано, например, с песнями, которые мы в детстве слушали в ВК у одних артистов, но подписанных именами других, и в итоге уверен, что, например, песня “Знаешь, у нас будут дети” — это Янка Дягилева). А как назвать эффект, когда эмоциональная реакция большого количества людей противоречит фактам в реальном времени?

Я про реюнион золотого состава Blink 182 и их выступление на Коачелле, на которой они заменили Фрэнка Оушена в качестве хедлайнера. Вернее, в первый уикенд они просто устроили выступление-сюрприз, а во второй уже были хедлайнерами.
Это первые концерты Blink 182 с Томом Делонжем в составе после того, как он в 2015 году ушел из группы, потому что хотел заниматься другими проектами.

В 2021 году Хоппус (у которого, кстати, всегда был крайне остроумный твиттер, рекомендую подписаться) публично объявил о том, что болен раком и проходит химиотерапию. Именно это послужило толчком к воссоединению. Занятно, что в начале 2000-х с группой произошло примерно то же самое: из-за разногласий и фрустрации она распалась, потом в 2009 году Трэвис Баркер чудом выжил в авиакатастрофе, и после этого Blink 182 решили, что жизнь слишком коротка, чтобы сраться и не делать что-то вместе. Сначала группу сблизил near-dead experience Баркера, затем near-dead experience Хоппуса (в настоящий момент он free of cancer, я, правда, не совсем понимаю, как правильно это переводить — что он излечился или что он в ремиссии).

В новом старом составе Блинки уже выпустили сингл (никакой) и объявили о мировом турне, которое стартовало с Коачеллы и которое закончится в марте 2024 года концертами в Мельбурне.

Фанаты, естественно, страшно рады, никакой Мэт Скибба не мог в подной мере заменить Делонжа, как бы ни старался. И, видимо, эндорфинов в связи с этим вырабатывается так много, что очевидные вещи тотально игнорируются.

“Как я рад, что Том вернулся и стал лучше петь, группа звучит офигенно!”, — примерно такие комментарии можно встретить под видео с этого гига. Так вот, не стал. Как и раньше (началось это после 2003 года примерно), Том исторгает из себя не столько куплеты и припевы, сколько отдельные слова, которые порой вообще не похожи на тексты исполняемых им песен. Зацените, например, слово Again на припеве Dammit. Или посмотрите I Miss You целиком. Разве что What’s My Age Again звучит относительно неплохо, потому что Марк все-таки с вокальными партиями всегда более-менее справлялся.

Еще эти его постоянные слайды на сильно перегруженном звуке, который выпадает из микса, словно звукарь ему накрутил звук, а он потом сам громкость подкрутил отдельно. И Баркер, который стал таким мастером своего дела, что ему трудно не лепить сложные скоростные брейки куда ни попадя.

Впрочем, я рад реюниону как свидетельству того, что все три участника культовой поп-панк группы еще живы и способны выступать, и как особому ностальгическому акту, поскольку в будущем, похоже, остается все меньше привлекательных находок и интересных открытий, так что приходится искать опоры и инсайты в прошлом, и чем дальше оно от сегодняшнего дня, тем лучше.

У меня есть большая личная история, связанная с заочном участии Blink 182 в моем становлении, и это точно растянется на несколько постов.

(Личная история из прошлого, часть первая)
(тут почти не будет про музыку, если что, можно игнорировать этот пост)
(с другой стороны, личные истории никому неизвестных людей - разве это не самое интересное, что есть ваще?)

На первом курсе универа я был человеком крайне застенчивым, совсем не понимал, как работает социализация, по каким правилам выстраиваются отношения между людьми в целом и между потенциальными романтическими или сексуальными партнерами в частности. При этом я еще и был крайне неаккуратным и неряшливым. Думаю, судьба-злодейка готовила меня к инцельскому будущему, но я, к счастью, сумел заблокировать ее ломающий кости иксрэй-удар.

Но это было потом, а тогда я цеплялся за любую возможность понравиться какой-нибудь девочке и не бояться говорить с ней на протяжении десяти или пятнадцати минут по пути к метро.

В немецкой группе вместе со мной учился мальчик по имени В., смазливый худосочный юноша с бледной кожей и черными как смоль волосами (с болгарскими корнями, если не ошибаюсь) — почти один в один Робби из Грэвити Фолс, если вам это о чем-нибудь говорит. Он крайне уверенно общался с девушками, старался каждый разговор превратить в ситуацию флирта, и мне даже тогда казалось, что это выглядит как-то не очень, но, тем не менее, это срабатывало с большинством его собеседниц, в связи с чем он выглядел для меня как безусловный авторитет и, в некотором роде, хозяин жизни.

Мы с ним подружились в том числе на почве музыки. Он слушал Нирвану, Зверей и поп-панк, и делился со мной огромным количеством историй про личный опыт, про то, что раньше был задротом, но друзья научили его уверенности, про то, какими чудесными романтическими похождениями заканчивались гитарные посиделки в подъезде, про брата, играющего в гранж-группе (группа называлась Нойз Тойз, и у нее была минимум одна очень классная песня, кстати).

На каких-то этапах общения он существенно привирал, о чем я, наивная душа, тогда не догадывался (например, был большой рассказ про продажу веществ, который на поверку оказался пересказом какого-то фильма, кажется, Гая Ричи… это как один из наших басистов, который тогда притащил на репетицию якобы свою песню, а потом я ее услышал в фильме “Рок-Волна”....но это другая история, впрочем).

Вообще от него веяло нарциссизмом, самолюбованием и обидчивостью, которая могла порой возникать в абсолютно безобидных ситуациях — например, когда он, предложив встречаться одной девушке, ждал ответа от другой и получил отказ.

Он пытался давать мне советы по стилю — например, ходить не с рюкзаком, а с поясной сумкой, и покрывать волосы лаком перед сном, а потом расчесывать. “Образ, чувак, вот что самое главное, образ!”, — увлеченно и экспертно заявлял он. ”Он же настаивал на том, что при игре на электрогитаре важна амплитуда, то есть нужно махать рукой максимально активно, а гитара должна висеть максимально низко.

Blink 182 для него были эталонной, идеальной группой — хулиганистые, мелодичные, гитара висит низко, образ что надо, девочкам такое нравится, мальчикам, которые нравятся девочкам, тоже. Кажется, в январе 2007 года он предложил нам с ним отрепать программу акустических версий нескольких песен Blink 182 (Dammit, What’s my age again, Rock Show, First Date) и одной песни Sum 41 (Fat Lip). Для этого я каждый день, начиная, кажется, со второго января, гонял к нему в Королев на репетиции.

Надо признать, что тогда я не замечал одной очевидной и печальной, в общем-то, вещи: все, что В. делал, он делал исключительно для себя. Он утверждал, например, что все девушки смотрят исключительно на того, кто поет, и я как-то не отдавал себе отчет в том, что все песни, которые мы репали, исполнял именно он (хотя он подавал эту затею как способ помочь мне в общении с девушками). Еще я жаловался ему на то, как далеко и тяжело мне до него ехать (я тогда жил чуть дальше Одинцово) и, мол, как жаль, что у меня дома нет возможности нормально репать, на что он сказал, что он бы ко мне ездить не стал. Но я-то к нему ездил! Он не замечал, насколько несправедливо это звучит.

Личная история, продолжение

Сами репетиции проходили занятно. Играл он тогда, на мой вкус, средне — например, в риффе из Dammit он убрал половину нот, а проигрыш в First Date, который по сути сводится просто к быстрому переставлению квинт, он отдал на откуп мне, вообще его не играл. Но было прикольно вот так сидеть и играть музыку, осознавая, как две акустические гитары звучат вместе одна с другой. Кажется, на том этапе у меня еще не было своей группы.

Я предпринимал попытки увлечь его музыкой, которую я тогда много слушал — например, я с одиннадцатого класса фанател от немецких панков Die Ärzte, но он не проявлял интереса. Он показывал мне какие-то технические баскетбольные видео, и я только, кажется, на третий день решился сказать, что мне это неинтересно, на что он тоже обиделся.

Мы репетировали сколько-то дней, и я уже не помню, почему мы так ни хрена и не сыграли. Сдается мне, В. просто не довел дело до конца, а я не был таточно самостоятелен и уверен в этом своем стремлении понравиться девочкам, распевая непрошенные каверы в непонятно каком контексте.Плюс, кажется, к весне мы стали хуже общаться с В., потому что я начал замечать все эти его повадки, попытки обернуть в свою пользу взаимодействие, якобы направленное на другого.

Собственно, весной у нас начались как раз разногласия из-за девушек. Я слышал ряд историй, для которых тогда еще не было изобретено слово кринж — например, про какую-то эмо-группу из Королева, в которой он играл и в которую якобы вкладывался некий продюсер, но потом студия не отдала им песни, и они такие — да не переживай ты, напишем новые. Действительно, чего их там писать, сел и написал, как два пальца. Я слышал, что закрывали они выступления песней ”До свидания, Королев”.

Когда началась волна эмо, он уверенно подхватил ее в стиле одежды и жизни, затаивая смертельную обиду на отказавших ему женщин, сделав в парикмахерской челку и начав слушать Fall Out Boy и Underoath. Он мог звонить мне по телефону и говорить по два-три часа, а я не находил способа свернуть разговор.

Потом он начал пропускать учебу и исчез с радаров, я ничего не слышал о нем больше десяти лет, и мне трудно передать, почему по истечении всего этого времени мне так любопытно, чем же этот В. занимался все эти годы. Это был самовлюбленный и желающий купаться в лучах славы чел, который толком ничего для этого не делал и который рядом своих поступков вызывал крайнее недоумение.

Таких полно в жизни каждого из нас, но он, олицетворяя собой некое мещанское нарциссическое явление жизни, влиял на меня на каком-то этапе, и иногда просто интересно посмотреть на то, что стало с этим явлением по истечение стольких лет. Возможно, это как смотреть обзоры на плохие книги или читать рецензии на провальные альбомы и фильмы — бесполезно и вообще ни о чем, но временами очень любопытно.

Есть еще две причины, по которым я вспомнил о нем — во-первых, именно после такой вот “дружбы” я понял, что, вероятно, самое главное, что ты можешь по жизни делать — это стараться не быть фейком, по возможности проявлять себя настолько искренне, насколько это возможно.
Во-вторых, Blink 182 я все-таки довольно сильно полюбил именно тогда. Как и В., они были в образе, и мне не сразу удалось разглядеть в них то, чего в В. никогда не было: серьезный музыкальный бэкграунд, талант и высшая степень увлеченности.

Я помню, как трудно было сопоставить их приколюхи и смехуечки с песнями, в которых чуваки трогательно и не похабно признаются в любви своим возлюбленным, рефлексируют конец отношений, болезненно переживают развод, описывают одиночество и усталость во время долгих туров.

1999 год, Марку Хоппасу под тридцать, и он кричит в финале концертного альбома The Mark, Tom, and Travis Show: “Увидимся в следующий раз, у*бки! У Тома нет члена! Совсем нет члена”! Том Делонж на фестивалях того времени шутит про свою сперму на зубах Марка. Да, и присказка Марка “Tom Had Sex With Guys” из Aliens Exist прицепилась к этой песне как жвачка к подошве. При этом оба состоят на этом этапе в крепких и устойчивых романтических отношениях (через несколько лет они станут отцами), а песен-шуток у них не так уж и много, на самом деле.

Их альбом Dude Ranch 1997 года (на этом этапе Blink 182 уже были достаточно популярны, но до пробивного альбома Enema of The State еще два года, зато здесь есть супер-хит Dammit) напоминает поп-панк версию Jawbreaker и незаслуженно теряется в тени последующих релизов (Хоппус тут еще не очень уверенно поет и иногда хрипит как Блэйк Шварценбах, и за эти шероховатости я этот альбом и люблю).

Их одноименный альбом 2003 года, записанный в кризисный период — это и эмо-альбом, и инди-альбом, и дарк-готик альбом (временами мне хотелось как-то так описать песню, которую Марк Хоппус называет Yed), а вокальное многоголосие, которое вы слышите в конце Feeling This…. На этом этапе я вдруг вспомнил, что подробно писал тут про мои чувства к этой песне пару лет назад, когда Хоппусу диагностировали рак, поэтому не буду повторяться. Скажу только, что в одной из песен с этого альбома пел Роберт Смит. А сами Блинки на программе MTV Icons достойно перепели A Letter To Elise.

Кризис в группе (которая распалась вскоре после выхода одноименного альбома) начался в 2001 году, когда Делонж задумал проект, в котором хотел звучать более пост-хардкорно (он вообще был очень наслушанный, среди его влияний куча всего достойного, от The Cure до Descendants и Fugazi), а Марк Хоппус почувствовал, что его сливают (потому что Трэвис в этом проекте тоже принимал участие). Проект назывался Box Car Racer, и я бы не сказал, что он звучал пост-хардкорно (за исключением трека My First Punk Song, но это скорее такая жанровая зарисовка, вряд ли у кого-то это любимая песня), но это определенно был уход в сторону от поп-панка к каким-то более осознанным и нескучным вещам.

Вообще поп-панк — это такой жанр, ну… Я пробовал тут переслушивать всякое, типа No Use For a Name, Lagwagon, Mxpx и даже All Time Low и понял, что Blink 182 однозначно заслужили свою статусность и культовость. Просто потому что круче них это никто не делал, Аврил Лавин разве что =).

В большинстве случаев поп-панк начинает звучать интересно только тогда, когда превращается в эмо-панк (я при этом имею в виду не эмо-панк молл-эмо волны, а скорее группы 2010-х типа The Wonder Years или The Menzingers), но проблема в том, что по-настоящему крутые эмо-группы как раз не ассоциируются у меня с поп-панком, то есть эмо, похожее на поп-панк — это худшее эмо.

Признаюсь честно, на этом фоне возросшая популярность поп-панка, реализуемая в виде потуг экс-рэперов типа YUNGBLUD или Machine Gun Kelly не внушает доверия и оптимизма. Хотя Аврил Лавин вон и правда занятный последний альбом выпустила.

В конце февраля я взял интервью у Золотых зубов — тольяттинской группы, про которую я прожужжал вам все уши (pun intended). Разговор получился отличный, мы говорили со всеми тремя участниками, Женей, Мишей и Федей, часа два, текста вышло страниц на двадцать. Интервью я делал для “Большого города”, текст прислал в середине марта. Потом мы долго обсуждали с редактором объем — нужно было сократить раза в три. Я попытался, выслал редактору с просьбой отметить, что еще нужно сократить, но в итоге он пропал и не отвечает мне недели две уже. Надеюсь, с ним все в порядке.

Я пытался протащить текст в The Flow и выйти на Никитина через двоих людей, но ничего не получилось, Никитин не ответил. Больше вроде и некуда.

Я бы мог и просто в “Капибаре” его публикнуть целиком, ребята не против. Но хотелось бы все-таки, чтобы про них узнало больше людей. Не знаю, впрочем, сильно бы “Большой город” этому поспособствовал… Но факт остается фактом: у любимой группы Антохи Эмси и Коли Редькина (ну, одной из) нет ни одного полноценного интервью. Кто знает, может, если бы этот год сложился иначе… Ладно.

Я все еще надеюсь на публикацию где-нибудь, но завтра у парней концерт в Москве в Powerhouse. В честь этого публикую один из моих любимых отрывков, который бы все равно не попал на БГ: в нем ребята напряженно вспоминают свои любимые эмо-альбомы.

*

— Еще я хотел спросить про любимые эмо-альбомы….
(все замолчали на полминуты)

Федя: О, интересно, интересно.
Женя: Хороший вопрос, Борь.
Федя: Хороший, хороший!
Женя: Давай вернемся к этому через пару минут, я хотя бы гляну, что там у меня в Спотифай, потому что топы сходу составлять очень тяжело.
Федя: Я как будто сам уже забыл, что мы вечно обсуждали из эмо.
Женя: Федян, давай накидывай.
Федя: Да вот как будто сейчас тоже не могу вспомнить.
Миша: Группа Nuteki! Сразу скажу. Группа Nuteki!
Федя: Это которая христианский эмо-рок?
Миша: Да. Но самые ранние песни. Все остальное параша.
Федя: Блин, а что из эмо-то… Я и сам уже забыл.
Женя: Да, я вот тоже полез.
Федя: Have a nice life считается?
Женя: Я думаю трактовать эмо максимально широко, и да, я бы отнес Have a Nice Life.
Федя: Мне кажется, на нас больше шугейз повлиял.
— Ну, Женя в текстах упоминал Title Fight и American Football.
Федя: Это база.
Женя: Мы с Федей вчера вспоминали программу «Умницы и умники», где было три дорожки, одна из них – быстрый путь, но сложные вопросы. Тут примерно то же самое. Смотря сколько групп нужно назвать.
Наверное, я все-таки не смогу тебе ответить на это вопрос.
Короче, про American Football могу рассказать историю, связанную этой песней («В​е​ч​н​о б​у​д​е​т ж​и​т​ь л​и​ш​ь Г​е​н​р​и Р​о​л​л​и​н​з»). Она написана максимально не от лица меня или еще кого-то, то есть это максимально такой лирический герой. Есть у нас товарищ, который делает музыку, которая ему не нравится. Но он делает ее, потому что она может принести ему определенный профит, скажем так. При этом сам он фанат гитарной музыки в первую очередь, в частности, группы American Football. Я подумал, что будет интересно написать текст от лица человека, который делает, условно, аренби, а мечтает о рок-группе. American Football мне нравится, но фанатом я бы себя не назвал.
<...>
Миша: Слушай, я тут что-то сильно задумался про эти эмо-группы…
Федя: Я тоже.
Миша: На самом деле на меня самое большое влияние оказали Paramore. Я не сразу подумал, что это эмо-группа. А сейчас стал чекать какие-то старые записи и подумал, что их же можно отнести к эмо.
Федя: Кстати, Борь, ты в своем канале напомнил про группу Dredg, которую, как оказалось, мы все очень любим. Это такая вообще была вспышка. Когда ты этот пост выкинул в пространство, я * (был поражен). Я совсем забыл про этот величайший клип, про эту группу, про эту песню.
Женя: Я созрел для топ-3, первое, что мне выпало…Но опять же, я беру максимально широкое понятие — эмо как то, что заставляет меня плакать. Это Sun Kill Moon, это Have a Nice Life и это Дэниэл Джонстон.
Федя: Я так и думал, что ты назовешь Джонстона, я так и думал!

Сел в автобус Батуми-Тбилиси (еду на музсобытие года – концерт Панчи Пич) и, если какая-нибудь фигня не приключится по дороге, вечером поучаствую в стриме Никиты Моисеенко из Голландского Штурвала, в котором, в, частности, буду оправдываться за разгромную рецензию восьмилетней давности, хех. Ну, и о других вещах мы поговорим, я надеюсь.
Но альбом по пути переслушаю, да и с другими альбомами Штурвала ознакомлюсь.

P. S. Да, и в Тбилиси я проведу дня четыре, так что, если вдруг кто-то желает увидеться, пишите!

Вот анонс от Никиты, он тут описал детали нашей встречи в Батуми со своей стороны. Я их описывал некоторое время назад.

В 2015-ом году в паблике Capybara Tapes вышла разгромная статья на альбом "Соприкосновение". Критиковали отсутствие вокальных мелодий, вторичность по отношению к Red House Painters и песню "Два деления". Я, конечно, расстроился — альбом делал три года и вложил в него много душевных сил.
При этом Capybara Tapes мне очень нравились. За их любовь к Carissa’s Weird, за смелость, за тщательный разбор альбомов.
В начале апреля мы выступали в Батуми с группой "Макулатура". Перед концертом парень в очках подошёл к Косте Сперанскому, сказал что его зовут Борис Стародубцев и он ведёт паблик Capybara Tapes, поблагодарил за репост и сложившийся диалог. Тогда я понял, что нам надо сделать стрим.
В этот четверг мы возьмём вино, соберёмся возле ноутбука, запустим стрим и поговорим о любимой музыке, истории паблика и лучших концертах.
Увидимся в четверг (то есть завтра) в 20:00 по московскому времени.

Если вдруг чо, мы начали стрим, заходите. Ссылка чуть выше.

У меня как всегда: сел на часок набросать рецензию про новый The National - получился текст тысяч на двенадцать знаков про увядание, шаткость душевного равновесия и необратимость. Наслаждайтесь. Если вкратце, альбом норм. Пичфорк, поставивший 6,6 - лошары. Он точно круче предыдущих двух альбомов.

Друзья, если кто-то из вас сейчас в Казани —  или, по крайней мере, окажется там 31 мая, заходите в кабак Jaws’spot на поэтический сольник моего друга Василя Сафаргалеева.

Василь —  пожалуй, самый близкий по духу человек, с которым мне довелось познакомиться в Батуми.

В октябре, когда я только приехал и начал кое-как формировать свой круг, моя подруга-поэтесса позвала меня на местный поэтический вечер. Я был очень благодарен ей тогда, ведь именно там я узнал, что такое настоящий, чистый кринж без посторонних примесей, потому что люди, называющие себя авторами стихов, несли со сцены чудовищную пошлятину про то, что мужчина —  скала, а счастье —  в тишине (про счастье в тишине вещал чел, который комментировал буквально все происходящее и который в телеграмме преподносит себя как продавец коучерских программ для предпринимателей). Приятно, что моя подруга была исключением, но она все-таки фанатка Полозковой, и стихи были довольно сильно похожи, а я такое не люблю (но у нее были шикарные концовки).

Но вот на сцену вышел Василь, и такого, как он, я отчего-то совсем не ожидал увидеть в Батуми, настоящий профессионал и мастер слова. Было видно, что он может держать аудиторию, что блестяще работает с ударениями и паузами, что уверенно расставляет слова во времени, словно опытный барабанщик с совершенным внутренним метрономом. И стихи были настоящими, живыми и человечными. Василь показался мне талантливым лириком (хотя моя подруга, которая в отличие от меня сечет в поэзии, написала: “я надеюсь, он вырастет и станет Приговым”), но массовый зритель, естественно, запомнил его в первую очередь по бэнгеру “я однажды кончил бывшей в глаз”.

Тогда я подошел респектнуть и познакомиться, а подружились мы месяца через полтора, в середине-конце декабря. Ходили пить пиво по полтора лари в кабак напротив Батумского пивзавода, сетовали на то, что дело, которое нам по-настоящему интересно, не приносит денег. Обсуждали романтические переживания, он присматривал за моим котом, я думал о том, что впервые в жизни могу назвать кого-то другом спустя столь непродолжительное время после знакомства.

В январе Василь сообщил, что больше тут не может и что вернется в Казань “к своим поэтам” (у него была возможность не возвращаться, но он вернулся, и, на мой взгляд, одно только это доказывает, что он настоящий поэт, даже если бы он не написал в своей жизни ни строчки), и я когда-нибудь проследую за ним в его город, чтобы как следует почувствовать всю прелесть поэтического подполья с аншлаговыми поэтическими вечерами, любовями, печалями и жизнью несмотря ни ни на что, жизнью вопреки, жизнью на обгон. Пока же, к счастью, мы поддерживаем связь длинными и эмоциональными голосовыми, запараллеливая истории пьянства, тревог и непонимания того, что с нами будет дальше, и попыток жить, соответствуя собственным ценностям и желаниям.

Я уверен, что 31 мая в Jaws’spot у Василя все пройдет очень хорошо, и советую вам после выступления подойти к нему и перекинуться парой слов о смысле всего сущего, либо о чем-то совсем пустяковом —  Василь поразит вас как собеседник, если будет не слишком пьян.

Чтобы подвести под этим анонсом хоть какую-то музыкальную черту, я попросил своего друга назвать пару альбомов, который он слушает регулярно. Он назвал ряд пластинок группы Дайте танк (!), которую я не очень жалую в силу однообразия музыкальных идей, и альбом Toxicity группы System Of A Down, которую мне слушать как-то не очень хочется. Но на одном из альбомов Дайте танк (!), упомянутых Василем, есть песня “Монополия”, одна из немногих, что мне действительно нравится, так что давайте послушаем ее, уважив молодого казанского поэта.

Spiritual Front, одна из моих любимых нео-фолк групп и совершенно точно моя любимая итальянская группа, готовит странный релиз — сборник, целиком состоящий из песен The Smiths. Уже даже вышел не менее странный клип на Bigmouth Strikes Again, сыгранный почти один в один как оригинал, разве что вокалист Симоне Сальватори попробовал добавить своих порочных вайбов (одно время я думал, что Сальватори — это как Моррисси, у которого есть секс). Но они этим песням как-то вообще не идут.

Стоит отметить, впрочем, что несколько лет назад, когда Spiritual Front приезжали в Москву с двумя концертами, один из которых тоже почти целиком (кроме бисов) состоял из песен Моррисси и Смитс, я кайфанул. Народу почти не было, клуб был наполнен только теми, кто действительно врубается (и чьи вкусы очень специфичны), а сет-лист лично меня порадовал куда сильнее, чем на судьбоносном, в общем-то, концерте самого Моррисси в 2009 году (чел приезжает в страну в первый раз и считает, что спеть Some Girls Are Bigger Than Others нужно, а There Is A Light That Never Goes Out пусть Ноэль Галлахер поет, так что ли?).

В преддверии этого концерта у нас с Сальватори состоялся разговор по Скайпу, я делал интервью для Зуков.Ру. Сальватори сказал, что The Smiths одна из величайших групп, существовавших в мире. Я спросил его, что он думает про ряд довольно диких тэйков, которые можно было услышать от Моррисси в последнее время.
“Личность он, конечно, непростая. Но я ценю его прямоту”,- ответил на это Сальватори.

В последнее время я много думаю о Моррисси, потому что он довольно своеобразным способом снова замаячил в моей жизни. Сейчас я играю в группе и дружу с девушкой, которая была близкой подругой человека по имени Ян Джесси. Он был очень ярким фанатом и в чем-то даже подражателем The Smiths, в проектах Jassey & Iwanow и Осьминог Пауль и папиросы он перепевал любимые песни и иногда писал свои. Сейчас найти их можно только на пыльных задворках Вконтакте — вот уж, воистину, великая помойка, особенно на предмет малоизвестных групп, которые развалились в достриминговую эпоху. Песни хорошие, на самом деле. А сам Джесси, говорят, был тем человеком, который поймал на концерте Моррисси в Москве его рубашку (Моза в том туре охранял какой-то неприятный громила, который пытался вырвать рубашку назад, но его отвлек стоящий передо мной чел, и тот втащил ему, но рубашку отпустил — пипец было время, круче только когда я в Питере на Стереолете влез в драку с пьяным ушлепком на Сигур Рос). В 2018 году Ян умер, а утрата неизвестных музыкантов — вещь еще более горькая, чем известных. Так что лови, Ян Джесси, пост в свою честь, если ты это видишь с того света.

Узнавая факты из жизни Яна, накладывая их на факты из своей жизни, я переосмыслял и опростоволосившегося, но не сломленного старика Моррисси. Года три назад, когда я гораздо жарче спорил в соцсетях, произошла следующая ситуация: я гнал на группу влажность за женоненавистнические тексты и вторичность по отношению к пошлаямолли-року, заполонившего предложку пабликов типа РЗ, а на известного музыкального журналиста — за то, что он как-то резко переобулся по отношению к ним (два его противоположных по полюсу поста про их музыку разделял срок в несколько месяцев) и что он, в общем-то, хвалит группу с такими позициями, хотя обычно стремится показать свою прогрессивность.

Он в ответ прислал мне скрин моей статьи про последний на тот момент альбом Моррисси, про который я всего лишь написал,что это первый с 2009 года альбом Моррисси, который можно слушать чаще одного раза, и что Моррисси в последние годы стал кем-то вроде Лимонова: какую-бы несусветную чушь он не нес, насколько бы диких взглядов не придерживался, сила личности и влияние, оказанное им на культуру, позволяет не списывать его в утиль. Тем более что в случае с Мозом это, по большому счету, всегда были только слова и никогда поступки.

Скрин был прислан мне, видимо, чтобы продемонстрировать, что я лицемер, потому что пишу заметку про Моррисси (не важно, о чем именно), но наезжаю при этом на группу влажность. Да, вот такого рода логика случалась.

Между тем, Моррисси все еще остается главным рупором для людей, которым застенчивость и страх не дают жить так, как им хочется. Мне кажется, что главным, потому что большинство людей, поющих об одиночестве, все равно находят хоть кого-то, хоть что-то. Человек, бывает, говорит: когда я переехал в другую страну, у меня не было ничего, только десять тысяч долларов. А другой человек, бывает, говорит: я одинок, у меня давно никого не было. Только что-то несерьезное время от времени. Моррисси - он про отсутствие любых "только" и любых "зато" тоже.

Строчки про то, как ты приходишь на дискотеку один, потом стоишь там, потом уходишь домой один, плачешь и хочешь умереть, строчки про то, как в темном подземном переходе ты получаешь шанс один на миллион, но не можешь ничего сделать из-за странного страха — из-за странного, блин, страха! Строчки “сегодняшняя ночь — такая же, как и любая другая, поэтому ты один сегодня ночью”... Строчки “я бедная промерзшая до костей душа, бесконечно далекая от того места, в которое я намеревался прийти”...”

Одиночество, описываемое Моррисси, в 2013 году довольно ловко описал Лиам Фрэй из незаслуженно забытой группы Courteeners в песне When You Want Something You Can’t Have (“Когда ты хочешь что-то, чего не можешь получить”). Чего греха таить, есть в этом что-то инцельское, но как если бы в среде инцелов образовалась прослойка интеллектуалов, не желающих оправдывать свое бедственное положение обидами на женщин. Не знаю, что там у Моррисси было с сексом на самом деле (знаю только, что сцена секса из его автобиографии, которая лежит у меня в Москве и которую я так и не читал, выиграла какой-то приз как самая отвратительная сцена года), но публично он ловко манипулировал разными идеями на этот счет, был настоящим трикстером, запутывал всех, заметал следы. На фоне того, чем была и остается сексуальность в творческом контексте (даже у сэдкор-музыкантов благодаря музыке, которую они играют, происходит секс), это было и остается настоящим вызовом.

Про то, что язык его враг его, Моррисси все сказал еще в 1986 году. Bigmouth Strikes Again — песня о том, как ты пишешь двусмысленный твит, а десятитысячница из Тбилиси репостит его с издевательским комментом, мол, какая дикая мысль; о том, какой стыд испытываешь, когда в итоге занимаешься самоотменой и думаешь, что твои мысли слишком дикие и странные и у тебя нет права из-за них принадлежать к человеческой расе. Разумеется это не значит, что за слова не надо отвечать, но Моррисси просто сразу расписался в том, что его слова ему дорого будут стоить. Уже в двадцать с небольшим лет Моррисси написал несколько книг о музыке (например, про New York Dolls, от которых фанател и с обнаружения пластинки которых — а также группы Monochrome Set — Джонни Марром и начались в свое время The Smiths). Человек, настолько увлеченный своими героями, обычно не так хорош в реакциях на повседневность и на актуальные события. Ненавидеть за это не очень сложно.

Ненависть к Моррисси — это отдельная тема, практически мем. Я недавно набрел на топ-10 песен о ненависти к Моррисси. И обнаружил, что до него дое*ывались не только из-за правых взглядов, диких комментариев про права животных и поддержки в адрес голливудских знаменитостей, обвиненных в домогательствах и насилии. В начале 1990-х группа Pet Shop Boys выпустила би-сайд под названием Miserablism, в котором к херам собачьим обесценила все его переживания по поводу жизни, по сути, все сведя к излюбленной современными инфоцыганами мысли, что ты несчастен просто потому, что не хочешь быть счастливым, зачем, мол, весь этот негатив. Занятно, что этот трек вышел бисайдом на альбоме, где вокалист Нил Теннант тосковал по утраченной юности и с тяжелым сердцем вспоминал то ли о школьных порядках в целом, то ли о католическом воспитании — короче, был в высшей степени серьезен.

Что касается поклонников Моррисси, зачастую они были, как и их кумир, максимально далекими от того, чтобы с кем-то считаться — те, кто на концертах выпрыгивал за ограждение и протягивал руку к своему кумиру. Или те, кому мне на концерте в 2009 году хотелось втащить, парочка безалаберных работяг, грубо прорвавшихся в первый ряд и, собственно, протягивающих руки, но встретивших лишь не то безучастный, не то презрительный взгляд.

В целом меня никогда не удивлял факт наличия такой огромной фанатской базы у Моррисси — с одной стороны, он всегда был обаятельным в этой своей непохожести и кривизне (не в последние годы, может быть, и то не факт), с другой эти песни нужны многим, потому что одиночкам куда проще жить, если смотреть на мир немножко свысока, а не чувствовать, что тебя постоянно топчат. Да и в целом куда проще опираться на чей-то нарциссизм, если это нарциссизм изгоя. Кажется, Моррисси всегда был таким. Изгоем, про фанатскую базу которого одно время писали, что при жизни вообще-то так нельзя.

Моррисси повлиял на музыкантов, про которых я бы никогда не подумал, что он на них повлиял. Я где-то читал (мне казалось, что в “Песнях в пустоту”, но сейчас я этого там не нашел) о том, как Леха Никонов восторженно показывал, кажется, Евгению Алехину записи с концертов Моррисси. А Сергей Михалок в интервью журналу “Ровесник” году в 2004 говорил про You Are the Quarry: “Моррисси вернулся с таким альбомом, что многим молодым артистами нужно зачехлить гитары и не выпендриваться”. И я с содроганием думаю, чем мог бы стать инди-рок и были ли бы он вообще, если бы не The Smiths, The Cure и Joy Division.

Не знаю, зачем я под конец решил вспомнить про влиятельность Моррисси — мне было важно скорее донести мысль про уникальность его одиночества, навеянную несколькими разговорами об одиночестве Яна Джесси. И, быть может, если бы я жил в британском контексте, комментарии Моррисси про Брекзит и другие политические штуки были бы моим личным делом, я бы также злился на него, как Келе Окереке из Bloc Party. Пока же он для меня остается человеком, чья песня First of the Fang to Die, прослушанная на CD-плеере по пути из универа к метро Семеновская, по сути разделил мои музыкальные пристрастия на до и после. Хех, я ведь тогда вообще ничего не знал ни о Моррисси, ни о Смитс… Но я боялся слушать Моррисси, потому что на обложках альбомов он выглядел как какой-нибудь Александр Серов (который ты меня любишь лепишь творишь малюешь).

Наверное, седьмой десяток Моррисси проведет достаточно бесславно. Или, может, для него реакция на его слова вообще ничего не значит, и он сможет остаться верным себе до последнего момента. Наверное, он всегда сможет рассчитывать на Южноамериканскую фанатскую базу, про которую даже отдельно написано в Википедии. Непонятно, издаст ли вообще кто-то его новый альбом. В двадцатые он вписывается с еще большим трудом, чем в любое другое десятилетие. По большому счету, мне не слишком интересна его биография после выхода альбоме Years of Refusal (2009). Другие влиятельные ребята его времени, будь то Роберт Смит или Ник Кейв, чувствуют себя гораздо лучше, да и смотрятся тоже. За ними интереснее следить, их слова более обстоятельны, а идеи более уместны. Но я рад, что в списке людей, сформировавших современные представления о рок-музыке, есть хоть кто-то настолько неуместный.

​​И снова анонс для друзей. Творческое объединение Camerata, о котором я которой я часто писал, в июне проведет два крутейших мероприятия в Ереване. Минимум два =) 
Сейчас пока про одно напишу. 

17 июня состоится фестиваль UNREST, на котором выступят разные андеграундные исполнители, играющие много чего, от пост-панка до блэк-метала. Главные, эмм, звезды лайнапа —  Петля Пристрастия (принадлежу к числу олдускульных фанатов, которые считают, что первые три их альбома сильно лучше последних трех, а строчка “ты самый лучший в моем цветнике цветок” ассоциируется у меня с гаремом, чего не скажешь, например, про строчку “надежда когда-то увидеть с тобой острова”). Среди других групп я бы выделил армян Rozen Tal, про которых армянский промоутер и музыкант в моем так и не вышедшем для Вилладжа интервью говорил, что это одна из крутейших армянских рок-групп последнего времени.

Поют они в том числе на армянском, в группе поющий барабанщик, среди влияний я бы выделил группы типа Isis и Rosetta. Остальные группы было бы интересно послушать, причем я бы с радостью сделал это вживую, в первый раз, вообще ничего не зная, в попытках разбудить уснувшее любопытство и интерес к неизвестной музыке.

А возвращаясь к Петле Пристрастия: через годы я пронёс любовь к, на мой взгляд, самой недооцененный их ранней песне «Ура космосу». Уж больно любил я в ней вот эту почти финальную степени отчаяния, когда становится как-то не жаль разворованных вещей и когда даже в ситуации загнанности в угол с тобой какая-то нелепая херня происходит.

Билеты на фестиваль тут. А подробности можно узнать в канале Камераты.

Два маленьких дополнения про The Smiths вдогонку.

Во-первых, мне тут подумалось, что больше, чем многие более очевидные варианты, на The Smiths похожи American Football. Эмо-группа, которая, выпустив шикарный альбом в 1999 году, развалилась, потом стала легендой, потом собралась и выпустила два чуть ли не еще более шикарных альбома, часто звучала похожим образом: переливистые гитары (только с извилистыми ритмами и всеми мыслимыми видами открытых строев), стенающий голос, жизнь как главный повод для недовольства и тоски.

Кинсела пел про непонимание того, как лучше расстаться, о “некомфортном оцепенении” (отсылка к Пинк Флойд), о том, как раньше обвинял во всем отца, а теперь сам стал отцом и во всем обвиняет выпивку, о том, что то, чего ты хочешь, находится в шаговой доступности, но “знакомая кровать лучше незнакомой”.. Окей, по текстам они все-таки немного ближе к The National. Одиночество нарциссичного изгоя против одиночества тоскующего по выходу из зоны комфорта грустного папаши. Но по манере пения Кинсела мне и правда стал немного напоминать Моррисси.

У The Smiths в I Know It’s Over есть про постель, в которую ты пробираешься один, а в моей любимой песне со второго альбома American Football есть строчка “потому что я знаю, как ты неэээээээээээнавидишь спать один”. И тут два одиночества накладываются друг на друга. А призрак в комнате, в которой кроме тебя никого нет, оставляет тебя и летит в другую комнату — к Йокке Бергу из kent в песню Det kanske kommer en förändring. Но потом исчезает и оттуда.

Во-вторых, маленькая история, о которой забыл написать в основном тексте про Моррисси. У меня был друг, который умер два года назад. Алкоголь там был очень сильно замешан, в последние несколько лет он превратил моего друга в совсем другого человека. Мой друг всегда позиционировал себя публично как человек угара, любитель метала, в особенности индастриал-метала, чтобы качало и все такое прочее, с друзьями и женщинами держался максимально мужественно, влезал в какие-то безумные драки, приводил домой каких-то непонятных людей, обнаруженных им на улице…

Так вот, в 2009 году, когда вышел Years of Refusal, мы много слушали Моррисси. Прям сидели у него вместе и слушали. И однажды во время такого вечера он признался, что ему очень одиноко, что хочется найти девушку, с которой он был бы на одной волне, и это был первый и последний раз, когда он почти плакал при мне. “А ты думаешь, почему меня на такую музыку тянет?”, — добавил он. Вот. Такова сила музыки, такова сила Моррисси, такова сила желания получить то, что не можешь получить.