Сейчас отожгу

@politburo2

Замечательный археолог и специалист Анатолий Файферт о культурах юга Украины и России. Очень много интересных данных:

- ямники могли иметь смешанные стада, где впереди перед миграцией всегда запускали лошадей, которые еще из-за слабого позвоночника (не было необходимой мутации), не могли быть использованы, как средство передвижения, как мясо проще было растить и употреблять в пищу овец и коров, зато лошади зимой разгребали в поисках травы снег, чего не могли делать овцы, поэтому такое комбинированное решение позволяло перегонять овец зимой и кормить их в степи на выпасе;
- возможно, что характер выпаса стада заключался в том, чтобы животные могли самостоятельно защищаться от многочисленных хищников, для этого их держали в «полудиком» состоянии, позволяя строить отношения и иерархию через вожаков и заниматься самовыпасом, люди же следовали днем за стадом на повозках, а если было необходимо мясо, то ночью брали необходимое количество голов;
- ямники смогли каким-то образом от территории современной Болгарии до Алтая построить конфедерацию племен, что прослеживается в родственных генетических связях (3-4 поколения между ямниками и афанасьевцами) и отсутствие укрепленных жилищ на данных территориях, и что можно трактовать как полный контроль за проживающими племенами на данных территориях + единообразие погребального обряда и инвентаря (оружие и посуда) + идентичные технологии обработки камня и металла (прослеживается связь между всеми рудниками на территории Евразии);
- автор предполагает, что ямники одними из первых могли применить «политическое» решение для организации свободного перемещения и безопасного пространства в условиях дефицита территорий для выпаса скота - это интеграция элит различных племен в свою культуру на уровень равных и распространение для этого единого языка - который необходим для культурной коммуникации (все, кто отказывался - были убиты);
- демонстрирует реконструкции повозки ямников, у которых были поворотные механизмы для передней оси, что позволяло им спокойно маневрировать при передвижении;
- ямники вытеснели с территорий современной Кубани обратно в Закавказье представителей Майкопской культуры;
- ямники - европеоиды;
- на основе ямной культуры возникает целая группа новых археологических культур, связанных единой генетикой и схожестью атрибутов быта (оружие и посуда);

https://youtu.be/iLtf6pUVzRM?si=L9gw2yFO2YkBN48p

Был как-то в Новотитаровке - одни курганы ямные повсюду. Вот брат предполагает, что насыпали их сообща, когда кто-то умирал - ехали на повозках своих и везли землю, потому что ям поблизости нет, а кубатура большая, да и, как предполагает археолог Файферт на видео - если бы кто-то там постоянно в течении нескольких лет занимался насыпью грунта, то вблизи курганов бы можно было увидеть следы пребывания этих людей, как минимум, костровища - на которых каждый день в течении нескольких лет бы готовили пищу. А вот версия того, что рода - тысячи человек - везут каждый по корзине земли со своих пастбищ, чтобы отдать дань уважения. Чем знатнее умерший - тем больше человек съезжается.

Евгений Минченко, как всегда, очень глубоко копает. Развенчивает ордынцев и наследие Чингизхана. Говорит про синкретизм с исламом и исламизацию. Против ухода под Китай и китаизацию. Выступает последовательно за западный курс, где РФ - одна из западных стран. Высмеивает тех людей, которые выступают за войну с Западом на стороне и по примеру Ирана, но сами не стремятся на фронт. Рекомендую.

Часть 1

В отличие от многих современников, Токвиль не писал хронику событий Французской Революции. Он задался вопросом: почему Революция произошла именно во Франции, которая была не самой угнетенной страной Европы, и почему она приняла такие разрушительные формы?

Центральная идея Токвиля шокировала его современников: Революция не была полным разрывом с прошлым. Она завершила и увенчала процесс централизации, который веками проводила французская монархия.

Короли до 1789 года планомерно уничтожали все промежуточные властные структуры - аристократию, провинциальные штаты, городские вольности, цеховые корпорации. Всё управление замыкалось на королевский Совет и интендантов (чиновников на местах).

Якобинская диктатура с ее культом единого государства, уничтожением местного самоуправления и всевластием Комитета общественного спасения стала прямым продолжением административной машины, созданной Бурбонами. Революционеры лишь сменили вывеску, но использовали тот же механизм для подавления любой самостоятельности.

Вывод Токвиля был таков: «В 1789 году французы совершили величайшее усилие, какое когда-либо предпринимал какой-либо народ, чтобы перерезать свою судьбу надвое... Но я всегда искал и находил в тени нового общества много чувств, привычек, идей, унаследованных от старого порядка».

Почему революция вспыхнула не в Пруссии или России, где гнет был тяжелее, а во Франции, где крепостное право почти исчезло, а экономика росла? Токвиль формулирует знаменитый социологический закон:

«Не всегда бывает так, что положение вещей, ставшее невыносимым, вызывает революцию. Чаще всего случается, что народ, терпевший безропотно самые тяжкие законы, насильственно их опрокидывает, как только бремя становится легче».

Когда реформы начинаются, старые оковы ослабевают, но не исчезают. Оставшаяся часть гнета ощущается как вопиющая несправедливость именно потому, что рядом уже появились островки свободы (это отмечает и Эрик Хоффер).

Например, Людовик XVI пытался проводить реформы (Тюрго, Неккер). Это пробудило надежды и амбиции. Когда же реформы натолкнулись на сопротивление привилегированных сословий, разочарование оказалось взрывоопаснее прежней апатии (как эпоха «перестройки» СССР или либерализация между 1905-1917 годами РИ).

Токвиль видит главную причину деспотизма (как монархического, так и революционного) в разрушении социальных связей.

Монархия сознательно разъединяла классы. Дворянство лишили политической власти и административных функций, но оставили податные привилегии. Буржуазия, разбогатев, стремилась купить должности и покинуть «третье сословие». Крестьянство, став лично свободным, оказалось брошенным один на один с фискальным гнетом государства и сеньориальными поборами.

Французы перестали видеть друг в друге сограждан, объединенных общим делом (утрата доверия). Дворянин презирал буржуа, буржуа ненавидел дворянина, крестьянин ненавидел обоих, а все вместе ненавидели сборщиков налогов.

В итоге, когда старый порядок рухнул, общество не имело опыта солидарности и самоуправления. Атомизированная масса людей легко стала материалом для новой, еще более мощной централизации (как большевисткая диктатура или сворачивание ельцинских реформ в РФ).

Токвиль посвящает много страниц анализу положения французских крестьян, которое он считает уникальным. В отличие от Англии или Германии, французский крестьянин уже был собственником земли.

Став собственником, крестьянин с особой яростью воспринимал феодальные повинности (ценз, шампар, баналитеты), которые мешали ему распоряжаться своей землей. Сеньор уже не управлял, не защищал, но требовал выплат. Это выглядело как паразитирование.

Главный королевский налог - талья - почти не затрагивал дворянство и духовенство, всей тяжестью ложась на крестьян. Токвиль показывает, как крестьянин, разбогатев, спешил скрыть свой достаток, чтобы не платить больше. Этот «налоговый террор» воспитал ненависть к государству (фискальное давление/национализация убытков).

Токвиль - один из первых, кто показал огромную роль философов и писателей в подготовке революции (креативный класс).

Часть 2

Во Франции отсутствовала свобода собраний и парламентская жизнь. Дворянство и буржуазия не имели легального опыта практической политики. Поэтому место политиков заняли литераторы (Вольтер, Руссо, энциклопедисты).

Не имея дела с реальными сложностями управления, они создавали простые, симметричные, рациональные схемы идеального общества, основанные на «естественных правах». Токвиль называет это «литературной политикой».

Французы, воспитанные на абстрактных идеалах, взялись строить общество с чистого листа, игнорируя историю, традиции и сложность человеческой природы. Это привело к революционному утопизму и террору ради «общего блага» (с целью вашей безопасности - …).

Это один из самых оригинальных тезисов Токвиля. Он утверждает, что Революция совершила роковую ошибку, объявив войну не только Церкви как институту, но и религии как таковой.

Христианство, по Токвилю, проповедует равенство душ перед Богом. В этом смысле оно является союзником демократии.

Вместо того чтобы отделить Церковь от государства, революционеры попытались создать гражданские культы. Это раскололо нацию, бросило верующих в лагерь контрреволюции и лишило новое общество морального фундамента, заменив веру в Бога верой в абстрактный Разум.

Токвиль объясняет, почему свобода, провозглашенная в 1789 году, так быстро сменилась наполеоновской диктатурой: свобода трудна, требует усилий и личной ответственности. Равенство же дает чувство защищенности и легко «продается» в обмен на сильную власть, которая гарантирует, что никто не будет выше другого. Французы предпочли равенство в рабстве неравенству в свободе.

Старый порядок приучил французов к опеке государства. Они не представляли жизни без всемогущего центра, который всем руководит. Инстинктивно они воссоздали его в форме Комитета общественного спасения и Империи.

Труды Токвиля - не просто история. Это предупреждение о том, что бюрократическая централизация и социальная раздробленность - это бомба замедленного действия. Как аристократ и либерал, он искал путь к свободе. Его идеалом было сильное местное самоуправление и живое гражданское общество, которое он видел в Америке. Революция же, по его мнению, расчистила путь не столько для свободы, сколько для новой, более совершенной формы государственного всевластия.

Самое главное, что Токвиль подчеркнул, и что можно и нужно использовать как памятку это:

1. Тирания большинства: главную опасность демократии, где давление общественного мнения может быть страшнее любого короля (особенно в эпоху цифровых технологий и медиа пропаганды, когда мнение большинства легко поддается коррекции в нужном для власти направлении).

2. Мягкий деспотизм: новый тип власти, который не казнит, а опекает, «распростирая над обществом сеть мелочной, всепроникающей опеки», превращая граждан в безвольных детей (с целью вашей безопасности - вы …).

3. Роль гражданских ассоциаций: он первым показал, что ключ к свободе - в «искусстве объединяться», в привычке граждан решать свои проблемы сообща, без оглядки на государство (горизонтальные связи различной формации: кооперативы, кланы, диаспоры, религиозные общины, профсоюзы).

4. Неизбежность демократии: он считал ее «промыслом божьим», но не фатальным благом, а зыбким равновесием между свободой и равенством, где тяга к равенству часто убивает свободу (свобода не равно уравниловка, равенство стартовых возможностей не равно равенство возможностей каждого члена общества).

Именно поэтому Токвиль и говорит о том, что для возможности снизу заменить центры силы, которые в Европе играли феодалы и аристократия в целом, необходимо иметь возможность создавать объединения любой формации - горизонтальные связи. Атомизированность общества - идеальный вариант для деспотии, именно поэтому рушатся социальные связи, скрытые от контроля со стороны центральной власти (блокировки нежелательных социальных сетей). Люди в отдельности - бесправны и бессильны. Как только люди объединяются в горизонтальные сети - они становятся человеческим ресурсом (концентрация людей вокруг идеи и цели), который способен оказывать давление на верха. Поэтому так важно перед тем, как сменятся поколения - выработать в нем способность к диалогу, к синергии общих капиталов и компетенций для достижения общих целей.

Часть 1

Разрушение демократии

Демократия по Токвилю функционирует при условии, что граждане признают правила игры легитимными для всех участников. Это согласие не зафиксировано в конституции - оно представляет собой неписаный общественный договор. Пока стороны политического конфликта конкурируют за свои интересы внутри правил, система работает. Когда одна из сторон объявляет правила инструментом угнетения и отзывает свое согласие на них, институты утрачивают функциональность.

США на протяжении большей части своей истории удерживали этот консенсус. Конфликты между религиозными и светскими группами, между левыми и правыми решались через выборы, суды и законодательные процедуры. Правила признавались нейтральной территорией. К 2025 году этот консенсус разрушен с двух сторон. Важно понять механику этого разрушения: как woke-идеология первой вышла за рамки правил и почему ответная мобилизация христианского лагеря стала симметричной.

Под woke-идеологией в данном анализе понимается система взглядов со следующими признаками:

- классификация людей по групповой идентичности (раса, гендер, сексуальная ориентация - вместо оценки индивидуальных качеств);

- концепция структурного угнетения, объясняющая неравенство результатов исключительно дискриминацией, встроенной в институты;

- регулирование речи и публичного пространства через механизмы социального осуждения, деплатформинга и административного давления;

- примат равенства результатов над равенством возможностей и процедурной справедливостью;

Эти принципы в период 2014-2023 годов оформились в квазиинституциональную систему через HR-политики корпораций, тренинги разнообразия, университетские кодексы поведения и модерацию контента на платформах.

Токвиль считал свободные объединения граждан фундаментом демократии: они учат сотрудничеству, формируют навыки самоуправления и противостоят атомизации. Однако его модель предполагала два условия 1) ассоциации борются за свои интересы в рамках общих правил и 2) признают легитимность других объединений. Woke-группы устроены иначе. Их конституирующий признак - не общий интерес, а статус жертвы структурного угнетения. Это имеет три следствия:

- легитимность группы прямо пропорциональна заявленной степени угнетения, что создает конкуренцию не за результат в рамках правил, а за статус наибольшей жертвы;

- правила игры - законы, процедуры, свобода слова, презумпция невиновности - объявляются инструментами угнетателя, они характеризуются как ненейтральные, созданные для сохранения власти доминирующих групп, а соблюдение этих правил приравнивается к воспроизведению угнетения;

- поскольку правила объявлены нелегитимными, их необходимо менять, а не соблюдать, процедурная справедливость уступает справедливости результата;

Нормальный демократический конфликт устроен иначе: стороны выдвигают программы, проводится голосование, победитель реализует свою повестку, проигравший признает поражение и готовится к следующим выборам. Правила остаются неизменными. В woke-модели правила характеризуются как продукт доминирующей группы, а сам факт голосования по определенным вопросам - как оскорбительный для угнетенной группы. Компромисс в такой рамке невозможен, поскольку компромисс требует признания легитимности правил, а правила и являются предметом спора.

Woke-стратегия последовательно отменяет правила:

- свобода слова защищает высказывания, характеризуемые как язык вражды - следовательно, свобода слова должна быть ограничена;

- презумпция невиновности позволяет обвиняемым уходить от ответственности - следовательно, необходимо исходить из доверия к заявлениям жертвы без дополнительных доказательств;

- демократическое большинство принимает решения, характеризуемые как неправильные, - следовательно, необходимы надзорные институты, неподотчетные избирателям;

Часть 2

Токвиль на материале последствий Французской революции зафиксировал закономерность: когда конфликт переходит в плоскость противостояния мировоззрений, демократические процедуры перестают работать, парламент становится полем борьбы на уничтожение, а выборы - формой гражданского конфликта. Woke-идеология воспроизводит эту модель: конфликт переводится из политического в морально-экзистенциальный, оппонент характеризуется не как политический противник, а как носитель неприемлемой позиции, подлежащей исправлению или исключению.

С 2015 по 2024 год альтернативные стратегии противостояния woke-экспансии показали низкую эффективность. Либертарианский аргумент о свободе слова опирался на институты - суды, Первую поправку, - которые сами подверглись идеологическому давлению. Университеты и корпорации вводили ограничения, формально не противоречащие Конституции, но фактически сужающие допустимый дискурс. Центристский призыв к диалогу не дал результата, так как woke-сторона рассматривала диалог как форму капитуляции: компромисс означал принятие базовых предпосылок woke-системы. Политическое сопротивление республиканцев старого типа - Маккейн, Ромни - не мобилизовало избирателей, поскольку апеллировало к фискальным и регуляторным вопросам, а не к ценностному конфликту, ставшему центральным.

Республиканцы-христиане оказались в положении, когда их убеждения были маркированы как дискриминационные. От них требовали не проиграть выборы, а признать свою позицию морально неприемлемой и пройти перевоспитание. Оставалось три стратегии:

- согласиться на перевоспитание - политическая капитуляция;

- продолжать борьбу в старых светских рамках - неэффективно, поскольку защищающие свободу слова институты уже были захвачены или нейтрализованы;

- применить симметричное оружие - мобилизовать свою идентичность так же, как woke мобилизовала свою;

Трамп и его движение реализовали третий вариант. Их механика симметрична woke по всем ключевым параметрам.

Woke использует статус жертвы для морального авторитета - христиане используют статус гонимых верующих.

Woke объявляет свою систему ценностей единственно моральной - христиане объявляют свою веру единственным источником истины.

Woke действует через захват культурных институтов - христиане действуют через захват судов и исполнительной власти.

Woke отрицает нейтральность правил - христиане перестают воздерживаться от прямого влияния религиозных убеждений на политические решения.

Отсюда же и «сионистское христианство», которое описывает альянс между евангелическим протестантизмом и произраильской внешней политикой (совпадение стратегических и электоральных интересов) . Он характеризуется поддержкой права Израиля на самооборону и расширение поселений - включая признание Иерусалима столицей и Голанских высот, - а также теологической концепцией, связывающей процветание Америки с библейским благословением Израиля. Евангелисты составляют около 25 процентов электората США и были мобилизованы как единый блок.

Хронология подтверждает, что это ответная мера. Политизация евангелизма в его современной форме - не проект Буша-младшего с его «сострадательным консерватизмом» и удержанием религии в рамках риторики. Это продукт 2015-2024 годов, когда woke-культура завершила захват культурных институтов и начала принудительное переформатирование общества. Трамп не сделал США религиозными - он предоставил уже существующей религиозной части населения политическое представительство и инструменты для самообороны. Значительная часть евангелистов голосовала за Трампа не вопреки его личным качествам - три брака, отсутствие выраженного благочестия, - а именно потому, что он обещал защиту от woke-культуры. Их выбор определялся не религиозным авторитетом кандидата, а его функцией защитника.

Часть 3

Стратегия оказалась эффективной в разрушении монополии woke-идеологии на моральное суждение. Однако симметричный ответ, успешно ликвидировав монополию противника, не восстановил пространство нейтральных правил - он заменил одну монополию на другую. По состоянию на 2026 год зафиксированы следующие последствия.

Принадлежность к евангелическому протестантизму стала маркером партийной принадлежности, что привело к слиянию религиозной и политической идентичности и сократило пространство для внутрирелигиозного инакомыслия. Использование христианской риторики для легитимации конкретных политических решений создало прецедент, при котором оппозиция государству приравнивается к оппозиции вере. Консолидация религиозного лагеря вызвала симметричную консолидацию секулярного, что углубило раскол и затруднило функционирование общенациональных институтов.

Токвиль проводил различие между влиянием религии на нравы и влиянием религии на законы. Первое он считал необходимым для поддержания свободы, второе - фактором риска. Практика показала, что граница между этими двумя типами влияния оказалась неустойчивой. Религия, мобилизованная как политический инструмент, с высокой вероятностью не возвращается в сферу частной морали после достижения цели, а продолжает функционировать как инструмент власти.

Вместе с тем ситуация не является тупиком в смысле остановки или равновесия. Конфликт продолжается, и вопрос доминирования остается открытым. Обе стороны сохраняют институциональные ресурсы и мобилизационный потенциал, ни одна не признала поражение. Республиканцы удерживают политическую власть, однако культурные институты - университеты, медиа, корпоративные структуры - в значительной мере сохранили woke-ориентацию. Возник разрыв между политической властью и культурным влиянием. Для части правого лагеря это свидетельство того, что победа на выборах недостаточна и требуются более глубокие институциональные изменения.

Именно эта незавершенность порождает появление более радикальных доктрин. Термин «Темное просвещение» (Dark Enlightenment), или неореакционное движение (NRx), был введен Кертисом Ярвином под псевдонимом Менциус Молдбаг в 2007-2013 годах. Основные тезисы:

- демократия не поддается реформе и должна быть заменена;

- равенство является неработающей концепцией;

- оптимальной формой правления признается монархия или корпоративное государство с фиксированной иерархией;

- свобода слова и плюрализм характеризуются как механизмы, маскирующие деградацию институтов;

Актуализация этих идей именно сейчас объясняется тремя факторами:

- фрустрация от того, что политическая победа не привела к культурной;

- внутренняя логика эскалации - если оппонент не признает правила, а лишь временно отступил, то победы в рамках правил недостаточно, требуется демонтаж инфраструктуры его влияния, поэтому NRx предлагает именно это - отказ от демократической легитимности как таковой, а не только от woke-интерпретации правил - что является следующей ступенью после симметричного ответа Трампа (в ответ запускается движение «No Kings»);

- специфика момента 2026 года - Трамп не сможет переизбираться после второго срока, и спор о преемнике является одновременно спором о стратегии, где умеренное крыло выступает за возврат к докризисному консерватизму, радикальное считает, что остановка на достигнутом приведет к реваншу woke-институтов и проигрышу;

Использование христианства как политического противовеса woke-системе было рациональным стратегическим выбором при отсутствии альтернатив. Оно возникло не как проект теократии, а как реакция на то, что woke-культура первой вышла за рамки демократических правил и маркировала христианские убеждения как неприемлемые. Однако симметричный ответ не восстановил плюралистическое равновесие. Вопрос о том, останется ли христианская мобилизация основным идеологическим ресурсом правого лагеря или уступит место более радикальным неореакционным концепциям на следующих выборах - остается открытым.

Nvidia представляет новый чип, который позволит внедрять ИИ непосредственно в ноутбуки и персональные компьютеры — Reuters.

Генеральный директор Nvidia Дженсен Хуанг, заявил на конференции на Тайване, что чип RTX Spark PC является частью совместных усилий Nvidia и Microsoft, направленных на «переосмысление ПК» для эры искусственного интеллекта после трех лет сотрудничества между компаниями.

Этот чип, который, по мнению экспертов отрасли, кардинально изменит подход к взаимодействию с ИИ, предназначен для запуска агентов ИИ локально, а не исключительно на основе облачных вычислений.

@brieflyru
@rusbri

Это похоже на аристотелевское «политика» и платоновское «идеальное государство», ставшее мерилом и марксовского «коммунизма».

Часть 1

О будущем демократии

Мы привыкли думать о демократии как о процедуре. Выборы, конституция, разделение властей - всё это кажется технологией, которую можно разобрать, упаковать и отправить в любую точку мира. Однако история последних десятилетий показывает: демократия - не технология, а культурный артефакт. И сейчас, на наших глазах, она переживает третью, возможно, последнюю трансформацию: гражданин окончательно становится не субъектом власти, а объектом управления. Вот как это произошло.

Алексис де Токвиль, изучая американскую демократию 1830-х годов, заметил то, что позже упустят все разработчики демократических транзитов: институты работают только тогда, когда у граждан есть «привычки сердца». Самоуправление, доверие, готовность к горизонтальным договорам - это не прописывается в конституции. Это вырастает из опыта: протестантской общины, отсутствия феодального прошлого, наличия фронтира, где каждый мог стать хозяином своей земли. Когда американскую демократию пытаются экспортировать в Африку или на Ближний Восток, происходит когнитивный сбой. Форма - выборы, парламент, конституция - копируется с точностью до запятой, но дух отсутствует. Вместо самоуправления - патронаж, вместо доверия - клановая лояльность, вместо права - административный торг. Возникает симулякр. А симулякр, как мы знаем от Платона, хуже отсутствия: это тень, которую принимают за реальность.

Россия - классический случай. Формальные институты на месте, но матрица управления, по точному диагнозу политологов Пивоварова и Фурсова, остается вотчинной: власть здесь не функция, а собственность. Чиновник не служит, а «кормится». Привезти сюда демократию нельзя не из-за чьего-то злого умысла, а потому что «контекст» не тот.

Однако на самом Западе демократия тоже мутирует. И мутирует она в сторону, которую еще Платон описал в «Государстве». Только теперь это называется государством всеобщего благосостояния. Платон предлагал три вещи: отказ от частного в пользу общего для стражей, управление экспертами-философами, которые знают, что для вас благо, и политическую пассивность производителей - их дело работать и подчиняться. Современное технократическое государство в своей крайней форме воспроизводит эту логику почти дословно. «Мы, эксперты - экономисты, врачи, специалисты по разнообразию и инклюзивности, - знаем, как вам жить правильно. Вы отдайте налоги и соблюдайте нормы, а мы обеспечим вам безопасность, медицину и выплаты». Политическое участие здесь редуцируется до голосования раз в четыре года за тех же экспертов или до одобрения готовых решений. Это не античная демократия участия, где гражданин всем своим существом вовлечен в обсуждение общих дел. Это демократия зрителей. Гражданин превращается в платоновского производителя, чья главная добродетель - умеренность и лояльность. Его свобода - это свобода выбирать между брендами, а не между политическими альтернативами. Безопасность и комфорт в обмен на субъектность - сделка, которую многие готовы заключить.

Третий, самый радикальный виток - цифровая трансформация. Здесь диагноз окончателен: гражданин становится тем, кого можно назвать «цифровым рабом». И лучший художественный анализ этого процесса дал Дэйв Эггерс в романе «Сфера». У Эггерса лозунг корпорации, которая подчинила себе мир: «Тайна - это кража, уединение - это эгоизм». Полная прозрачность объявляется высшей добродетелью. Главная героиня Мэй добровольно отказывается от частной жизни в обмен на безопасность и одобрение - и перестает быть политическим субъектом. Ведь выбор, за которым всегда следят - это не выбор, а адаптация. Чтобы выбирать свободно, нужно пространство тайны, где тебя не оценивают. У Мэй больше нет тайны, а значит, нет и свободы. Она становится идеальным производителем контента и потребителем безопасности. Её жизнь прозрачна, предсказуема, комфортна - и абсолютно несвободна. Это фундаментальная политическая аксиома, которую Эггерс демонстрирует: без тайны - нет выбора, без выбора - нет гражданина.

Часть 2

Китайская система социального кредита - не художественный вымысел, а реальный промежуточный этап на этом пути. Гражданин оценивается не по участию в политике, а по поведению: лояльности, платежам, потреблению. Он - объект управления, а не субъект власти. Это не тоталитаризм страха, это тоталитаризм комфорта, и от этого он только опаснее. Как и в «Сфере», рабство здесь добровольно, потому что оно безопасно и социально одобряемо.

Итак, мы видим три параллельных процесса, которые сходятся в одной точке. Первый: экспорт демократии невозможен, потому что демократия - это контекст, а не универсальный прибор. Второй: на самом Западе демократия мутирует в технократическую опеку платоновского типа, где граждане - пассивные получатели благ. Третий: цифровая эпоха завершает этот процесс, превращая прозрачность в контроль, а контроль - в комфортное, добровольное рабство, описанное Эггерсом.

Центральный вопрос, который остаётся открытым: если демократия требует контекста, а контекст разрушается глобализацией и цифровизацией, то возможно ли возродить сообщество участия в эпоху «цифровизации»? Или выбор, который у нас остался - это выбор между типами платоновской опеки экспертов? Ответа пока нет. Но чётко сформулированный вопрос - это уже начало политического действия. Потому что в мире, где нас незаметно лишают субъектности, первый акт сопротивления - назвать вещи своими именами.

Последнее время на фоне событий все чаще слышу мнение о надвигающейся "революционной ситуации". Друзья, революция – это резкий скачок от одного уровня порядка к другому. Например кембрийская революция, когда мягкотелые живые организмы обрели скелет, или неолитическая, когда человек перешел от присваивания к производству. Или информационная – от бумаг к компьютерам и сетям.

Но в России назревает не революция, а крах. Революция – это порядок, основанный на общей системе идей. У нас же в идейном поле такая пестрота, что когда лопнет принудительная государственная скрепа, оставшееся целое превратится в газ. И объединить его сможет лишь другая принудительная скрепа.

Но даже если ничего и не крахнет, все равно я надеюсь, что уже достаточно людей поняли – жить в такой стране, где наверху сидят ни за что не отвечающие начальнички и в любой момент могут тебя обобрать или отправить на убой – не здорово. И надо что-то делать, чтобы жить лучше.

Поэтому лучше всего объединиться самим, не дожидаясь последнего часа – страны или своей жизни. Без нашего объединения ничего хорошего с нами никогда не случится – независимо от войны и ее итогов. Объединяться вообще весело, на самом деле. В большой компании легче найти и помощь, и нужный совет. Просто все последние 30 лет русских пытались объединить на каком-нибудь пафосном и натужном "-изме". И раз за разом неудачно, потому что объединять надо только по принципу дружбы. И не под какое-то "великое реальное дело", а просто так. Без попыток напряжения и сверхусилия, которые только демотивируют. Единственно, для новых присоединяющихся нужен письменный список базовых принципов, чтобы не было недопонимания:

1. Неагрессия к своим.
(я прошел через три крупных попытки организации с нуля, и десяток мелких, и каждый раз всё разваливали внутренние конфликты – их надо просто запретить. Никакой агрессии к своим, никаких нападок, поучений, оскорблений. Читайте Конрада Лоренца).

2. Свобода каждого до границ чужой свободы
(бесполезно искать только своих единомышленников – никогда не наберется более-менее значимая масса. Нам нужно гражданское единство нации. Главная скрепа – паспорт. Еще желателен порядок в голове. Больше ничего для единства не требуется).

3. Народовластие не обсуждается.
(Вертикаль и единоначалие у нас уже есть – РФ – и работает это плохо. Мы строим горизонтальную сеть, основа которой – договор друг с другом. Тем, кто убежден, что это неправильно, не стоит тратить свое и наше время).

Если вы согласны с этим - жмите ссылки и кнопки. Мы составляем просто список контактов хороших людей. На всякий случай, ну и вообще - потому что пора уже.

@daorus_entrance

Тени Руси по сути приходит к тому, что писал Цицерон в своих рассуждениях о власти: народ - это не скопление людей, а объединение, основанное на двух скрепах - согласии в праве (iuris consensus) и общности пользы (utilitatis communione).

Но Цицерон интересен ещё и тем, что приходит к умозаключению: если консенсуса и общих интересов нет, и они подавлены тираном или олигархией, то и народа нет.