На видео рекламная кампания Zara Kids, проект MOVE 01, сделанный с хореографом Джиллиан Гарсией в сотрудничестве со School of American Ballet. Сама кампания описывает себя как «базовые вещи, показанные через движение» и подчеркивает, что она «основана на классической дисциплине балета».

Когда крупный бренд выбирает не просто красивую съемку, а именно хореографию и балет как центр кампании, он выбирает вместе с ними целый набор ассоциаций: высокую культуру, дисциплину, собранность, красоту, чистоту линии и почти безупречный порядок тела. Балет здесь работает не только как эстетика, но и как культурный знак — способ сделать даже базовую детскую одежду визуально “выше”, чище и убедительнее.

Интересно было бы посмотреть что-то андерграунда под современную хореографию, не правда ли?

В танце сильнее всего действует не соло, а тот момент, когда на сцене много людей начинают двигаться как одно целое.

Унисон завораживает не только своей красотой — в нем всегда чувствуется что-то большее: порядок, общая воля, чувство связи между людьми. Поэтому хороший коллектив порой трогает глубже, чем сольный номер (но есть исключения).

Критики, писавшие о Body and Soul Кристал Пайт, отмечают, как в ее постановках большие группы танцоров все время балансируют между коллективным единством и уязвимостью индивидуализма.

Интересно, что это подтверждают не только хореографы, но и исследования: синхронные движения усиливают эстетическое удовольствие зрителя. А в зале у зрителей может даже возникать «синхрониазция» — особое чувство совместного внимания и вовлечения.

Соло восхищает, а унисон — дает возможность сопричастия и вовлечения.

Я все чаще думаю, что репетиция иногда интереснее готового спектакля. На сцене мы видим уже собранный результат, а в зале репетиций — сам процесс, где все еще можно заметить сомнение, поиск, ошибку, случайную находку. И именно там, мне кажется, танец особенно живой.

На репетиции у движения еще нет окончательной формы, зато есть правда. Танцовщик проверяет тело, хореограф уточняет интонацию, партнеры подстраиваются друг под друга, и вдруг становится видно, как вообще рождается мысль — трансформируется в форму.

В готовом показе все это обычно скрыто. И, возможно, поэтому я так люблю смотреть именно на процесс: в нем меньше позы и больше человеческого. Там танец еще не притворяется легким — он только учится таким казаться.

В танце очень важно уметь держать корпус и "слышать" партнера. Именно в этой связке танцор начинает по-настоящему собираться: тело становится точнее, движение — чище, а сам человек — внимательнее к тому, что происходит вокруг и внутри.

Корпус здесь как центр "разговора". Если он слабый, танец быстро распадается. Если он собран, появляется опора, баланс, свобода, поддержках. А чувство партнера учит еще более важной вещи — не только контролировать себя, но и доверять другому.

И в этом, как мне кажется, очень много про развитие: танец перестает быть просто набором элементов и становится способом научиться взаимодействовать, слушать и отвечать.

Русский парадокс: страна Нуреева, Барышникова и Баланчина до сих пор косится на мальчика в танце. Как будто мужчина в балете — это легенда, но путь к ней «не мужской». Это как?

Это не про сцену, а про жизнь. Мальчик в танцевальном зале — чаще «не такой». В достаточно консервативной стране танец для мальчиков до сих пор как красный флаг: «девчачье», «почему не футбол?», «не мужик». Хотя сила ног, корпус как сталь, прыжки через голову, эстетика и философия тела — это куда круче многих «мужских» видов спорта.

Небольшие исследования подтверждают: россияне меньше других наций видят мальчиков в танце как некую норму. Но проблема скорее глобальная, чем точечная.

В современной хореографии, как мне кажется, дышится чуть свободнее. Там меньше давления на то, каким «должен» быть мужчина, и больше внимания к тому, что тело вообще может сказать. Но перекос в сторону прекрасного пола очевиден и неоспорим.

Уверен, почти у каждого артиста есть свой ритуал перед выходом на сцену — почти незаметный со стороны, но очень личный. Этому не учат сознательно: такие вещи часто передаются от педагога к ученику, от поколения к поколению. И в этом есть что-то очень красивое — тихая, почти невидимая традиция, которая помогает собраться перед самым важным моментом.

Когда каждый выход на сцену требует полной сосредоточенности, особенно хочется опереться хотя бы на что-то знакомое: на жест, порядок действий, привычный знак, который будто обещает, что все сложится.

В кадре: Misty Copeland.

Исторические сцены и театры — это не просто красивые стены и легендарные залы. Уверен, что для любого артиста выйти на такую площадку значит прикоснуться к большому искусству, где до него уже на эту самую сцену выходили великие и рождались важные истории.

В кадре: Marzia Memoli.

Я вообще довольно скептически отношусь к танцевальным конкурсам. Не потому, что в них совсем нет смысла, а потому, что слишком часто они начинают жить не танцем, а иерархией, именами и ощущением дозволенности.

Последняя история вокруг Frame Up показательна: в публичное обсуждение вышел не разговор о хореографии, не о музыкальности и не о сценическом решении, а комментарии жюри о телах танцовщиц.

Мне кажется, здесь проходит очень простая граница.
Быть требовательным к танцору — нормально.
Быть жестким к материалу — нормально.
Разбирать номер, форму, точность, вкус, драматургию — нормально.

Но переход на личности, публичная оценка чужого телосложения и ощущение, что тебе это можно просто потому, что ты сидишь в жюри, — это уже не про профессионализм. Это про власть без меры.

Мы все разные.
У всех разные тела, разная фактура. Танец должен объединять людей вокруг движения, а не производить инфоповоды, после которых танцовщицы и танцоры чувствуют себя неуютно, небезопасно и как будто обязаны оправдываться за сам факт своего существования в собственном теле.

Если конкурс забывает об этой границе, то проблема уже не в участниках, а самом сообществе, которое такой конкурс вокруг себя создает.

Тягу к танцу вообще трудно объяснить человеку, который ее никогда не чувствовал.

Почему кто-то однажды остается в этом искусстве на годы? Почему снова и снова возвращается к классу, к сцене, к репетиции, к телу, которое устает, болит, не слушается, но так или иначе идет к движению?

В танце есть что-то, что не очень поддается словам, но слишком хорошо чувствуется изнутри.

Этот текст хочется посвятить всем, кто был к нему причастен. Тем, кто танцевал много или совсем немного. Тем, у кого получилось, и тем, у кого не получилось так, как хотелось. Тем, кто выходил на сцену, стоял у станка, ставил, учил, сомневался, бросал и возвращался.

В танце, мне кажется, не бывает совсем бесследных людей. Каждый, кто отдал ему часть себя, все равно что-то в нем оставил. И сам тоже ушел не прежним. Потому что танец всегда делает с человеком одну и ту же вещь: забирает часть жизни, сил, времени, надежд — и взамен оставляет себя.

Фото: B/olero, Ohad Naharin.