Столько всего интересного, а писать некогда! Закончу про Ротфусса хотя бы.

Кроме двух томов ХУК (Хроник убийцы короля), есть еще несколько якобы рассказов и одна повесть, Спокойное достоинство безмолвия. Рассказы унылые, а вот повесть замечательная, но ее почему-то никто не читает.

Начнем с этого — почему? Ну вроде даже понятно: тем, кто не читал основную книжку, вроде незачем, ничего ж не поймешь. А кто читал, под конец второго тома обычно начинают Ротфусса ненавидеть — и чо, и всё? А где дальше? Какая-то повесть про сайд персонажа, да иди ты нахер!

Попытаюсь убедить вас, что ее стоит прочитать и тем, и другим.

Самое главное — она вообще «про другое». Окей, формально она связана с основным сюжетом — Квоут, шастая ночами по крышам своего универа, встречает дикошарую девочку в какой-то хламиде. Живет она где-то в лабиринтах подвалов, всех боится и чуть что, убегает. Квоут играет ей на лютне, через пару месяцев она начинает меньше дичиться и даже может подарить сливу или что-нибудь такое. Квоут называет ее Аури. Очевидно, что она из поехавших студентов, которых в магическом универе достаточно, из-за перегруженности учебной программы. Обычно они сидят в местной дурке, а эта вот в подвале прячется.

Ну и в целом всё, это весь контекст, который нужен. Теперь, мне кажется, вы вполне можете ее прочитать, даже если кирпичи ХУК вам не очень интересны.

А зачем, спросите вы меня? А затем, что это лучшая книжка про поехавших, которую я читал. Если точнее, про обсессивно-компульсивное расстройство, ОКР. Как мудро замечает Википедия, это избавление от тревоги с помощью навязчивых и утомительных действий. Замечу, что это описание можно и в статье «Жизнь» поместить, тоже подходит.

Повесть довольно бессобытийная: Аури просыпается в своих подвалах и занимается бытовой рутиной — тем, чем обычно занимаются поехавшие волшебницы, живущие в магических катакомбах. Она ходит, переставляет предметы с места на место, думает о том, что в конце недели придет Квоут и надо ему что-нибудь подарить. Это то, что она делает в «нормальном» мире, вроде ничего особенного. Но внутри у нее это неделя тяжелой и сложной работы — рушатся и созидаются миры, чудом избегаются страшные опасности, принимаются сложные, но необходимые решения.

Да я писал уже, что сам изобрел систему уборки, конечно я это читал, открыв рот. Конечно, я такой же поехавший, а кто нет? Такая сегодня экологическая обстановка. Твой позорный недуг мы в подвиг определим.

А магия и волшебство, которые, формально, должны снижать пафос сложной и актуальной темы ментальных расстройств, вдруг дают выход. Представьте, что вы прочитали то же самое, но «как в жизни». Это будет очень грустно — ну ёбнулся человек, что поделать, бывает. Но можно сделать фантастическое допущение — и ты действительно спасаешь мир, переставляя вещи.

Ну и Аури тут просто очаровательная.

Скажите, а что вообще есть похожего? Вспоминаются только Цветы для Элджернона, но они очень уж простенькие, у Ротфусса в разы сложнее и лучше.

Очерки бурсы

Читательский дневник временно подождет, так как я снова читаю дурацкого Мартина, а на что-то более сложное и тем более актуальное вообще сил нет.

Но зато я же могу просто про рандомные книжки писать, даже лучше — где вы еще прочитаете про Помяловского, например.

Книжку Очерки бурсы я подобрал лет в 12 в довольно странном месте — в разоренной библиотеке пионерского лагеря. Когда лагерь закрылся, поселяне из окрестных деревень стали его понемногу растаскивать: доски с дующими в горн пионерами пошли на ворота в хлеву, стекла — на теплицы, пружинные кровати — на заборы. Книжки могли бы пойти на растопку, но видимо, хватало газеты Не дай бог и брошюрок Святых Последних Дней. Поэтому книжки они в припадках ярости больше рвали, плевали в страницы и мочились на них. Эти же припадки ярости мешали им построить хорошие теплицы, так как стекла таскать было неудобно, а вот бить — милое дело.

Распинывая ногами сваленные в кучу книги в бывшей библиотеке, я пытался по обложкам определить, какие из них стоят того, чтобы рискнуть взять их в руки. Эта была вполне достойна того, чтобы ее хотя бы пролистать. Во-первых, непонятно, что еще за бурса такая. Во-вторых, на ней был мужик и с книжкой, и с палкой, это странно. Взял, пролистал, унес домой, где прочитал ее за два дня.

Вы, возможно, знаете, что такое бурса — Хома Брут в гоголевском Вие был бурсак, то есть студент, на каникулах попавший в переплет с панночкой. В общем, бурса — это такая шарага, где учили на попов. Не очень в этом разбираюсь, и чем она отличается от семинарии, не знаю.

Помяловский пишет про бурсу середины XIX века, первый очерк он опубликовал в Современнике в 1862 году. Стал сразу звездой, предался оргиям и кутежам, с невероятной скоростью спился, сошел с ума и умер. Не шути с бурсой!

Книжка на самом деле жуткая. Вот вы слышали же слово «буллинг». Это когда зумеры издеваются в школе над другими, травят и т.д. А теперь представьте школу, где перемешаны 20-летние лбы с 12-летними сопляками. Представьте школу, где они не только учатся, но и живут вместе. Добавьте телесные наказания. Добавьте спивающихся учителей. Добавьте вшей, голод и нищету. А теперь представьте, какой там будет буллинг. Здоровенный!

Плюс они еще и будущие попы, и весь этот ад разворачивается под зубрежку акафистов. Оргии и кутежи после такого действительно не помешают.

UPD В комментах сразу же провели параллели с армией, именно так 👇

Сложно не начать пересказывать, но про одну деталь расскажу, очень она меня удивила. Там есть сцена отупляющей скуки на уроке — учитель что-то бубнит, ужасно хочется спать:

Гришкец толкает Васенду и шепчет: «следующему», Васенда толкает Карася, Карась Шестиухую Чабрю, передавая то же слово; этот передает дальнейшему, толчок переходит на другую парту, потом на третью и так перебирает всех учеников. Вон Комедо, объевшись, спит, а Хорь, нажевав бумаги, сделал комок, который называется жевком, и пустил его в лицо спящего товарища. … Чеснок запихнул себе в нос нитку, под сильным вдыханием воздуха проводит ее в рот и, передергивая нитку взад и вперед, показывает эту штуку своему закоперщику (другу) Мямле. … Цапля со всеусердием пишет что-то; со стороны посмотреть, он прилежнейший ученик, а между тем он вот что делает: напишет цифру, под ней другую, потом умножит их; под произведением опять подпишет первую цифру, опять умножит числа и т. д. работает, желая узнать, что из этого выйдет. Порося придавил глаз пальцем и любуется, как перед ним двоятся и троятся предметы; потом, затыкая и оттыкая уши, слушает жужжанье и легкий говор в классе, как оно прерывающимися звуками отдается в его ушах; а не то он приставит ухо к парте и рассуждает, отчего это через дерево усиливается звук. … Другой завязал конец пальца ниткой и любуется на затекшийся кровью палец.

У меня в классе был пацан, который так нитку делал! 150 лет прошло! Ничего не изменилось! И толкались точно так же. И цифры писали (я не писал, мне казалось это каким-то совсем глупым).

Что это такое? Как это прошло через реформу этой самой бурсы, через революцию, через весь СССР? Кто был тот хранитель, который передавал знания об этих идиотских занятиях?

В биологии есть такой термин, «конвергенция». Это когда тебе надо ловить зайцев, ты в итоге станешь чем-то типа волка. Четыре ноги, чтобы бегать, пасть, чтобы хватать зайца, хвост. В 30-е на Тасмании умер последний сумчатый волк — он даже не видел никогда настоящих волков, но получилось почти то же самое. Есть даже видео с ним (очень грустное).

В общем это или удивительный случай конвергенции, или действительно есть какой-то тайный клан, сохраняющий бурсу до сих пор.

За два дня (точнее, за два утра, спасибо дурацким часовым поясам) прочитал книжку Подстрочник Лилианны Лунгиной. Точнее, это не ее книжка, это она снималась для документалки, рассказывала свою биографию, текст издали отдельной книжкой. Документалка какими-то нарезками есть на ютубе, можно посмотреть, составить впечатление.

Несколько заметок:
Насколько же реальная, конкретная история всегда отличается от обобщенной. Это всегда чувствуется — в выдуманной все всегда сходится, всегда есть какой-то общий смысл, композиция. А берешь конкретную биографию — какие-то глупости. Жила в Париже, девочкой еще вернулась в СССР (Ага! мы знаем, что бывает с теми, кто вернулся в СССР в 30-е!) Да ничего мы не знаем, ну вернулась и вернулась. Ходила смотреть Сталина (ага, мы знаем, что все тогда ходили смотреть Сталина) — и не дошла, не увидела, там закрыто было или что. Суровые годы ежовщины — а вон там рестораны, тусовки всякие. Совершенно ничего непонятно.

Насколько же киношники дураки. Ну это конечно личное искажение мое, но все-таки. Вот Лилианна Лунгина, главный переводчик Астрид Линдгрен, человек, который практически создал Карлсона для русских читателей. Который придумал все эти «в меру упитанный», «мужчина в самом расцвете сил» и прочее, чего в оригинале нет. И сами шведы (которые, естественно, читают оригинал) Карлсона не любят. Для них это какой-то криповый скуф, который по ночам лазит в окна к маленьким мальчикам. Сколько они в фильме/книжке говорят о переводах? Три минуты — ну вот перевела, да. А что, а как, а почему вот тут так, а тут так? Да кому это интересно, пфф, про эту писанину. Давайте еще про суровые годы ежовщины. Нет, про ежовщину тоже очень интересно, но все-таки про нее много где можно почитать, а про Карлсона уже нигде и никогда.

Острополитический актуальный пост! (тут бывает и такое)

На днях либеральную общественность потряс скандал — ведущую Эха Лизу Лазерсон попросили рассказать анекдот. Ну она и рассказала:

— Что общего между вагоном с бетоном и вагоном с маленькими еврейскими младенцами мертвыми?
— Первый нельзя разгружать вилами.

Начались бурления. Гневные зрители проклинали Лизу Лазерсон и писали ей всякие нехорошие слова. Ее выгнали с работы (точнее, отстранили от эфиров на два месяца). Она начала каяться, рвать на себе волосы и отрекаться, рассказывая, что анекдот этот на самом деле советский (советское — значит отличное) и он в 70-е годы был специально придуман, чтобы бороться с бытовым антисемитизмом и холокостом.

Все на самом деле не так, я вам сейчас расскажу.

Начнем с того, что восстановим корректную форму анекдота: вместо бетона — шары для боулинга, вместо еврейских младенцев — младенцы просто. Ну и, конечно, не «что общего», а «чем отличается», но это просто оговорка.

Анекдот этот не советский, а, как нетрудно догадаться по шарам для боулинга, американский и к евреям прямого отношения не имеет. Dead baby jokes — это отдельный жанр грубого и жесткого юмора, который появился в США еще в 60-х. Тут смех возникает даже не от неожиданности панчлайна, а от того, насколько ебанутый перед тобой человек стоит. Это доведение дикости до максимума и, соответственно, до абсурда. Тут Лиза Лазерсон абсолютно права, действительно, шутка не в том, чтобы разгружать вагон вилами, а в том, что ее слушатель особенно остро реагирует на нарушение нормы. И, соответственно, делает эту норму более видимой и утверждает ее.

— Как заставить негра помыться?
— Открыть пожарный гидрант и начать продавать наркотики с другой стороны.

Отличный пример есть у Стивена Кинга, тем более, что там есть прямо этот анекдот про вилы. В третьем томе Темной башни, Бесплодные земли, Стрелок со своей командой попадает в город Лад — разрушенный двойник Нью-Йорка в одном параллельных миров. Вместе со Стрелком туда попадает Эдди, бывший наркоман из Нью-Йорка 80-х, прожигатель жизни с тяжелой судьбой и специфическим чувством юмора, воспитанным на улицах Бруклина.

Там много чего происходит, но в конце команда Стрелка садится в разумный поезд Блейн Моно, ИИ которого за много лет сошел с ума. Он играет со своими пассажирами в игру древнюю и почтенную, игру в загадки. Если он не сможет ответить на загадку — довезет живыми, ответит — всех убьет. И «Что у меня в кармане?» тут не прокатит, это очень умный поезд, хотя и сумасшедший. Всех спасает Эдди — со своими абсурдными шутками про цыпленка, который переходил дорогу, и да, про вагон мертвых младенцев сурков*.

Мораль проста — юмор это то, что делает человека человеком, что благороден разумом и беспределен и чуден в своих способностях.

*Был уверен, что младенцев, но в комментах поправили. В оригинале — woodchuck, лесной сурок. Правда, Urban Dictionary пишет, что это в нью-йоркском сленге означает человека, который живет на пособие.

Сегодня про стоунпанк.

Немного про термины: в целом, нет никакой необходимости использовать тут конструкцию «-панк», к киберпанку он отношения никакого не имеет, и жанр этот сильно старше, но так уж заведено — если тебе надо ёмко назвать сеттинг, то это всегда будет «что-то+панк»: стимпанк (с паровыми машинами), клокпанк (с заводными автоматонами) и так далее. В целом, оно и удобно, наверное.

Стоунпанк — это про каменный век. Расскажу, чего там есть почитать (почти ничего) и зачем это делать.

Как большинство всех этих жанров/сеттингов массовой культуры, он появляется в XIX веке. Это было очень любопытное время — постоянно появлялись всякие новые штуки, которых раньше не было. Мы до сих пор сидим на этом запасе, к которому следующий, XX век, добавил не так уж много. Обезьяну привезли в зоосад — мы до сих пор смотрим фильмы про Кинг-Конга, ученые копают кости динозавров — дети до сих пор в восторге от динозавров, Наполеон фотается на фоне пирамид — мы обожаем Древний Египет.

Каменный век, конечно, теряется на фоне динозавров, с их-то фандомом. Слышал такое объяснение того, почему дети так любят динозавров: их много, они разные, они большие и страшные — но они совершенно безопасные, т.к. давно умерли. Их очень просто любить!

Каменному веку повезло меньше. Ну какие-то волосатые люди, живут в пещере, уга-буга. Не много найдется детей, которых такое воодушевит. Поэтому весь стоунпанк — это такой небольшой загончик, где, честно говоря, читать-то и нечего. Но попробуйте воодушевиться самой идеей — это про людей, которые делают всё в первый раз. Это мы стоим на плечах титанов, ко всему есть инструкции и правила. А там не было ничего, ты просто живешь, живешь, как в первый раз. Помню, меня очень впечатлил совет Гесиода в поэме Труды и дни. Это такая древнегреческая инструкция, как жить: когда сеять, когда убирать урожай, как устроен мир, как вообще жить правильно. Совет такой:
МОЧИТСЯ ЧТУЩИХ БОГОВ РАССУДИТЕЛЬНЫЙ МУЖ ЛИБО СИДЯ
ЛИБО К СТЕНЕ ПОДОЙДЯ НА ДВОРЕ ОГОРОЖЕННОМ ПРОЧНО

Ого! То есть он принес это в свое древнегреческое издательство, там почитали и говорят — ну вот это, конечно, бомба, срочно закупаем еще папирусов.

И в лучших книгах про каменный век это чувство пусть немного, но получается передать.

Давно не писал, но тут вопиющий случай. Преступление, господа! Наглая кража.

Я заболел ковидом, в третий раз уже, а ковид, как известно, влияет на когнитивные способности. В общем, я отупел. Настолько, что зачем-то дочитал Песнь льда и огня. Вот ничего нового не могу уже про нее сказать, прочитал и прочитал. (Недавно была новость, Мартина спросили, че там с Ветрами, говорит, написал 1100 страниц! Но когда погуглили, оказалось, что он эту цифру и год назад называл 🤡)

Продолжая прокрастинировать, я зачем-то стал читать сборники рассказов Гарри Гаррисона, неизвестно как оказавшиеся на моем киндле. Прочитал четыре штуки.

И они хороши! Ну то есть там есть плохие рассказы, есть примитивные, но даже они мне понравились. Вещь, которая теряет цену как модная, постепенно приобретает ценность как античная. Обычно ведь читаешь сборники каких-нибудь хороших рассказов, а плохие даже не увидишь никогда, они так и остаются где-то там, в подшивках журналов за 1971 год. А плохой, устаревший и примитивный рассказ тебе больше расскажет о журналах 1971 года, чем вневременной и хороший. Странно, конечно, призывать читать плохое, но вот так получается. Там есть рассказ с погоней за советским роботом-убийцей по горным дорогам Югославии!

И раз эти рассказы Гаррисона где-то там пылятся и никому не нужны (кроме России, где, как пишут в Википедии, «he became a cult hero»), то их можно красть и никто не заметит! Идеальное преступление.

Помните я писал про книжку Спасение Питера Гамильтона? Ну роман и роман, хорошо придумано по порталы, похуже про все остальное. И что вы думаете? Всё, что порталы, просто украдено у Гаррисона! Полностью, слово в слово. Один шаг от Земли — это сборник про порталы у Гаррисона. Очень аккуратно, изобретательно, от их появления до пост-пост-будущего, где уже и забыли, кто и когда их изобрел. И Гамильтон просто ворует каждую идею, которая там есть. Портальные квартиры, где спальня на одной планете, столовая на другой? Берем. Планета-тюрьма, где стоит один портал на вход, а выйти нельзя? В мешок ее. Преступники, запутывающие следы, прыгая по порталам? Подходяще. Вот ровно все, что придумал Гаррисон, аккуратно скопировано, и еще для отвода глаз прилеплена какая-то невнятная история про инопланетян. Караул!

Подумал еще, а что не так с Гаррисоном? У нас он cult hero, понятно, но он вроде и в целом уважаемый писатель, всякие там у него залы славы и прочее. А где экранизации, где блокбастеры по Крысе из нержавеющей стали? Она же идеально подходит для блокбастера, разве нет? И вот пока все это добро лежит, его уже потихоньку растаскивать начали.

Дорогой читательский дневник!
Со времени последнего поста я прочитал:
Возвращение со звезд, Станислав Лем
Листы каменной книги, Александр Линевский
Четвертое крыло, Ребекка Яррос
В начале было кофе, Светлана Гурьянова

Сил подробно писать про все нет, дожить бы до Нового года, а там-то уж всё изменится! (нет)

Если очень коротко:

Возвращение со звезд, Станислав Лем Ну неплохо, я вообще как-то не знал, что у Лема нормальная фантастика есть, думал там только ИРОНИЧНАЯ и унылый Солярис. Тут первая половина книжки великолепная, на Землю возвращается астронавт через 150 лет (макконахи_плачет.мп4). А на планете зумеры живут. Делают свои зумерские штуки, говорят на зумерском языке. Очень здорово, как ты вместе с героем не понимаешь вообще нихрена, а к середине примерно начинаешь разбираться, ага, ракушкой вот так пользоваться, такси вот так заказывать. Это просто кайф. Но с середины начинается какая-то муть, на каких-то дачах, любови какие-то с зумерками. Осуждаю.

Листы каменной книги, Александр Линевский Это по рекомендациям к посту про стоунпанк, большое спасибо. Не то чтобы очень хорошая книга, но это жанр такой. Молодой прогрессивный шаман борется с матриархатом закоснелых старух посредством рисования гуся на скале. Матриархат по Марксу, гуси настоящие, можно съездить в Карелии посмотреть. В целом неплохо, мне понравилось. Немножко конечно странно, что все персонажи не просто древние, а заодно удивительно глупые и наивные, но это издержки времени написания (1930-е) и задач популяризации.

Четвертое крыло, Ребекка Яррос Про нее отдельный пост напишу, это ужас и кошмар. Прочитал не отрываясь.

В начале было кофе, Светлана Гурьянова Отличная книга, интересная тема. Кусочки примерно про то же самое есть и у меня в канале, вот, например. Аккуратно, вежливо и доказательно пинаются разнообразные языковые шизы — от пуристов и охранителей языка от иностранных слов до Задорнова (ЗАД ОР НОВ — «орет жопой, вот это новость», перевод с древнерусского языка) и прочих. Вот ее канал, Восстание редуцированных. Название прекрасное, канал прекрасный, книжка прекрасная. Все молодцы.

Слово пацана

Хотел написать этот пост еще до Нового года, но всё откладывал. Зато никто не сможет меня обвинить в погоне за хайпом!

(будет долгое введение, потерпите)

Минувшим летом у нас тут было очень жарко — несколько недель подряд город просто плавился. Жару я люблю, но было слишком уж жарко. Но еще больше, чем от жары, я страдал от совсем другой напасти. Живу я на первом этаже, кондиционера нет, и волей-неволей приходилось открывать окна. Сидя дома, я день за днем слушал жизнь, проходящую под окнами. Я сделал несколько наблюдений.

Во-первых, нормальные люди не шумят. Обычно они дважды в день проходят мимо окна по своим делам, например, на работу утром и с работы вечером. Все беспокойство от них — одна-две фразы, сказанные в телефонном разговоре на ходу, долетевшие до моего окна.

Во-вторых, дети орут. Им просто нравится орать — они могут идти молча, вдруг издать какой-то невообразимый вопль и идти дальше. Иногда они просто идут и орут. Двое мальчишек после ливня плавали под моим окном в луже — и прекращали орать, только когда ныряли.

В-третьих, чем дольше человек стоит под моим окном, тем больше он разговаривает. Это закономерно вытекает из первого пункта — нормальный человек занят, он идет по делам и он быстро проходит мимо. Человек, у которого дел нет, никуда не идет, а значит, с большой вероятностью остановится под окном. И тем выше вероятность, что такой человек — никчемный бездельник, который будет часами стоять и изрыгать бесконечный унылый монолог.

И вот эти последние просто сводили меня с ума. Они часами говорили и говорили. Иногда по телефону, иногда живому клюющему носом собеседнику, а иногда и просто в пустоту. Они бахвалились, хихикали над своими шутками (не смешными), пытались долго и безуспешно решить простейшие бытовые вопросы и жаловались, жаловались, жаловались. Ни один из этих людей ни разу не рассказал чего-то интересного. Это всегда было удушающее, нудное нытье. Иногда они дрались со своими осоловелыми собеседниками — тоже нудно, медленно, обмениваясь слабыми ударами ватными кулаками. А после драки плакали, размазывая слезы и кровь, и снова жаловались, жаловались, жаловались.

После сериала (прекрасного, надо сказать) я прочитал книжку Роберта Гараева Слово пацана. Криминальный Татарстан 1970—2010-х. Я ждал историй из сериала, а оказалось, это совсем другая книга. Это сборник материалов — интервью, газетных выдержек, воспоминаний про «казанский феномен», то есть про захлестнувшую город волну неформальных молодежных группировок. Сам автор тоже был с «улицы» и дополнил книгу и своими воспоминаниями. Это не «историческая» книга, т.е. автор не предлагает каких-то своих невероятно ценных теорий, как бы сделал настоящий историк. Он почти без комментариев и выраженной авторской оценки предоставляет слово бывшим «пацанам».

Автор вмешивается только иногда — обозначая тему в начале глав или в комментариях, изредка обращая внимание на нестыковки в «показаниях». Все остальное герои книги говорят про себя сами. И господи, как же это похоже на нытье под моими окнами! Унылое ковыряние в былых победах, бесконечных обидах и начетническое перечисление имен и кличек. Примерная условная цитата: «Там были Говно, Штырь, Вихляй, Пузо и Говна брат младший Леха. Или нет, не Леха… Говна младший брат был Серега!» — да плевать мне, кто там был, хватит уже!

И конечно, они постоянно врут. Это очевидно даже без редких комментариев автора, ловящего своих собеседников на прямой лжи. Например, лидер одной из группировок очень долго долдонит, что никакой группировки не было, просто ребята ходили в качалку. Но когда его спрашивают, кто в группировке был главный, он тут же пускается в бесконечное перебирание былых обидок («Митяя брат Слюнтяй все врал, я был главный, это подтвердит Говняя кореш Куяй»). Почти все сводят какие-то древние счеты, почти все оказываются в прошлом небывалыми героями — именно так, как все говорящие прорехи на человечестве под моими окнами.

Конечно, там есть и нормальные люди — как сам автор, например, которого «улица» коснулась только в детстве, а потом он жил своей обычной жизнью. Но чем профессиональнее «пацан», тем омерзительнее его свидетельства.

Хочу выразить огромное уважение сценаристам сериала — нужен был большой талант, чтобы вытащить из этой словесной каши сюжет, накал страстей, героев и напряжение. И вообще сериал прекрасный! Вот один небольшой пример, деталь, за которую зацепилось внимание. Когда Марат начинает дружить с Айгуль, идет нарезка их совместных сцен. И на несколько секунд мелькает кадр, где они сидят за столом и говорят по-татарски. Это чудесно просто — ну да, действительно, татарский это такой «домашний» язык, на котором говорят в семье, с близкими. Великолепно, буквально за секунду они вдохнули жизнь во всю историю. Мое уважение.

Стоит ли читать книгу? Ну наверное да, она отлично составлена, там интереснейшая фактура. Но будьте готовы к разочарованию в «пацанах», когда окажется, что «слово пацана» — это бесконечное нытье.

Еще немного про Слово пацана

Есть один неочевидный момент, про который хотелось бы поговорить. Этого нет в сериале, да и в книге встречается разве что мельком. Это вопрос, так скажем, филологический, и, конечно, на этом канале во фразе «Слово пацана» нас интересует «слово» не меньше, чем «пацаны».

У названия книги есть два довольно легко считываемых смысла: первый — «слово пацана» как формулировка торжественной клятвы («даю слово пацана!») и второй, как «слово, сказанное пацаном» — автором книги и его собеседниками.

Но есть еще третий смысл, очень хорошо знакомый мне лично. Как «чушпану», если пользоваться принятой в книге терминологией, мне чаще всего приходилось сталкиваться только с одной гранью их пацанского универсума — коммуникативной. У нас это называлось «базарить» — то есть вести некие словесные поединки, выясняя, кто «пацан», а кто «лох» (слово «чушпан» у нас имело другое значение, «нечистоплотный человек».)

В книге приводится фрагмент диссертации Александра Шашкина «Регулирование властных отношений в подростковой уличной среде средствами насильственной виктимизации». Процитую его с моим авторским переводом на человеческий язык.

Презентация себя в качестве носителя норм доминантной маскулинности позволяет члену группировки достичь индивидуального доминирования в конкретном диалоге.

(Показав, что ты ровный пацан, ты можешь базаром щимить лоха).

Затем он начинает навязывать потенциальной жертве свою систему знаний и норм поведения.

(Раскидываешь ему по понятиям, что он лох).

Цель подобного процесса заключается в установлении отношений власти/подчинения, а также дискурсивного, символического и гендерного превосходства, в результате которого жертва останется собой даже без непосредственного взаимодействия, в неком наддеятельностном поле – поле знания.

(После этого он будет лох по жизни).

В книжке это как-то теряется за описанием устройства группировок и прохладными историями старожилов, но у меня половина детства прошла в бесконечных «базарах». Я не помню ни драк, ни отъема денег, но «базары» были обыденной реальностью. Сделал небольшую подборку цитат:

Попытался наехать, я на словах дал отпор. Возможно, сразу с ним подраться надо было. Но драться он не лез, пытался словами загрузить.

Ты всегда сомневался, надо драться или нет. Часто оппонент только и ждал, что ты начнешь драться — например, чтобы тебя избить, если он был физически сильнее. Сам первым драку он начать не мог — так бы он проиграл в коммуникативном сражении. Если он был физически слабее, и начинал драку ты, ты тоже проигрывал, т.к. он легко применить контрмеры, например, газлайтинг: «мы просто общались, а он сразу кинулся!» и, например, подтянуть старших. И вместо победы ты только выходил на новый круг «базаров», уже в невыгодной для себя позиции.

Это было Е2 – Е4. Неважно, что отвечать, важно – как смотреть. Нельзя было просто выучить правильные ответы. Знал людей, кто в ответ на такие вопросы сразу нож доставал. Другие сразу били. Все это искусство изящной словесности ничего не стоило без готовности и умения драться. Это ж не богословский спор.

Действительно, стратегия «я псих, не лезь ко мне» тоже была одним из вариантов, но ее выбирали очень редко. Живя по такому принципу, драться приходилось все чаще, а людей, которые могли бы тебя поддержать, становилось все меньше.

Духовитый пацан – это не обязательно здоровый, хотя и это тоже играет роль огромную. Бывает прям маленький, а духу в нем много: это и умение разговаривать, умение подавлять психологически, четко формулировать свои мысли и сразу же складывать их в слова. Самое главное качество переговорщиков и людей авторитетных – умение психологически подавлять.

Я таких помню, действительно, были и виртуозные бойцы этого «коммуникативного фронта». Меня лет в 14 пробирал ужас, если я оказывался с таким в ситуации «базара». Это было как сражение с мастером меча: все происходит слишком быстро, и ты вроде все делаешь правильно, но оно почему-то не срабатывает. Ты был абсолютно прав, у тебя были аргументы и поддержка — но вот проходит пять минут, и по всем раскладам получается, что ты действительно лох и сейчас будут решать, какое ты должен понести наказание за свое лоховское бытие.

«Слово как оружие» — избитая метафора, но это было время, когда слово действительно стало им. Манипуляции, газлайтинг, оскорбления, все бесчисленные инструменты психоэмоционального насилия оттачивались и процветали. Вряд ли про такое можно снять сериал, но это тоже черта к портрету эпохи, мне кажется, важная.

Бегущая могила

Седьмая книжка Роулинг про Корморана Страйка. Если вдруг не знаете, что Роулинг что-то кроме Гарри Поттера написала, рассказывал тут.

Предыдущая, Чернильно-черное сердце, была настолько плоха, что я, честно говоря, и от этой не ждал ничего хорошего. Интересная, казалось бы, идея, поместить все события в диалоги в чатиках и твиттере, на деле оказалась какой-то глупостью. Событий в этих чатиках никаких не происходит, персонажи все одинаковые, это просто непроходимо скучно. И еще финал какой-то совершенно дурацкий: буквально на последних 20 страницах детективы находят главного злодея, который до этого в тексте два раза появлялся.

И насколько Чернильно-черное сердце была не очень, настолько же Бегущая могила замечательная. (Названия вроде бы так переводятся, официальных переводов обеих книжек нет.)

Список плюсов:
▫️ она про культистов, что круто само по себе;
▫️ Робин живет в логове культистов несколько месяцев — то есть нравы и обычаи культистов не просто перечисляются, они очень наглядно показаны;
▫️ нравы и обычаи культистов показаны так хорошо, что хочется их всех сжечь вместе с их логовом;
▫️ книжка огромная, 1000 страниц или вроде того, т.е. ненавидеть культистов можно очень долго и с удовольствием;
▫️ финал очень продуманный, с вотэтоповоротами и сведением всех сюжетных линий;
▫️ там есть перестрелка!

В общем, лучшая книжка из всех семи, очень советую.

Смотрел кино: Дюну и Мастера и Маргариту, мне очень понравились оба. Это Книжный канал, как вы могли заметить, ну и действительно, к фильмам по книжкам у меня особое отношение. Но, думая про эти два фильма, могу заметить, что оно немного сложнее, чем просто «идиоты, делайте по книжке и всё, ало».

Вообще это логично: окей, у вас есть книжка, которую вы хотите экранизировать. Как правило, это популярная книжка, ее любят читатели. Любят они ее тоже наверное не просто так, вероятно, это хорошая книжка. И делая из нее кино/мультфильм/спектакль вам нужно ПЫРОСТО взять и бережно перенести все, что в книжке написано, в другую форму.

Конечно, будут сложности, если книжка, например, длинная, или действие там происходит какое-нибудь совсем не визуальное, а например, герой ходит и что-нибудь думает в голове. Но часто бывает, что сложности эти небольшие и их легко решить, а в кино от книжки все равно один огрызок. Темная башня — самый болезненный и обидный пример. Будто специально из книжки выбраны самые скучные и убогие сюжетные линии, а всё, что там было крутого и классного, выкинуто на помойку.

А вот Дюна делает наоборот: фильм довольно далеко уходит от первоисточника, но когда смотришь кино, ты точно знаешь, что человеку, который это сделал, книжка очень нравится. Сценарист Темной башни книжку просто не любил — он не видел, что там хорошо и не понимал, что там плохо. А сценарист Дюны взвешивал и выкидывал лишнее (линию с предательством Джессики, например) и оставлял лучшее.

И даже пошел дальше — кто не думал, читая книжку, Пол, блин, хватит ныть про пророчества, давай вместе ебанем по Гьеди Прайм? Это как Однажды в Голливуде — почему бы не снять то, что хочется, кто нам запретит?

Поэтому дело не в следовании тексту — а в понимании того, почему этот текст хорош. Собачье сердце Бортко — прекрасная экранизация, буквально следующая тексту. Мастер и Маргарита — тоже прекрасная экранизация, но уходящая от текста довольно далеко. Но создатели знают, куда можно уходить, и что нужно оставить. Окей, там есть недостатки, например, опять почему-то всрали свиту Воланда (где шрам у Геллы, ало), но идея добавить «план реальности» — хорошая и логичная. Да, это интерпретация, но это правильная, обдуманная интерпретация, опирающаяся на текст.

Давно не писал ничего в канал, то одно чет, то другое. Но вот, например, почему-то прочитал «Фрегат “Палладу”» Гончарова.

Не знаю, почему вдруг вспомнил про нее. До этого у меня были очень туманные о ней представления. Как и все, в школе я читал «Обломова», и, как и все, дропнул примерно на середине, составив общее впечатление о жизни какого-то странного чела, который лежит на диване и к нему постоянно все докапываются. Zakhar & chill мне лично представлялись куда более приятным занятием, чем какие-то абстрактные «дела», которые он якобы обязан делать. В общем, странная и скучная книжка.

Во всяких предисловиях и абазах учебника упоминался и «Фрегат “Паллада”», но всегда мельком, и еще почему-то авторы всегда напирали, мол, чел, это тебе Обломов скучный, а «Фрегат “Паллада”» вообще нечитаемое уныние и скукота. Какие-то шуточки еще помню, типа начал читать и уснул. Возможно, это какое-то общее свойство русского человека — засыпать, читая про корабли.

Уже тогда мне показалось это странным, хм, это вот этот дид с бакенбардами вдруг поехал в кругосветное путешествие, написал о нем книжку, и она получилась очень скучной? Как это вообще возможно?

И что вы думаете? Все оказалось неправдой, везде обманули. Во-первых, он был не дид, а полудид, ему было 40 лет. Во-вторых путешествие было не кругосветное, а из Петербурга в Якутию, через Мыс Доброй Надежды (вниз и направо по глобусу). И в-третьих, это внезапно оказалась юмористическая книжка, и довольно смешная.

Больше всего это похоже на Простаков за границей Марка Твена (вот тут писал про нее). У Марка Твена посмешнее и есть собственно комедийные куски, у Гончарова поспокойней и высокомерней, но суть ровно такая же — уважаемый человек приезжает к дикарям, смотрит на их забавную дикариную жизнь и немножко рофлит.

Сейчас, когда у нас есть у каждого в голове концепт туризма, путешествий, нью-эйджевское вот это всё про уважение к культурам Востока, такое читается очень даже свежо! Лотман писал про «Фрегат “Палладу”»:

Основной смысл пространственной модели «Фрегата Паллады» — в низвержении романтической экзотики. Разрушение штампов в антитезе далекое/близкое, чужое/своё, экзотическое/бытовое создает образ общего совместного движения всех культурных пространств Земли от невежества к цивилизации.

Красиво сказано, конечно, но на практике это примерно так: русский адмирал приезжает в Японию заключать важный торговый договор. Япония — закрытая страна, очень ограниченно пускающая иностранцев (см. сериал «Сёгун»). С большим трудом договариваются об аудиенции у японского губернатора. Но есть проблема — японцы хотят, чтобы адмирал и его свита сняли сапоги в помещении. Русский адмирал — и чтобы сапоги снял?! Перед япошками? Не бывать этому.

Долго кумекают, потом придумывают стачать некие полотняные бахилы и идти в них. Бравые ребята-моряки шьют эти бахилы, но криво, поэтому бахилы постоянно спадают, в итоге так и топчут сапогами по татами. Это сцена юмористическая: смотрю, а я в сапогах, где ж мои бахилы? А они, говорят, еще три комнаты назад свалились! Хи-хи-с.

Действительно, где тут чужое, где свое, вали кулём, толкай от невежества к цивилизации.

Низвержение романтической экзотики? Ну как бы да, но когда вместо экзотики появляется пробковый шлем, тоже остаются вопросики.

Но это все не в минус книжке, я ее не ругаю — наоборот, любопытно посмотреть и через такую оптику, сейчас уже совершенно невозможную.

Еще, пожалуй, самое сильное именно художественное впечатление у меня было от послесловия. Просто мороз по коже, хотя, казалось бы, ничего там такого нет. Вся книга, как я уже говорил, довольно легкая и веселая — и автор там такой же, он легко смеется над собой, над своей неприспособленностью к морской жизни, над комичными матросами и немножко — над дикарями. В общем, молодой франт отправляется в путешествие и много узнает интересного.

А в послесловии, написанном через 20 лет, происходит удивительное и даже немного страшное превращение. Здесь уже франта обтесала жизнь, он уже научился писать мастерски. Блестящий образец русской прозы — и ты знаешь, что написал его тот же человек, который 20 лет назад писал совсем по-другому.

Это ведь буквально:

Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?

Отдельно прекрасно описание японского обеда:

Мы между тем переходили от чашки к чашке, изредка перекидываясь друг с другом словом. «Попробуйте, — говорил мне вполголоса Посьет, — как хорош винегрет из раков в синей чашке. Раки посыпаны тертой рыбой или икрой; там зелень, еще что-то». — «Я ее всю съел, — отвечал я, — а вы пробовали сырую рыбу?» — «Нет, где она?» — «Да вот нарезана длинными тесьмами…» — «Ах! неужели это сырая рыба? а я почти половину съел!» — говорил он с гримасой.

В другой чашке была похлебка с рыбой, вроде нашей селянки. Я открыл, не помню, пятую или шестую чашку: в ней кусочек рыбы плавал в чистом совершенно и светлом бульоне, как горячая вода. Я думал, что это уха, и проглотил ложки четыре, но мне показалось невкусно. Это действительно была горячая вода — и больше ничего.

Сосед мой старался есть палочками и возбуждал, да и мы все тоже, не одну улыбку окружавших нас японцев. Не раз многие закрывали рот рукавом, глядя, как недоверчиво и пытливо мы вглядываемся в кушанья и как сначала осторожно пробуем их. Но я с третьей чашки перестал пробовать и съел остальное без всякого анализа, и всё одной и той же ложкой, прибегая часто к рису, за недостатком хлеба. Помню, что была жареная рыба, вареные устрицы, а может быть и моллюск какой-нибудь, похожий вкусом на устрицу. О. А. Гошкевич сказывал, что тут были трепанги; я ел что-то черное, хрупкое и слизистое, но не знаю что. Попадалось мне что-то сладкое, груша кажется, облитая красным, сладким соусом, потом хрустело на зубах соленое и моченое: соленое — редька, заменяющая японцам соль. В синей фарфоровой чашке натискано было какое-то тесто, отзывавшееся яичницей, тут же вареная морковь. Потом в горячей воде плавало крылышко утки с вареной зеленью.

Сзади всех подставок поставлена была особо еще одна подставка перед каждым гостем, и на ней лежала целая жареная рыба с загнутым кверху хвостом и головой. Давно я собирался придвинуть ее к себе и протянул было руку, но второй полномочный заметил мое движение. «Эту рыбу почти всегда подают у нас на обедах, — заметил он, — но ее никогда не едят тут, а отсылают гостям домой с конфектами». Одно путное блюдо и было, да и то не едят! Ох уж эти мне эмблемы да символы!