Помните, в апреле Институт языкознания имени Ахмета Байтурсынулы объявил республиканский конкурс, в рамках которого казахстанцам предложили подобрать казахские названия бытовых вещей?

Институт языкознания имени Байтурсынова таки ответил на наш запрос и рассказал о конкурсе.

жалюзи → күнқағар, күнперде, шапақ, айқара;
комод → қаршы;
пододеяльник → сейсен, көрпекап;
одеяло → жамшы;
раковина → шұңғылша, шұңғылтас;
грильница → тортаба;
контейнер → ассауыт;
домофон → үнді, үнқат, үнқатар, шақырауық;
кондиционер → ауалеп;
вытяжка → ауасорғы;
шлагбаум → жолтиек, жолтежек;
карниз → пердетаяк;
удлинитель → ұзарток.

Работы оценивали сотрудники института по балльной системе.

Причём критерии оказались довольно подробными. Комиссия смотрела, насколько слово естественно образовано средствами казахского языка, соответствует его лексике, грамматике и словообразованию, понятно ли его значение, насколько оно лаконично и удобно в повседневной речи. Отдельно учитывалось, сможет ли человек по самому названию понять основную функцию предмета и не выглядит ли слово искусственной конструкцией.

Некоторые участники на самом деле ничего принципиально нового не изобретали, а вытаскивали старые, диалектные и этнографические казахские слова и пытались дать им новую жизнь.

Например, для кресла предлагали слово «орынтақ». Институт объясняет, что в некоторых регионах, в частности в Павлодарской области, «тақ» встречается в диалектной речи в значении стула или сиденья.

Вариант «шапақ» для жалюзи тоже не является новым словом. Оно давно существует в казахском языке и обозначает красноватое сияние или зарево при восходе и закате. Участник фактически предложил расширить его значение и начать обозначать им ещё и жалюзи.

Для комода предложенное слово «қаршы» институт относит к исторической лексике. Раньше им называли предмет традиционного казахского быта, предназначенный в том числе для хранения одежды и подушек. То есть вместо конструирования нового слова автор попытался приспособить старое название предмета с похожей функцией.

А «сейсен», предложенный для пододеяльника, происходит из этнографической лексики: так называлась тканевая оболочка, которую надевали поверх одежды для защиты от загрязнения.

Будут ли внедрять эти слова? Институт несколько раз подчёркивает в ответе, что победа в конкурсе не делает слово официальным казахским термином. Конкурсные варианты рассматриваются как индивидуальные творческие и научно-лингвистические предложения участников. Они могут заинтересовать специалистов, пройти дополнительную экспертизу и стать материалом для дальнейших исследований, но автоматического утверждения не происходит.

Сам институт тоже не имеет полномочий единолично объявить эти слова официальными. Такие вопросы должны проходить отдельную терминологическую процедуру и в конечном счёте рассматриваться Республиканской терминологической комиссией при правительстве.

Институт отдельно объяснил, что по итогам конкурса не принималось решений о включении новых названий в орфографические, толковые или терминологические словари, электронные языковые базы, учебники и учебные пособия. Даже победившее слово должно ещё фактически доказать свою жизнеспособность.

В случае орфографического словаря будут смотреть, насколько устоялось написание слова и соответствует ли оно нормам. Для толкового словаря насколько стабильно его значение и как оно реально употребляется. Для терминологического насколько точно оно обозначает соответствующее понятие и вписывается в терминологическую систему конкретной отрасли.

Чтобы слово действительно вошло в язык, недостаточно решения конкурсной комиссии. Оно должно начать появляться в СМИ, книгах, научных работах, публицистике, официальных документах, учебных материалах и обычной повседневной коммуникации. Если люди начинают регулярно использовать новое название, понимают его одинаково и оно сохраняет устойчивое значение, тогда вероятность включения в словарь увеличивается.

При этом сами заимствованные слова не являются нежелательными для современного казахского языка. Институт пишет, что проникновение заимствований является естественным языковым процессом, характерным для всех языков. Поэтому конкурс не был кампанией по очищению казахского языка от иностранных слов и не предполагал, что каждое существующее заимствование обязательно нужно заменить казахским аналогом.

Наоборот, старое заимствование и новый казахский вариант вполне могут некоторое время существовать одновременно и конкурировать между собой. А дальше решать будет уже не конкурсная комиссия, а сама языковая практика.

Если новый казахский вариант окажется точнее, понятнее, удобнее и начнёт широко использоваться, со временем он действительно может вытеснить заимствованное слово.

Почему слабые автократы любят мажоритарный парламент, а сильные — пропорциональный?

В 1999 году пропрезидентские силы в Казахстане получили около 61,7% голосов и 80,6% мест в парламенте. Коммунисты, наоборот, набрали 17,7% голосов, но получили меньше 4% мандатов. Это почти идеальная иллюстрация того, зачем власти нужна мажоритарная система, которая позволяет превратить просто большинство голосов в почти полный контроль над парламентом. Но уже через восемь лет Казахстан практически полностью отказался от одномандатных округов и перешёл на пропорциональную систему. Почему власть добровольно отказалась от инструмента, который настолько хорошо работал в её пользу?

У политологов Эрика Чанга и Масааки Хигасидзимы есть довольно интересный ответ: потому что к тому моменту казахстанская власть стала достаточно сильной, чтобы этот инструмент ей больше не был нужен. Их статья «The Choice of Electoral Systems in Electoral Autocracies» вообще посвящена вопросу, почему авторитарные режимы выбирают разные избирательные системы. На первый взгляд ответ должен быть очевидным – автократу всегда выгоднее мажоритарная система. Если страна поделена на одномандатные округа, партия может получить условные 55-60% голосов, но забрать 70-80% мест.

Однако авторы предлагают смотреть не на то, какая система вообще выгоднее автократу, а на то, какую проблему он в данный момент пытается решить. У него, грубо говоря, есть два источника угрозы.

– Собственные элиты: чиновники, региональные начальники, влиятельные политики, люди из правящей коалиции, которые потенциально могут переметнуться, устроить заговор или поддержать другого претендента.

– Общество и массовая оппозиция. И мажоритарная с пропорциональной системами помогают бороться с этими угрозами по-разному.

Если у режима мало ресурсов, ему выгоднее мажоритарная система. Она создаёт дополнительные парламентские кресла, которые можно раздать элитам. Депутатский мандат в авторитарной системе это часто статус, влияние, доступ к ресурсам, защита бизнеса, иногда иммунитет и возможность встроиться в государственные патронажные сети. Если денег и должностей на всех не хватает, лояльность можно покупать местами в парламенте. Именно поэтому авторы буквально рассматривают лишние мандаты, которые создаёт мажоритарная система, как разновидность политической ренты.

Но у мажоритарки есть побочный эффект в виде возможности объединения оппозиции. Если от округа проходит один кандидат, двум или трём оппозиционерам невыгодно бороться друг с другом и отбирать голоса у самих себя. Возникает естественный стимул договориться и выставить одного человека против власти. И статистика показывает, что чем более мажоритарна система в электоральной автократии, тем выше вероятность появления предвыборной оппозиционной коалиции.

У пропорциональной системы логика обратная. Маленькой партии уже необязательно объединяться с другой маленькой партией. Если она сама может преодолеть барьер и получить несколько депутатов, зачем делиться местами, финансированием и лидерскими позициями? Вместо одной большой оппозиции режим может получить пять маленьких, которые ещё и конкурируют между собой. Кроме того, пропорциональная система втягивает потенциальных противников власти в официальную политику. Если у небольшой партии есть реальный шанс получить хотя бы несколько мест, её лидерам выгоднее участвовать в выборах, чем уходить в полностью внесистемную борьбу.

Казахстан после распада СССР страна сначала сохранил одномандатную систему. В 1999 году появилась смешанная модель: 67 депутатов избирались по округам и ещё 10 по партийным спискам. В 2007 году Назарбаев провёл уже полноценный переход к пропорциональной системе. Авторы связывают этот разворот прежде всего с нефтяным бумом.

По их данным, стоимость добываемых нефти и газа на душу населения в Казахстане выросла с примерно $207 в 1998 году до почти $3 тысяч в 2008-м – примерно в 14 раз. Эти деньги резко расширили возможности государства. Социальные расходы выросли примерно с $199 на человека в 2001 году до $505 в 2007-м, повышались зарплаты бюджетников и пенсии, расширялись социальные программы. Перед выборами 2007 года реальные зарплаты выросли примерно на 30%. Параллельно росли расходы на силовой аппарат. То есть у власти появилось гораздо больше возможностей одновременно покупать лояльность, финансировать патронажные сети и усиливать принуждение.

Именно это, по версии авторов, изменило ценность мажоритарной системы для Назарбаева. Если раньше дополнительные депутатские места были важным ресурсом для удержания элит, то теперь элиты можно было удерживать другими способами – деньгами, должностями, контрактами и доступом к государственным ресурсам. Мажоритарная «премия» становилась менее необходимой.

Тем более что политическое положение власти и без неё становилось всё сильнее. В пропорциональной части выборов провластные силы получили около 61% голосов в 1999 году, 79% в 2004-м и уже 88% в 2007-м. Доля основной оппозиции за тот же период упала примерно с 17,7% до 4,5%. Авторы даже приводят интервью с казахстанскими чиновниками и оппозиционерами, которые считали, что к середине нулевых Назарбаев мог бы получить 60–70% даже при полностью честных выборах. Режим уже не нуждался в одномандатных округах, чтобы гарантировать себе парламентское большинство.

В 2004 году оппозиционные силы пытались координироваться и создавали общий избирательный блок. К выборам 2007 года единой коалиции уже не получилось. Пропорциональная система даёт меньше “бонусных” кресел, зато позволяет дробить оппозицию.

Для сравнения они подробно разбирают Кыргызстан Акаева, и там получается почти зеркальная история. У Кыргызстана не было сопоставимой нефтегазовой ренты. Кумтор был огромен для экономики, но доходов от золота всё равно не хватало, чтобы содержать политические сети на казахстанском уровне. Когда ресурсов становилось всё меньше, Акаеву понадобился другой способ удерживать региональные элиты и перед выборами 2005 года он вернулся от смешанной системы к чистой мажоритарной системе.

Та действительно помогала власти. На выборах 2000 года оппозиция получила почти половину голосов 49,1%, но всего 10,5% мест. Провластные партии и независимые кандидаты контролировали более 85% парламента. Депутатские мандаты можно было раздавать региональным элитам в обмен на лояльность. Но одновременно проявился второй эффект – оппозиция начала объединяться, явка снизилась, а доверие к выборам рухнуло. Перед Тюльпановой революцией возникло Народное движение Кыргызстана во главе с Курманбеком Бакиевым, объединившее девять оппозиционных партий, а затем начавшее координацию с другими объединениями. Мажоритарка помогла Акаеву получить парламент, но не помогла сохранить режим.

И судя по данным по 90 электоральным автократиям за 1949–2009 годы и обнаруживают устойчивую зависимость.

Чем больше у режима нефтегазовых доходов, тем более пропорциональную избирательную систему он склонен использовать.

Казахстан ухудшил результаты PISA по математике

OECD опубликовала результаты PISA-2025. Казахстан получил 420 баллов по естественным наукам, 385 по чтению и 414 по математике. Все три результата заметно ниже среднего по странам OECD — 482, 461 и 463 балла соответственно. В новом тесте на вычислительное решение задач Казахстан набрал 449 баллов при среднем OECD в 500.

По сравнению с PISA-2022 результаты изменились так:

естественные науки — 424 → 420 баллов (−4);

чтение — 386 → 385 (−1);

математика — 426 → 414 (−12).

У казахстанского образования есть одно классное достижение. Но как всегда с нюансом – результаты школьников сравнительно слабо зависят от социального положения семьи. По естественно-научной грамотности разрыв между наиболее благополучной и наименее благополучной четвертью учащихся составляет 41 балл. В среднем по ОЭСР 85. Разница более чем двукратная.

Социально-экономический статус семьи объясняет всего 4,6% различий в казахстанских результатах по естествознанию против 11,6% в среднем по ОЭСР. Речь здесь не только о доходе – учитываются образование родителей, их занятия и домашние ресурсы. Получается, весь этот семейный набор преимуществ у нас слабее связан с результатом теста. Однако средний балл Казахстана около 420 против 482 по ОЭСР, а почти половина школьников не достигает базового уровня естественно-научной грамотности. Высших уровней достигает около половины процента.

Алсо, для дополнительного ориентира в PISA-2022 у Казахстана разрыв по математике составлял 41 балл против 93 баллов в среднем по ОЭСР.

Есть и другая приятная цифра – около 18% школьников из наименее благополучной четверти семей входят в лучшую четверть по результатам внутри Казахстана. В ОЭСР таких в среднем около 12%. То есть ребёнок добивается сравнительно высокого результата вопреки неблагоприятному происхождению.

Для самого школьника это, конечно, достижение. Но всё же государству лучше не присваивать его слишком быстро. Ребёнок сумел обойти большинство сверстников в тех условиях, которые ему достались. Насколько хороши сами условия – отдельный вопрос.

Было бы удобно объяснить всё исключительно проблемами нынешней школы – как никак постоянные эксперименты над школотронами в виде СОРов и ИИ возможно дают о себе знать. Однако похожую конструкцию раньше обнаружили у взрослых. В 2017–2018 годах Казахстан участвовал в PIAAC – международном исследовании навыков людей от 16 до 65 лет. И там тоже оказалось, что различия сравнительно невелики, а общий уровень ниже среднего по ОЭСР.

Межквартильный разрыв по грамотности чтения составил 52 балла против 61 по ОЭСР. По математической грамотности – 48, самый маленький среди участников исследования. Здесь сравнивают границы нижней и верхней четвертей распределения, поэтому это не расстояние от самого слабого до самого сильного казахстанца. При этом высших уровней чтения достигал только один взрослый из пятидесяти, математической грамотности – около 1% против 11% по ОЭСР.

А между взрослыми с высшим образованием и теми, кто не получил полного среднего, в Казахстане было 22 балла по чтению и 19 по математической грамотности. По ОЭСР – 61 и 70 соответственно. Причём в ходе исследования выяснилась любопытная деталь – люди без полного среднего выступили лучше среднего результата аналогичной группы по ОЭСР, а выпускники вузов существенно хуже своей международной группы.

То есть тут вопрос не в неграмотном населении. Нижняя образовательная группа внезапно имеет достойную подготовку, а вот верхняя не показывает того отрыва, которого ждёшь после дополнительных лет учёбы, сессий и торжественного вручения диплома. Разница в количестве пройденных образовательных церемоний заметнее, чем хотелось бы, а в проверяемых навыках скромнее.

Школьники PISA и взрослые PIAAC совершенно разные люди, обследованные в разные годы. Это не слежка за обычным Айбеком от парты до РАБоты. Но два исследования дают повод говорить об общей проблеме – сравнительно небольшие внутренние разрывы сочетаются с нехваткой людей, уверенно справляющихся со сложными задачами.

Для экономики это куда существеннее красивого показателя равенства. Чтобы создавать сложные производства, проводить исследования или хотя бы проверять обоснованность очередной государственной программы, нужны люди, способные работать с противоречивой информацией, расчётами и доказательствами. Их нельзя заменить дополнительным тиражом дипломов. Как нельзя объявить кадровую проблему решённой потому, что будущий аналитик ненамного оторвался по навыкам от человека, который до старших классов вообще не доучился.

Небольшая зависимость результатов от происхождения – хорошее свойство системы. Но выдавать её за свидетельство высокого качества образования можно только после очень избирательного чтения отчёта. Что, конечно, при наших результатах по грамотности было бы особенно уместно.

Казахстану нужен рост навыков, при котором происхождение по-прежнему не становится приговором. Пока же мы рискуем отчитаться о равных возможностях на основании того, что даже преимущества помогают не слишком сильно.

Can’t have turd sandwich in Kazakhstan

В Казахстане продолжают искать общественные проблемы, которые можно решить за счёт рекламного рынка. Теперь Минздрав разработал предложения об ограничении рекламы фастфуда, сладких напитков и продуктов с высоким содержанием сахара, соли и жиров, направленной на детей. Под ограничения предлагают подвести телевидение, радио, социальные сети и наружную рекламу. Анализ регуляторного воздействия ещё готовится, но круг потенциальных пострадавших уже обозначили. 

Пока речь о предложениях, поэтому хоронить всю рекламу еды преждевременно. Но очень хочется посмотреть, как чиновники определят рекламу, направленную на детей. Если критерием станет сама возможность того, что рекламу увидит ребёнок, под детский режим придётся переводить практически всё публичное пространство. У билборда нет кнопки детского режима.

Вообще, между желанием ребёнка и регулярным появлением газировки у него дома обычно находится взрослый человек. Он покупает продукты, даёт деньги, заказывает доставку и определяет семейные привычки – детский труд у нас пока не разрешен. Реклама способна повлиять на желание. Но родительство в том числе предполагает способность пережить тот ужасный момент, когда ребёнок чего-то хочет, а ты ему отказываешь. Для этого пока не обязательно привлекать монополиста на насилие.

Мне совершенно непонятна идея, согласно которой вся окружающая среда должна предварительно пройти государственную стерилизацию, чтобы родителям было проще воспитывать детей. В такой конструкции инфантильным оказывается прежде всего взрослый, который требует, чтобы государство заранее устранило поводы для его собственного решения. Разумеется это мировая практика применять самые безумно-репрессивные регуляции под соусом защиты детей, но еда то тут причем?

У государства достаточно прямых обязанностей в этой сфере: безопасность продуктов, достоверная информация о составе, нормальное питание в школах. Само по себе влияние рекламы ещё не отвечает на вопрос, насколько широким должно быть ограничение и кто заплатит за очередной эксперимент по воспитанию граждан.

Алкоголь и табак уже находятся под рекламными запретами. Рекламу букмекеров существенно ограничили, оставив отдельные исключения, в том числе связанные со спортом. Теперь очередь дошла до массовых продуктов питания и напитков. У каждой инициативы собственное благородное обоснование и как это повлияет на медиа вопрос риторический. 

Чтобы понять масштаб интереса Минздрава к этому рынку, достаточно посмотреть мониторинг K-Research за июль. Coca-Cola, Fuse Tea, Pepsi и Salam Premium Cola вместе набрали больше миллиона секунд телевизионной рекламы – около 288 часов. Это 38,5% суммарного рекламного времени десяти ведущих марок. Именно первой десятки, а не всего телевидения и тем более не всех рекламных денег. 

В наружной рекламе прохладительные напитки за второй квартал занимали третье место среди товарных категорий по суммарной площади – 9,8 тысячи квадратных метров. В июльскую десятку рекламодателей по количеству сообщений входили Coca-Cola Almaty Bottlers, RG Brands и KFC.

Разумеется, весь этот объём нельзя записывать в будущие потери. Мы ещё не знаем критериев по составу продуктов, правил определения детской аудитории и исключений. У производителей есть разные товары, часть бюджетов может перейти на другую продукцию или в разрешённые форматы. Будет реклама “Салам колы зеро” – те же яйца только сбоку.

Я не знаю, существует ли у всего этого единый замысел по зачистке рекламного рынка. Вполне допускаю, что каждое ведомство просто спасает население в пределах своей компетенции, а совокупные последствия никого особенно не интересуют. 

Родители при этом никуда не исчезнут. Покупать продукты и решать, что ребёнок ест каждый день, всё равно придётся им. И ждёт нас тёмный киберпанк с узкими улицами, заполненными социальной рекламой и очередной каспи-жума с ириной кайратовной.

Что там по IQ?

Новые результаты PISA дают нам возможность рассчитать этот показатель.

Для Казахстана — 88,59 балла. Мы взяли модель из исследования Леонардо Парры и Эмиля Киркегора и обновили в ней результаты PISA.

• Эстония — 101,07.
• Украина, 17 из 27 регионов — 92,14.
• Монголия — 89,67.
• Казахстан — 88,59.
• Кыргызстан — 77,25.
• Таджикистан (Душанбе) — 82,83