Фаина Гримберг (Гаврилина), О романе «Анна Каренина»

Из-за этой лекции я этот сборник и начал читать — в твиттере наткнулся на какой-то безумный срач. Фем-активистка стриггерилась на упоминание Толстого у одной там моей знакомой, и начала визжать про то, что он жену мучил свою. Как я понял, фем-активистка требовала стереть его имя из истории и перестать его читать. Ну щас.

Лекция хорошая, баланс интересных деталей и общего взгляда, есть очень любопытные мысли. Например, про служение — что нам сейчас очень сложно понять отношения хозяев и слуг, у нас-то нету слуг теперь, и что такое в принципе «служение» мы понимаем очень смутно. Рекомендую почитать.

Евгения Пищикова, Социальный очерк

Очень толковый рассказ про такой специальный жанр литературы (хотя она там и говорит, что не литературы, но ошибается) — физилогический, он же социальный, очерк. Если сильно упрощать, такие зарисовки с натуры: а как живут извозчики, кто они? А проститутки? Такая художественная социология.

Началось во Франции после революции, у нас расцвело в XIX веке, потом как-то ушло, часть утекла в «художественное», что-то забрали журналисты, что-то потерялось совсем.

Может, еще вернется.

Елена Пастернак, Прототип и образ в литературе

Какая-то фигня, если честно. Какие-то общие места, мол, прототип он вон какой, а в тексте вон какой! И что-то еще про Пастернака (она родственница).

Иван Толстой, Березовская болезнь: драма второй волны эмиграции

Про послевоенных эмигрантов — тех, кто за Гитлером убежал. Среди них были поэты, немножко, но были. Имена их слышал впервые, приведенные стихи посредственные, если не сказать хуже.

Интересно было узнать, что вообще такое было, но не более того.

Сергей Гандлевский, Сто лет и семь струн: век Александра Галича

Такааая хуйня. Рассказывает, что вот он с Галичем вот так вот был, а стихи у Галича — хорошие. И чо с того?

Алена Долецкая, Любовь с акцентом

Про Лимонова, кратенько. Мол, как все были поражены Эдичкой в свое время, ходили с открытыми ртами, как рыбы. И еще что Лимонов-то понтуется, а в Европе его в те годы всерьез не воспринимали, так, чухан какой-то: «он был беден и нелеп». Ну ок, черта к портрету.

Мария Голованивская, Подобно камбалам: к объяснению Штольца и Ольги Ильинской из романа И. А. Гончарова «Обломов»

Уже была Голованивская, тоже про объяснения в любви. Ну вот примерно то же самое.

Немножко уже осталось.
Тут спрашивают где почитать — крадите тут: http://flibusta.is/b/553674 с прокси.

Вера Павлова, Инструмент песни

Поэтесса рассказывает, как вот она не могла придумать стихотворение, а потом придумала. Давайте послушаем, проникнем, так сказать, в кухню поэта.

Тут надо цитировать:

«К примеру: хожу я по выставке Шагала в Монреальском музее изящных искусств. .... Скрипка клезмера. В стеклянной витрине, как спящая красавица в гробу. И два воспоминания, разделённые многими годами, наворачиваются на глаза. Первое: лет двадцать назад в гостях у друзей-художников я видела на подоконнике скульптурку младенца в футляре от скрипки-четвертушки. Второе: год назад в Израиле я видела скрипочку-четвертушку, лежащую в детской зарешеченной кроватке. «Подарок внуку», – пояснила хозяйка. Воспоминания ложатся одно в другое, как скрипка в футляр. Стишок катится сам собой слезами по щекам.

ЧАДО В СКРИПИЧНОМ ФУТЛЯРЕ.
СКРИПОЧКА В КОЛЫБЕЛИ.
ЧТО МЫ ЕЩЕ НЕ СЫГРАЛИ?
С КЕМ МЫ ЕЩЕ НЕ СПЕЛИ?
ПЛАЧУЩУЮ, УСПОКОЙТЕ
МУЗЫКУ, МУЗЫКАНТЫ!
БЛИЗИТСЯ К ЛАСКОВОЙ КОДЕ
НАШЕ КОЛЫБЕЛЬКАНТО»

Так вот оно как!

Иду, бывалоча, по монреальскому музею. И там такая скрипочка, о! И у меня еще были друзья, художники, натурально, так у них она на подоконнике лежала! А еще как-то раз в Израиле, где у меня знакомые тоже, да-да, так у них в люльке младенец — а уже на скрипке играет!

Это я мож, конечно, ущемленный провинциал, и вообще ничего не понимаю в красивой жизни, но как-то сильно густо идет.

Ну и результат такой богемной жизни, это, кхм, стихотворение. Она потом пишет, что обрадовалась концовке, мол, бельканто+колыбель=колыбельканто! Неологизм! Деже погуглила (яндексом, о чем не преминула сообщить) — нету, первая!

У меня одного это «колыбельканто» вызывает какую-то тошноту? Кобель, Кола Бельды? Не? Там появляется какое-то мусорное ударение или может ритм задает паузы, ну нету там ни колыбели, ни бельканто, какие-то бельма с кобелями!

Фу.

Анна Наринская, Не проспать бюргеля: к четвертой годовщине смерти Григория Дашевского

Я Дашевского не сильно и читал, поэтому ничего не скажу. Воспоминания, вроде интересное, не знаю. Надо хоть почитать, он умер уже, Дашевский.

Ирина Левонтина, Как сделана «Очередь» Владимира Сорокина

Очередь Сорокина, интересный такой формальный выверт — «роман» в виде диалога в очереди. Анализировать в тексте там особо нечего, ну выверт и выверт, но Ирина Левонтина пытается. Посчитала все ну, дык, мык, которыми Сорокин устную речь передает, делает из этого какие-то выводы.

Значения этих частиц размытые, меняются от общего смысла выскаызывания, что их анализировать — не знаю. Ну да, частица «ну» иногда значит «я соглашаюсь» (как в этом предложении). Ну еще там у нее есть несколько, значений, понуждение к разговору там, еще всякое.

«Роман Сорокина – об одиночестве человека в толпе и о его несвободе. Повторяющаяся частица ну маркирует здесь усилие человека, Вадима, пытающегося одиночество и несвободу преодолеть, и девушка Лена – это первая, неудачная попытка героя.»

Ну вот что это? Окей, ну давайте так тексты анализировать: слово репка обозначет растение репу. Употребление слова репка в тексте маркирует цель, стремление деда, его желаемый сельскохозяйственный плод. Слово репка первое в цепочке слов, обозначающих буквальную цепь типичного домохозяйства на Руси. «Дед_ка», «баб_ка», «внуч_ка», «кош_ка», «жуч_ка» и даже «мыш_ка» — маркированные единым суффиксом, они на морфемном уровне объединяются в живую цепь, точно так же, как флексия сцепляется с корнем.

Ну это же бред?

Наталья Блищ, О стилевом ученичестве и соперничестве, или О том, как писатели превращаются в персонажей

В общем что-то про Набокова, Ремизова, немножко про Сашу Соколова и Довлатова. Мол, Набоков в юности подражал Ремизову, а Соколов наоборот — Набокову.

Уффф, все, закончили с Хорошим текстом. В целом про весь сборник — пожалй, стоит почитать. Инструкций как писать художественные тексты, почти нет, как писать тексты просто, тоже не особо.

Как сборник филологических статей «для широкой публики» — а неплохо. Есть классные всякие наблюдения, интересные темы, поменьше бы всякой фигни вроде залетных философов или мемуаров, вообще бы круто было.

Чертов Акунин!

Ну всё уже, надоел совсем, книжки пишет хреновые, и все с моралью для поучения.

Есть у него цикл Семейный альбом - унылый до невозможности - на днях четвертая книжка вышла, Трезориум.

Взялся вчера часов в шесть читать его, дай, думаю, в очередной раз поплююсь.

Так до трех ночи и читал.

Что нового: отдал свой киндл матери, и с нового года читаю только бумагу.
Что прочитал: Террор, Тим Талер или Проданный смех, Дети Арбата.

Бумажные книги — то есть те, которые стоят на полках, те, кто не попал в кучу выкинутых, раздаренных, оставленных. Таких полок три, и каждая — немой укор «магии уборки», где была отдельная глава про то, как выкидывать книги. Нужно сжать в кулак ностальгию, оставить надежду, сказать книге спасибо и выбросить, иначе они вас сожрут. Остались только те, где или ностальгия вцепилась ледяными зубами в плечо, или надежда (см. Улисс, заложенный черной ленточкой на 92 странице в 2016 году) будет жива до последней капли самоуважения.

Ну и вот их и читаю уже месяц.

Джеймс Крюс, Тим Талер или Проданный смех

В детстве читанная раз десять книжка, небольшая повесть, автор немец, события происходят в основном в Гамбурге.

В детстве я всё не мог понять, когда — очень уж все какое-то стильное. Вроде бы они и не тянет на «начало века» — нет лошадей, ездят на такси, говорят по телефону, летают на самолетах — и в то же время все как-то старомодно одеты, скачки, какие-то жулики, нищие точильщики ножей.

В детстве у меня в голове XX век проходил примерно так: сначала были кэбы и извозчики, потом комиссары в пыльных шлемах, потом война, потом условная современность (все ходят не пойми в чем, если СССР — пионеры в шортах, если заграница — в джинсах). Про современность настоящую книжек не существовало, приходилось как-то додумывать самому.

А тут как-то очень круто все выглядят! Только посмотрите: «...короткие серые штаны, курточка в красную и чёрную полоску, белоснежная шёлковая рубашка, галстук в красную шотландскую клетку, такие же носки и коричневые замшевые полуботинки на толстой подмётке». Это вообще когда?

У меня не было какого-то готового сеттинга, куда это можно было бы встроить. Еще и с Германией не вязалось никак — да и никакого образа Германии не было в голове.

Уже потом я узнал, что это Веймарская республика, самое начало 30-х — та самая растерзанная Версальским договором страна, где немцы под гнетом репараций, кризисов и инфляции тихо отсиделись в моем выдуманном историческом времени до самых фашистов, никак себя не проявляя.

Главного героя, мальчика Тима, угнетает злая мачеха и сводный брат, а отца раздавило на стройке доской. Нищета, тим хорошо учится, но не может учить уроки — дома его обижает сводный брат, пачкает тетрадки и отбирает карандаши. Он ходит на скачки, на которые ходил вместе с отцом, и это единственная отдушина в его грустной жизни. Тим уже редко смеется, а ведь он смеялся так здорово и заразительно, что даже мачеха иногда смягчалась и не била его по щекам.

И вот на скачках он встречает странного господина в клетчатом. Сейчас-то я бы его сразу узнал — немец, странный господин, клетчатый костюм — пфф, ну очевидно же.

Тим продает ему свой смех и получает взамен контракт, где написано, что теперь он будет выигрывать любое пари.

Как это было круто в детстве! Любое желание — да я часов 200 «наиграл», представляя, что я бы загадал бы и какие пари бы заключил.

Но Тим простоват, поэтому все его крутые и успешные пари получаются случайно. Он богатеет на скачках, мачеха переезжает в центр города в вип-апартаменты, сводный брат покупает ботинки на толстой подметке и всем рассказывает, как он круто разбирается в скачках (тайком еще и курит).

Все больше Тим жалеет о том, что потерял — о своем смехе. Оказалось, что это ценность, да еще какая. Продав свой смех, он практически продал свою душу дь... Господину в клетчатом!

Сюжет раскручивается, Тим путешествует, после особенно удачного пари оказывается наследником г-на Треча (того самого господина в клетчатом), надевает костюм юного богача (короткие серые штаны, курточка в красную и черную полоску и т.д.), летает на самолетах, интригует, мошенничает с акциями (заодно объясняется, что такое акционерные общества — очень интересно), подает ошеломляющую бизнес идею, выводящую концерн Треча сразу в «голубой океан» — продавать маргарин с логотипом.

Меня в детстве это очень забавляло: оказывается, в этом его странном времени маргарин был без названий — его продают на вес, выковыривая из какой-то бочки. Учтите, что это я читал еще и под аккомпанемент рекламы маргарина Рама — до сих пор помню его вкус. Печенье мадлен в 90-х мазали рамой (и все бегали абсолютно голыми). Если не ошибаюсь, автор как раз Раму и имел в виду — ее же изобрели в Германии, и как раз в 30-е форсили как суперпродукт для всей семьи.

Не обошлось и без мистики. Две страницы в моей книжке были склеены — какой-то типографский брак. К происходящему на этих старницах позже несколько раз обращались в тексте, я обескураженно читал: «Что? Какая люстра? Там было про люстру?».

Потом я аккуратно разорвал страницы ножиком и увидел какую-то обескураживающую сцену: барон Треч в гостиничном номере читает заклинание:
Багаби лака бахабе,
Ламак кахи ахабабе,
Ламак, ламек бахляз,
Кабахаги забаляс…
Тим замечает огромного паука в хурустальной люстре, запускает в нее туфлей, люстра падает, и разъяренный барон («Всё бесполезно. С простаком не сладишь!») убегает.

Что это было, я не понимал еще лет 10, наверное, как и кто такие Астарот, Бегемот и еще куча каких-то бароновских штучек. Как и Тим, впрочем.

Немного про автора — это что узнал уже сейчас. Книжку Крюса перевели в СССР, очень любили, в 70-м году даже был телеспектакль по ней, и вообще автор был «друг советских детей». Только вот один нюанс — служил в Люфтваффе. Ну с кем не бывает, в самом деле.

Простите за автоцитату из твиттера:
«С удивлением узнал, что Джеймс Крюс, автор зачитанной до дыр в детстве книжки «Тим Талер или Проданный смех«, служил в Люфтваффе. Что дальше? Туве Янссон лесбиянка? Астрид Линдгрен бросила ребенка в детдоме?»

Детские писатели страшные люди!

И последнее — одну фразу из книжки я запомнил после первого прочтения и не забывал уже никогда. Тим вспоминает отца:

— Когда я был ещё маленьким, барон, мой отец сказал мне однажды: «Не верь в сказки про рабов и господ, малыш. Есть люди умные и люди глупые — вот и всё; и презирай глупость, если она не добра!» Я тогда записал это в мою школьную тетрадку, потому и помню до сих пор.

Перетащу пост из инсты, если уже видели — простите.

Это из Несбит, и эти ребята пугали меня просто до ужаса.
В чем история: дети делают любительский театр, но у них нет зрителей - каникулы, они живут в пансионе с учительницей-француженкой. Они делают из вешалок, плечиков, пальто и шарфов фальшивых зрителей, болванов. Лица рисуют на картоне. Все счастливы, единственный зритель - учительница - в восторге.
Но есть еще волшебное кольцо, о котором забывают, и девочка необдуманно желает: «Ах, если бы у нас были настоящие зрители!»
И вечером они оживают.
Они не понимают, что с ними что-то не так. Они дамы и джентльмены, которые пришли в театр. Они смотрят спектакль. Они глухо аплодируют набитыми ватой перчатками. Они выходят из зала и невнятно, косноязычно, дырками в картоне обсуждают игру актеров. Они просят найти им гостиницу. Они требуют уважения и услуг. Они шутят и ухаживают за дамой.
Дети в панике - их нужно прятать, никто не должен их увидеть. После кошмарной ночи скитаний с болванами волшебство иссякает, и они рассыпаются на груду шарфов и вешалок.

Я даже не хочу развивать мысль, почему это так страшно, думайте в любую сторону - сиволизм, психология, социальная сатира, подростки/взрослые. Тут куда ни кинь - все плохо и страшно невероятно.