Думный срок

Елисейский дворец пересказал журналистам Le Figaro то, что услышал от Стива Уиткоффа и Джареда Кушнера: русские будут готовы к переговорам после выборов в Государственную думу. Французам порекомендовано готовиться к «новому началу переговоров», и оборот хорош сам по себе, потому что новых начал за четыре года накопилось примерно столько же, сколько красных линий.

Выборы состоялись 18, 19 и 20 сентября. «Единая Россия» получила конституционное большинство, о чём было известно до, во время и, подозреваю, задолго до печати бюллетеней. На дворе конец сентября: Лавров ещё в начале месяца публично оставил французскую версию «на совести Елисейского дворца», а посланники Трампа тем временем встречаются с украинцами на полях Генассамблеи и снова готовятся начать сначала.

И вот это уже не дипломатия, а диагноз. Уиткофф риелтор, Кушнер зять, оба люди сделки, и им нужна дата в календаре, после которой контрагент освободится. Дату им любезно назвали, и они её записали, потому что в Кремле им врут ровно теми словами, которые они готовы услышать. Взрослые люди с допуском к секретным материалам всерьёз объясняют союзникам, что война идёт до сентября, потому что у Путина электоральный цикл. В системе, где представительный орган не решает ни хуя, ссылка на выборы — это самое учтивое из возможных «отвали», и великие переговорщики принимают его за дорожную карту.

Календарь между тем бесконечен. После думских будут муниципальные, потом отопительный сезон, потом посевная, потом президентские тридцатого года, и всякий раз мир наступит непременно после ближайшей даты, до которой надо ещё немножко пострелять. Это не наивность и не некомпетентность: это работа на стороне заказчика, в которую американскую администрацию впрягли без уступок и даже без чаевых.

Политология в крупном размере

Перовский суд отправил в СИЗО Александра Кынева: сбыт наркотиков в крупном размере, до двадцати лет. Вину не признал. Moscow Times подмечает занятную последовательность событий: вещества обнаружились вскоре после того, как политолог объяснил публике, что рекордный результат «Единой России» выйдет этой самой России боком.

Человек четверть века объяснял стране разницу между методом Империали и методом Д'Ондта, разбирал по районам явку и переписанные протоколы, и вдруг, на шестом десятке, обернулся крупнооптовым наркобарыгой. Александр, считать надо было потише.

Но интересна тут не наглость, наглость давно в порядке вещей. Интересна экономия. Когда меня судили по 282-й, следователю приходилось мой пост хотя бы прочесть: назначить лингвистическую экспертизу, найти в тексте «признаки возбуждения», составить бумагу, в которой моя мысль хоть как-то пересказана. Унизительная, дурацкая, но всё-таки работа с содержанием. Двести двадцать восьмая не требует читать вообще ничего. Ни строчки. Специалист по региональным выборам и специалист по чему угодно другому попадают в неё абсолютно одинаково, потому что предмет дела не в голове фигуранта, а в кармане куртки.

Политическая статья производит мученика, наркотическая — производит барыгу. И вот тут главный фокус: подбросив пакетик, система сообщает, что ей больше не нужно ваше молчание. Ей нужно, чтобы вас было стыдно защищать.

Семь лет назад, когда пакетик нашли у Голунова, три газеты вышли с одинаковой первой полосой, и через пять дней его отпустили. Половина тех редакций сегодня работает из Риги, Берлина и Тбилиси.

Голоса в этой стране считают на глазок. Граммы — с точностью до десятой.

Дверь запирается изнутри

Борт Flydubai FZ1073, Дубай—Тель-Авив, выдал диспетчерам сначала 7700, потом 7500. Для тех, кто не проводит жизнь на flightradar: первый код означает «у нас беда», второй означает «нас захватывают». Между этими двумя сообщениями машина провалилась на 17.000 футов за две минуты и снова набрала высоту, что на приборном языке читается однозначно: за штурвал дрались. Сели в саудовском Табуке. На борту около 180 человек, примерно сотня из них израильтяне. Второй пилот, гражданин Омана, по израильской версии ударил ножом командира, а скрутили его экипаж с пассажирами, голыми руками. Хроника у Euronews, израильские подробности.

Четверть века вся мировая авиабезопасность строилась вокруг одной простой мысли: не пустить дурного человека в кабину. Нас разували, отбирали маникюрные ножницы и минералку, поставили бронированную дверь с кодовым замком. И замок работает безупречно, в том числе в тот прекрасный момент, когда дурной человек уже сидит в правом кресле. Тогда дверь перестаёт отделять кабину от салона и начинает отделять беду от помощи. Пассажиры Germanwings в марте 2015-го слушали, как командир восемь минут ломится в собственную кабину, пока Любиц вёл их в скалу.

Спасло в итоге ровно то, что не проходит никакой сертификации: люди, полезшие в кабину.

Насчёт мотива я бы не торопился. Израиль говорит «теракт», Flydubai аккуратно сообщает, что причины подлежат расследованию, в сетях уже гуляет версия личной неприязни. По моему давнему медицинскому опыту, самые чудовищные вещи, которые творили пилоты за последние тридцать лет, чаще оказывались диагнозом, чем идеологией. Но когда в салоне сто израильтян и точка назначения Бен-Гурион, начинать полагается с версии теракта, а историю болезни читать вторым номером. Это не паранойя, это арифметика.

Самое же поразительное в этом сюжете вообще не нож. Самое поразительное слово тут — Табук. Саудовская полоса принимает аварийный борт с сотней израильтян, Flydubai спокойно гонит туда пустой самолёт за пассажирами, и никто не устраивает из этого спектакля. Пятнадцать лет назад такой сценарий сочли бы завязкой плохого триллера.

Нормализация отношений проверяется не подписями и не рукопожатиями под фотовспышки, а тем, чья полоса примет тебя с кодом 7500 на транспондере.

Индексация мыслепреступления

Правительство внесло в Думу пакет поправок в КоАП: двадцать девять статей, штрафы в среднем вдвое, мотивировка в пояснительной записке — действующие суммы «не отвечают экономической ситуации» и не мотивируют граждан соблюдать закон. Инфляцию, стало быть, в Белом доме официально признали, но строго в той её части, где платим мы.

Вдвое — это про курение в подъезде, распитие на лавочке и мелкое хулиганство, по которым в стране выписывается до миллиона протоколов в год. Самое интересное, как обычно, спрятано в середине списка. Статья 20.29, производство и распространение экстремистских материалов, дорожает для физлица с нынешних 1–3 тысяч до 50–100 тысяч рублей. Рост в тридцать три раза. Это уже не индексация, это переоценка товара, причём товар — ваш репост.

В 2012 году я распространял картину Савко из цикла «Путешествие Микки Мауса по истории искусства», которую Калужский облсуд признал экстремистской. Тариф за такое удовольствие был тогда три тысячи рублей с конфискацией компьютера, и уже это выглядело дичью.

Теперь о главном. Сто тысяч — санкция уголовного калибра, а взимается она в жанре, где нет ни следствия, ни прений, ни состязательности: мировой судья, двенадцать минут, постановление по делу об административном правонарушении, обжалование туда же, откуда оно вышло. Мне в октябре 2016-го за пост дали 500 тысяч по 282-й, снизили до 300, но перед этим был год следствия, экспертизы, защита и право на последнее слово. А тут сопоставимые деньги снимают с человека за картинку в ленте по процедуре, блядь, парковочного штрафа.

Денежная сторона тоже красива. По подсчётам «Ъ», пять самых народных статей дадут казне до 4,4 миллиарда в год, а в целом правительство рассчитывает на 5,2 миллиарда. Деньги эти появятся ровно в том случае, если граждане продолжат курить, выпивать, собираться без уведомления и постить что не велено. Бюджет свёрстан в расчёте на то, что мы не испугаемся.

Полдень, XXII век, по четвергам

Первого октября Okko выложил «Полдень», шесть серий по мотивам «Жука в муравейнике», дальше по одной каждый четверг, весь октябрь. Повесть напечатана в 1979 году, переведена на девятнадцать языков, и за без малого полвека её не тронул никто, хотя соседние вещи Стругацких разобрали по косточкам: Тарковский взял «Пикник», Сокуров «За миллиард лет», Герман четверть века мучил дона Румату, Бондарчук отправил в прокат Максима Каммерера. А «Жука» обходили стороной.

Я читал его школьником, кусками, и не понял примерно ничего, кроме того, что мне очень страшно и что боюсь я почему-то не того, кого ищут.

Первым делом на экране появляется честный дисклеймер: вдохновлялись, но сюжету не следуем. Спасибо и на том, потому что обычно врут ровно наоборот. Колокольников с Матвеевым затевают крепкую игру в кошки-мышки, и играют её в полную силу, с азартом людей, которым дали хороший материал.

Теперь о том, что меня печалит. В разборе Т-Ж указано на главное расхождение, и указано верно: Абалкина тут сделали по-настоящему опасным, он угрожает, бьёт, убивает, чего в повести нет и близко. У Стругацких подозреваемый неудобен, дик, обижен на весь белый свет, но не страшен ни секунды. Страшно было другое: как его ищут. Угрозу производила не кровь неизвестного происхождения, а контора, которая эту угрозу на всякий случай допустила.

Вот тут и начинается самое интересное. В семьдесят девятом про контору внутри прекрасного мира можно было только шептать, да и шептали скорее интонацией, полунамёком, зазором между благородным Экселенцем и тем, что он делает. Сериал этот шёпот слышит и переводит в прямую речь, и, пожалуй, иначе сегодня нельзя: поколение, выросшее на триллерах, беспредметному ужасу не поверит, ему подавай зубы и когти.

Но удивило меня не это, а быт. Мир, где люди друг другу не враги, где разговаривают спокойно и умно, где никто не острит через слово, сыгран без ухмылки и без стыда за материал. Снять утопию так, чтобы её обитатели не выглядели идиотами, труднее любой графики.

Надо, кстати, спросить у Лёвы, добрался ли он когда-нибудь до Стругацких. Подозреваю, что нет.

Буду ждать четверга.

Занятое число

Двадцать лет, и седьмое октября тянет за собой уже три разные вещи сразу, причём порядок, в котором они приходят, год от года меняется не в мою пользу.

Первым почему-то всплывает не лицо, не строчка из репортажа и даже не подъезд на Лесной, а то, что она ехала в лифте с покупками. Человек возвращался домой с продуктами, и это единственная деталь, которую за двадцать лет из меня ничем не вытравило.

Вторым приходит то, что я написал через несколько дней, когда Путин в Дрездене объяснил, что своей смертью Политковская нанесла власти больше ущерба, чем своими публикациями: радует, что по вопросу «кому мешала Анна Политковская», у меня с президентом РФ разногласий нет. Я тогда считал этот ход остроумным, да он таким и был, пожалуй; сегодня перечитываю и вижу просто констатацию, которую с тех пор никто не опроверг.

Третьим — арифметика. В 2014-м Мосгорсуд дал Гайтукаеву и Махмудову пожизненное, Хаджикурбанову двадцать лет, и в приговоре, который занимает много страниц, нет ровно одного слова: заказчик. А в 2023-м Хаджикурбанов, не отсидев и половины срока, подписал контракт, съездил на войну и вышел по помилованию, то есть государство, не сумевшее за двадцать лет назвать человека, оплатившего это убийство, успело за девять лет простить человека, который его организовывал. Так срок, казавшийся большим, оказался конвертируем.

И вот тут начинается то, ради чего я, собственно, сел писать. Помнить убийство сложно не потому, что забываешь, а потому что число в календаре нынче приходится делить. С 2023 года седьмое октября — это ещё и кибуц Беэри, музыкальный фестиваль в пустыне и 1200 убитых за одно утро, и у меня нет никакого способа расположить эти две памяти в правильной иерархии, да и желания нет, потому что иерархия тут занятие людоедское. Просто замечаю, что обе даты тянут меня в разные стороны, и что личная годовщина проигрывает исторической примерно всегда, как мелкий иск проигрывает крупному.

А ещё седьмого октября день рождения у человека, которому подарили тот самый труп в лифте. Совпадение, конечно; из таких совпадений, если долго смотреть, складывается ощущение, что календарь ведёт себя неприлично.

В этом году я, пожалуй, просто перечитаю её чеченские репортажи. Они, в отличие от приговора, никуда не делись.

Два фундаментализма, один фьорд

Поймал в тель-авивской синематеке каннскую Пальму этого года, «Фьорд» Кристиана Мунджиу, и первое, что обязан сообщить: Себастиан Стэн, тот самый Зимний Солдат с металлической рукой, играет тут румынского евангелиста, который перевёз семью из Бухареста в норвежскую деревню. Играет так, что про руку вспоминаешь один раз, на титрах, и делается стыдно. Гран-при в тот же вечер увезли Звягинцеву за «Минотавра», так что год выдался на редкость уютный для любителей разглядывать человека под лампой.

Сюжет пересказывать нечего, он весь в первой сцене: норвежская опека забирает у супругов детей, заподозрив, что их бьют. Дальше два часа безупречно вежливого кошмара, где все участники корректны, все спасают ребёнка и каждый абсолютно прав внутри собственной конструкции. Мунджиу обозвал это «левым фундаментализмом», в Каннах такие слова произносят примерно никогда, слегка поперхнулись, но ветку всё-таки вручили. И правильно сделали.

Отдельно хороша арифметика. Девятнадцать лет назад тот же режиссёр взял ту же ветку за «4 месяца, 3 недели и 2 дня», где государство Чаушеску лезло женщине между ног с уголовным кодексом в руке. Теперь государство лезет в ту же самую семью с папкой, психологом и брошюрой о правах ребёнка. Оптику перевернули, человек на столе остался прежний: похоже, Мунджиу просто обошёл дом и заглянул в другое окно.

Зритель я, прямо скажем, негодный, поскольку иудей, соблюдающий кашрут и куривший по субботам, не снимая кипы, и по части внутренних противоречий у меня учёная степень. По идее мне полагалось болеть за светскую Норвегию обеими руками. А болеешь по очереди за всех, что, подозреваю, и было задумано.

Предвкушаю 29 октября, российскую премьеру. Кино, в котором Гейропа отнимает детей у верующих, получит прокатное удостоверение раньше, чем на печати высохнет краска, и Соловьёв пустит нарезку как хронику. Пусть пускает. В нарезку, боюсь, не влезет вторая половина, та, где люди, твёрдо исполняющие волю Божью, берутся за ремень. Мунджиу снял ровно про то, что обе моральные уверенности бьют одинаково больно, и предъявлять эту штуку можно исключительно целиком.

Вердикт: лучшее, что я видел в этом году, и единственный фильм, после которого захотелось позвонить сыну и уточнить, не травмировал ли я его в раннем детстве. Не дозвонился. Лёве восемнадцать, у него своя жизнь и, судя по всему, свои фьорды.

Барон приезжает без денег

Нобелевскую премию по литературе на днях дали Энн Карсон, у которой я не прочёл ни строчки, так что высказываться о ней по существу не стану, а изображать знатока по пресс-релизу занятие для телебляд. Зато у меня есть лауреат годичной давности, прочитанный целиком.

Нобелевскую премию по литературе год назад получил Ласло Краснахоркаи, 1954 года рождения, город Дьюла на румынской границе, с формулировкой про творчество, которое «в разгар апокалиптического ужаса подтверждает силу искусства». По-русски до сих пор существовали две его книги: «Сатанинское танго» (1985) в переводе Вячеслава Середы и «Меланхолия сопротивления» (1989); из первой Бела Тарр сделал семь с лишним часов чёрно-белого дождя, после которых человек выходит из зала другим, хотя и не обязательно лучшим. Третьей в этом году Corpus выпускает «Возвращение барона Венкхейма», венгерский оригинал 2016 года.

Я читал её в английском переводе Оттили Мулзет, по вечерам, недели три, и за это время ни разу не заподозрил автора в попытке меня развлечь.

Фабула простая до неприличия: пожилой барон после многих лет в Буэнос-Айресе возвращается в родной провинциальный городок. Город твёрдо знает, что знаменитый земляк привезёт деньги и всех спасёт. Что именно барон привозит, пересказывать не стану, скажу только, что никакого обмана с его стороны нет: он и не обещал ничего.

Напрашивается Дюрренматт, «Визит старой дамы», 1956 год: Клара Цаханассьян въезжает в разорённый Гюллен с миллиардом и одним условием. Там деньги настоящие, и развращают они постепенно, по сценам, с бухгалтерией в новых жёлтых ботинках. Краснахоркаи проделывает опыт чище: убирает деньги вовсе, и выясняется, что для того же самого результата они не нужны. Достаточно одного ингредиента.

Население, которое хочет, чтобы приехали и устроили.

Тридцать один год между двумя романами потрачен, по сути, на эту поправку. В «Танго» лжепророк Иримиаш ещё приходит к обречённому хутору сам, с планом и враньём; к «Барону» никакого Иримиаша не требуется, встречающие справляются без него.

Предложения тут тянутся страницами, абзац случается редко, как праздник. В телефоне на ходу это не живёт, рассыпается на первой остановке. Русское издание лучше купить бумажным.

Группой лиц по предварительному расследованию

Сегодня утром к главному редактору «Новой газеты» Сергею Соколову пришли с обыском, а затем увезли на допрос в Следственный комитет, сообщает «Медиазона». Дело не новое: журналиста Олега Ролдугина задержали в начале апреля, с начала лета он под домашним арестом, и следствие теперь полагает, что действовал он то ли совместно с главным редактором, то ли прямо по его указанию. В сентябре газету записали в иноагенты. В октябре пришли к главреду. Логика развития сюжета читается без подсказок.

Статья — незаконные сбор, хранение и использование персональных данных, совершённые группой лиц. Статье этой нет и двух лет, приняли её под разговоры о том, что граждан обирают телефонные мошенники, и вот она прекрасно легла на профессию. Потому что состав преступления, если вчитаться, представляет собой точное описание расследовательской журналистики: ты собираешь сведения о человеке, хранишь их, пока проверяешь, и размещаешь, когда проверил. Фамилия чиновника — персональные данные. Выписка из Росреестра на его дачу — персональные данные. Жена, на которую записана фирма-подрядчик, — вообще кладезь персональных данных. Работают расследователи, как правило, не поодиночке, так что «группа лиц» тоже имеется, называется редакция.

Отдельно хороша эта забота о приватности в стране, где база ГИБДД, биллинг операторов и банковские выписки продаются телеграм-ботами по прейскуранту, и любой желающий за три тысячи рублей узнаёт, где вы ночевали. Торгуют этим добром, как известно всякому, кто хоть раз пробивал номер, сами сотрудники, имеющие доступ. Посадок за это нет, пиздец какой-то, зато есть обыск у главреда. Ролдугин, напомню, занимался имуществом должностных лиц.

Данные в этой стране и вправду научились защищать. Выяснилось только, чьи.

Бог, который заряжает

Роман Исигуро я прочёл весной 2021-го, через пару недель после выхода, за два вечера, и потом ещё полгода приставал ко всем знакомым с вопросом, читали ли они про девочку-робота в витрине. Знакомые вежливо кивали. Теперь им всем станет проще: вышло кино, и его можно не читать, а посмотреть.

Посмотрел. Критика наутро раздала картине по одной звезде: на Rotten Tomatoes сейчас двадцать процентов, на Metacritic двадцать семь по восьми рецензиям, и всё это, увы, заслуженно, хотя Тайку Вайтити я люблю со времён «Реальных упырей» и буду любить дальше.

Беда там ровно одна, зато неизлечимая. У Исигуро всё держится на голосе рассказчика, который честно описывает происходящее и при этом не понимает в нём примерно ничего, так что смысл собирается у читателя в голове, помимо рассказчика и слегка за его спиной. Камера так не умеет. Камера видит всё и сразу, и наивность Клары из устройства повествования превращается в милую черту характера. Дженна Ортега старается как может, Эми Адамс играет измученную мать на совесть, Бускеми с Наташей Лионн отрабатывают каждый свои две сцены, но спасти тут нечего: пациент выбыл ещё на стадии сценария.

Исигуро вообще экранизируется скверно, и это не вина режиссёров. Айвори в девяносто третьем вывернулся единственным доступным способом, поручив всё несказанное лицу Энтони Хопкинса, которое умеет молчать двадцать минут подряд с внятной мыслью. «Не отпускай меня» уже посыпалось, потому что тайну, которая в книге открывается медленно и страшно, в кино сообщают в аннотации на афише.

А больше всего в романе мне жалко того, что в фильм не попало совсем. Клара ведь работает от солнца, солнце её буквально кормит, и из этого несложного факта она выстраивает себе полноценную теологию: раз оно питает меня, значит исцелит и больного человека. Богословие, честно выведенное из личного опыта зарядки. У дворецкого Стивенса из «Остатка дня» богом был лорд Дарлингтон, и там всё кончилось заметно хуже.

Книжка, кстати, тонкая, часов на пять чтения. У меня она стоит рядом с «Остатком дня» и запылиться не успевает.

Номер сообщу дополнительно

Пятнадцать лет назад, в этот самый день, я сидел где-то в Ханое, куда попал исключительно потому, что Vietnam Airlines перепутала самолёты и вместо Сайгона отправила меня на другой конец страны, и объяснял читателям, каким способом со мной можно связаться. Способ был по тем временам почти щегольской: виджет на странице, вы вводите свой номер, сервис перезванивает вам сам и соединяет нас, минуя роуминг. Роуминг был нужен, потому что МТС просил сто сорок девять рублей за входящий, причём по тарифу, который назывался «Ноль без границ» и входящие как раз обещал бесплатными. Московский телефон я выключил и написал: скучайте.

Вот эта короткая фраза занимает меня сейчас больше, чем всё остальное содержание того поста. Уезжая, человек тогда действительно уезжал, он исчезал из одной точки и появлялся в другой, оставляя за собой координаты, как записку на двери: буду там-то, звонить сюда, вернусь тогда-то. Связь была инженерной задачей, которую требовалось решать заново перед каждой поездкой, и я эту задачу решал с удовольствием, потому что любил сервисы и любил, чтобы работало.

Сервиса того, подозреваю, давно нет, домен ушёл в хорошие руки или в плохие. Зато задача решена окончательно и для всех сразу: я прилетаю куда угодно, телефон молча цепляется за местную сеть, и между Ханоем и Речным вокзалом остаётся разница в одной влажности. Никому больше не пишут «скучайте». Скучать не по кому, все на месте, все в кармане, и отсутствия как состояния попросту не существует.

Поездка, между прочим, называлась «Люди как люди», и смысл был в том, чтобы смотреть на живых вьетнамцев, а они пускай смотрят на нас. Лёве было четыре, он остался дома; сейчас ему девятнадцать, и дом у него другой, и смотреть на живых людей он ездит сам, не спрашивая меня, как это делается.

А из всего путешествия ярче всего помню не Сайгон и не Далат, а утро в заливе Халонг, когда туман сел так плотно, что скалы проступали метров с двадцати, лодка шла почти наощупь, и связи не было никакой, ни местной, ни московской, ни через виджет. Часа три меня не мог достать ни один человек на земле.

Тогда я счёл это неудобством.

Теория разбитого окна

NYT объясняет, почему Москва видит эту зиму как окно возможностей: добить украинскую энергетику и принудить к сговорчивости. Напомню попутно, что в конце января Трамп сообщал городу и миру, что на время сильных холодов Киев бомбить не будут. Вот и наступили холода.

Арифметика октября, по сводкам ISW и украинских служб. В ночь на 7-е: 48 крылатых ракет Х-101, «Искандер-К» и «Калибр», 130 ударных дронов, 128 убитых и раненых среди гражданских, из них не меньше пяти детей. В ночь на 14-е: 39 баллистических ракет, более 120 дронов, 600 тысяч абонентов без электричества. В ночь на 21-е: 24-этажный дом в Святошине, в нём двое погибших, ещё двое, пожилая пара, убиты той же ночью в Харьковской области, итого по стране четверо, а среди раненых сорокашестилетний мужчина, просто шедший мимо дома. Плюс заявленное намерение бить рядом с тремя работающими АЭС, чтобы принудительно отсечь их от сети, и отдельно по водоканалам.

Теперь о самой идее, ради которой всё это делается. Идее сто пять лет, автор — генерал Джулио Дуэ, «Господство в воздухе», 1921: разрушьте городам быт, и население само потребует от правительства мира. С тех пор гипотезу проверяли с размахом, которого Дуэ не предвидел. Блиц убил в Британии порядка сорока тысяч гражданских за девять месяцев, Черчилль остался на месте. Союзническая стратегическая авиация ровняла немецкие города с землёй, а германское производство вооружений, как потом подсчитала американская комиссия USSBS, росло и достигло пика летом 1944 года. Вьетнам, Ирак, Сербия: ни одного случая, когда воздушная кампания по тылу сама по себе, без успеха на земле, кого-нибудь принудила.

Успеха на земле как раз и нет, Зеленский прямо называет это причиной смены тактики: наступление на востоке встало, значит, работаем по гражданским. То есть это не окно возможностей, а расписка в отсутствии других.

Чем всё это кончится, зависит не от стойкости киевлян, которую бомбёжками не измеришь, а от двух колонок цифр: сколько «Гераней» и баллистики производит Россия в месяц и сколько перехватчиков получает Украина. Вторую колонку я хотел бы увидеть, и она засекречена. Воля населения за сто лет не кончилась ни разу нигде. Ракеты в погребе кончаются регулярно.

Листок затерялся

В апреле 1965 года поэт и преподаватель Литинститута Василий Журавлёв напечатал в «Октябре» стихотворение «Перед весной бывают дни такие», заменив у Ахматовой деревья на кустарники, а дом на тело, и редакция это пропустила, и подписчики получили номер. Потом вздрогнули все, потому что Ахматова была жива и находилась от «Октября» на расстоянии электрички. Скандал разбирали в «Известиях», автор прислал покаянное письмо, и на этом кончилась его литературная биография: до конца дней ему припоминали именно это, а не что бы он там ни написал сам.

Меня в той истории всегда занимало не воровство, а объяснение. Журавлёв рассказывал, что когда-то выписал понравившиеся строки на листок, листок затерялся среди бумаг, а много лет спустя нашёлся, и хозяин бумаг решил, что строки его собственные. Это звучит как жалкая отговорка, но, по-моему, это довольно точное описание устройства. Текст сохранился целиком, пропала только пометка о происхождении, и без неё человеческая память неспособна отличить прочитанное от сочинённого.

Шестьдесят лет спустя на этом механизме стоит индустрия ценой в несколько годовых бюджетов средней европейской страны. Модель и есть тот самый затерявшийся листок, переписанный набело и помноженный на библиотеку: корпус, из которого вынуты сведения о том, кто что сказал первым, остались веса. Газеты и писатели подают иски, суды добросовестно пытаются применить к весам понятия цитаты и заимствования, и выходит разговор глухих, потому что предъявить нечего, листка нет.

Мандельштам, у которого я когда-то взял эпиграф, писал в четырнадцатом году о скальде, складывающем чужую песню и произносящем её как свою, без всякого ужаса, скорее с утешением: сокровище минует внуков и дойдёт до правнуков, имя сотрётся, песня уцелеет. Он представлял себе время как сито, которое отсеивает имена и задерживает лучшее. Нам досталось сито, вывернутое наизнанку: оно задерживает решительно всё и отсеивает ровно имена.

И вот что я думаю про Журавлёва теперь. Он согрешил против собственности на копейку, стихотворение от этого не пострадало. Он согрешил против слуха: прочёл ахматовскую строку собственным голосом и не узнал её. Машине этого греха не вменишь, у неё слуха нет по устройству, с неё и спрашивать нечего.

Вопрос скорее в том, сколько слуха остаётся у нас, читающих. Я пока, кажется, узнаю́ эти четыре строки, кто бы их ни произносил. Но проверять это на себе становится всё труднее.

Пальма и ремень

У меня за много лет сложилась примета, ни разу не подводившая: Золотая пальмовая ветвь — это не награда картине, а предупреждение зрителю. Каннское жюри выдаёт её ровно тем фильмам, после которых хочется молча постоять в фойе, а потом позвонить родным и извиниться непонятно за что.

Кристиан Мунджиу получил её в мае вторично и стал десятым двукратным лауреатом за всю историю; первую ему дали девятнадцать лет назад за «4 месяца, 3 недели и 2 дня», жизнерадостнейшее кино о подпольном аборте при Чаушеску. «Фьорд» заодно собрал FIPRESCI, приз экуменического жюри и Prix François Chalais, то есть четыре статуэтки, причём экуменическое жюри, как известно, особенно ценит фильмы, после которых никому не становится легче.

Фабула простая до неприличия: румынская семья перебирается в Норвегию, кто-то сообщает куда следует, что детей в доме шлёпают, и дальше два часа работает машина, у которой нет ни злодея, ни тормоза, а есть протокол. Себастиан Стэн, уроженец Констанцы, пятнадцать лет отмахавший в марвеловском конвейере металлической рукой, играет тут отца, которому размахнуться решительно нечем, и играет замечательно. Ренате Реинсве напротив него существует в режиме «я ничего не сделала, объясните, что происходит», и это страшнее любого крика. Винтерберговская «Охота» вывернута наизнанку: там невиновного оговорили, здесь факт имел место, и от этого только хуже.

Выходит в российский прокат двадцать девятого октября, и я даже догадываюсь, под каким соусом: смотрите, граждане, до чего доводит ювенальная юстиция в загнивающей Скандинавии. Соус, разумеется, враньё, но прокатчику виднее. Картина прекрасная, сходите один раз, второго не потребуется: она досматривается у вас дома сама.

Портрет и пейзаж

Водолазкин выпустил детектив, и это, разумеется, неправда. Контракт с жанром нарушается сознательно и примерно на середине, после чего обратно его уже не склеишь. Это не «Лавр» и не пытается им быть, так что ждать второго «Лавра» бессмысленно, лучше сразу расслабиться и получать удовольствие.

Завязка честная: квартира на Бармалеевой, тело нейрофизиолога с огнестрельным ранением, дело ведут майор Чистов и старший лейтенант Ведерников. Дальше начинается собственно фокус. Рассказывает нам всё Ведерников, который посещал литературный кружок под руководством Филиппа Семёновича Прохлады и твёрдо усвоил там, что имя собственное следует чередовать с местоимением, что тексту необходим портрет, а также пейзаж. И вот он ведёт повествование самым литературным образом, на какой способен.

Из этого вырастает весь роман. Майора мы не видим ни разу напрямую: он существует исключительно в изложении старшего лейтенанта, прилежно отрабатывающего приёмы. Главного героя в книге, строго говоря, нет, есть чужой взгляд на него, старательный и слегка неумелый, и вся материя сделана именно из этого зазора. Хроникёр из «Бесов» тоже знал меньше, чем думал, но он хотя бы не помнил при этом про портрет. Мой отец переводил «Пнина» и всю жизнь возился с Набоковым, так что к рассказчикам, недооценивающим собственную ненадёжность, у меня отношение почти семейное.

Самое обаятельное тут, что Ведерников совершенствуется по ходу следствия. Человек при исполнении осваивает ремесло прямо на рабочем месте, между опросом свидетелей и выездом, и каждый раз, когда он вспоминает полученные в кружке наставления, расследование вежливо приостанавливается и наступает погода.

Чистов тем временем ищет душу покойного, в буквальном смысле. Среди подозреваемых робот, которого убитый с женой нагрузили огромным объёмом человеческих воспоминаний, и Водолазкин совершенно уверен, что душа от этого не заводится. Я бы на его месте такой уверенности не имел, но роман ничего и не доказывает, он показывает, а это занятие посимпатичнее.

И тут про автора, раз уж мы всё равно про ненадёжных рассказчиков. Водолазкин с 2019 года заседает в Совете при президенте по культуре и искусству, выступает там с трибуны, исправно получает государственные премии и ездит по государственным форумам, а за годы войны не произнёс публично ни одного слова поперёк. Грустно, что приличный писатель оказался на той стороне. Отрадно, что приличный он там, кажется, в единственном экземпляре.

Читается вот тут, за два вечера, и второй вечер лучше первого.

Пейзаж, кстати, к концу оказывается совершенно не лишним.

Заочное отделение

В августе 2022-го Лефортовский суд арестовал Романа Доброхотова заочно: за то, что летом двадцать первого покинул страну мимо пунктов пропуска. Второго ноября московский суд выдал ему, тоже заочно, пять с половиной лет колонии за то, что, уйдя, продолжил руководить «нежелательной» организацией. Прокурор просил шесть, суд скостил полгода, видимо, за давностью отсутствия. В России The Insider присутствует примерно как святой дух: ни офиса, ни счёта, ни сотрудника, одно повсеместное нематериальное бытие, удостоверяемое исключительно реестрами Роскомнадзора. Руководить этим бытием, впрочем, можно откуда угодно, и срок за это дают вполне земной.

Прогресс методики за десять лет нагляден. В моём деле по 282-й двести сорок семь страниц первого тома, восемь месяцев работы генерал-майоров, уполномоченный ФСБ, читающий мой ЖЖ в кабинете №5 геологоразведочного института, и я сам, живой, на скамейке. Теперь не требуется нихуя: ни подсудимого, ни свидетелей, ни даже имитации выяснения обстоятельств.

Им не нужен Доброхотов. Им нужна строчка в базе, чтобы на любой границе он помедлил одну секунду. Ради этой секунды всё и затевалось.

Сова и хромая утка

Спать я и при жизни в Москве толком не умел: был совой, а к шестидесяти, как шутил Рома Воронежский, сделался любой птицей. Зато американские ночи выборов смотрятся в прямом эфире, покуда полстраны спит и просыпается уже к готовому пересказу от людей, которым за пересказ отдельно платят.

Итог ночи: демократы забрали обе палаты. Разгром республиканцев предсказывали решительно все, кому по должности положено предсказывать, и всё равно действительность вышла грубее прогноза, как это с ней обыкновенно и бывает.

Демократическую партию я не люблю давно и устойчиво: за то, что американский дух конкуренции они ухитрились переработать в дух распределения, за политкорректное лицемерие, за манеру назначать правых и виноватых до начала разговора. Так что радоваться их победе мне, казалось бы, не с чего.

А вот поди ж ты. Достало. Позёрство и жлобство, враньё по любому поводу и без, наезды на прессу и на суд, Украина, которую сдают порциями, Израиль, которого сдают оптом, и всё это при трогательной готовности смотреть Путину в рот. Человек, умудрившийся слить даже такую прекрасную по замыслу вещь, как удар по теократическому Ирану, вполне заслужил поражение на собственной территории. Не от аятолл, слава богу, а от избирателя в Пенсильвании.

Отдельно хороша предвыборная арифметика последнего дня. Рейтинги тонут, нужно срочно что-то бросить за борт, и за борт летит военная помощь Израилю. В любой непонятной ситуации седлай антисемитизм, Дональд, это проверенный электоральный транспорт, на нём ездили и покрупнее тебя, правда, недалеко.

Лифт с двумя кнопками

Некоторые дома помнишь не фасадом, а лифтом. В том ереванском лифте было ровно две кнопки, 2 и 14, и выбор между ними не то чтобы мучил. Чтобы вообще до него добраться, полагалось нырнуть в глухую подворотню, подняться пешком на второй этаж и долго идти узкими коридорами мимо помещений, где не было ничего и никого, я про это тогда и написал. Витрины внизу заклеены бумажными крестами, цоколь пустой, этажи пустые, и только под крышей восемь комнат, в которых живут люди. Пентхаус, задуманный под олигарха, который так и не пришёл.

Зато крыша была во всю площадь дома и совершенно ничья. Выходишь из номера прямо на неё, и там утренний Ереван, розовый туф, а за ним гора, которую в этой стране видно отовсюду и которая этой стране не принадлежит.

Посмотрел на днях, что с ним стало. Дом достроили. В гостинице теперь двадцать два номера вместо восьми, занимает она четыре этажа, завтрак подают на террасе пятнадцатого, и на трипэдвайзере она тридцатая из двухсот тридцати при ста тридцати отзывах. Сто метров от площади Республики. Приличная, словом, городская гостиница, каких много.

Первый раз меня привезли в Армению в четырнадцать лет, отец взял с собой в поездку, и я тогда за несколько дней выучил все тридцать шесть букв Месропа, просто потому, что они красивые и ни на что не похожи. Читать на них мне было нечего, да и теперь особо нечего, но вывески я с тех пор разбираю свободно, а это, как выяснилось с годами, отдельное тихое удовольствие.

В следующей инкарнации попрошу номер на четырнадцатом этаже. Не ради вида, вид там всюду одинаковый.

Сжатие с потерями

Одиннадцатого ноября Amazon выложил первые четыре серии третьего сезона «Колец власти», восемнадцатого добавятся ещё две, двадцать пятого финал, расписание опубликовано заранее. Выложенное я посмотрел, и дальше исключительно арифметика, потому что о вкусах спорить скучно, а о датах нет.

Приложения к «Властелину колец» я в юности читал внимательнее самого романа: там, где Толкин переходил на язык хроники, он переставал сочинять и становился похож на историка, а это куда интереснее эльфийских песен. Так вот, по хронике Вторая эпоха длится 3441 год. Единое Кольцо выковано примерно в 1600-м, Война эльфов и Саурона начинается в 1693-м именно потому, что кольцо уже существует и эльфы это обнаружили, а Эрегион падает в 1697-м как следствие. В сериале порядок обратный: Эрегион пал пять лет назад, война идёт вовсю, а Кольцо Всевластия Саурон кует прямо сейчас, по ходу сезона. Причина аккуратно переставлена после следствия.

Балрог под Казад-думом пробуждается в 1980 году Третьей эпохи, то есть на три тысячи семьсот с лишним лет позже той точки, где мы находимся. Его тоже перенесли, хотя никакой сюжетной нужды в этом нет, кроме очевидной: он красивый и дорогой. Добавьте к этому орка с личной аркой, существо, которому у Толкина внутренний мир не полагается по конструкции, и картина становится полной.

Критика разъехалась ровно надвое. Одни пишут, что двухсезонное накопление линий наконец окупилось цельным повествованием, другие, что это низшая точка сериала, задушенная конкурирующими сюжетами. Характерно, что речь об одном и том же свойстве, просто у одних оно называется масштабом, а у других кашей.

Экономика тут понятнее поэтики. Первый сезон остаётся самым успешным запуском в истории сервиса, второй смотрели заметно хуже, третий обязан вернуть аудиторию. Машине нужно восемь часов экранного времени в год, а первоисточник, если считать честно, это десятка полтора страниц хроники с датами. Сценаристам выдали не книгу, а таблицу, и работа их состояла не в адаптации, а в дописывании. Получилось крепкое дорогое кино про войну, интригу и гражданскую смуту в Нуменоре, к Толкину имеющее отношение примерно как исторический роман к летописи, откуда взяты имена.

Двадцать пятого досмотрю финал, разумеется.

Бешеная скорость

В Потаповском редакция просидела двадцать девять лет, и последние пять из них рядом с комнатой, которая была одновременно кабинетом и музеем: в 2021 году в бывшем кабинете Анны Политковской сделали музей её памяти, и сотрудники ходили мимо него на планёрку и за кофе. Не всякая редакция в мире способна ежедневно проходить мимо собственного мартиролога по служебной надобности. После последней планёрки портреты со стен сняли, Политковскую, Щекочихина, Домникова, Эстемирову, Бабурову, юриста Маркелова, и унесли туда, где у памяти не спрашивают договор аренды.

Любопытно ведь не то, что газету убили, как она сама написала тридцатого октября, а то, чем именно. Не пулей в подъезде, не обыском, даже не приговором. Двадцать восьмого октября пришло письмо о выселении, и в тот же день отключили донаты. Шесть похорон за тридцать три года издание пережило, а отключённый платёжный шлюз не пережило, и в этом есть какая-то совершенно нечеловеческая опрятность: никого не нужно убивать, достаточно снять галочку в биллинге.

Теперь о неудобном, потому что иначе получится панихида, а я панихиды писать не умею и не люблю. Счёты у меня к этой газете были давние и несентиментальные. Десять лет назад, когда они запустили свою знаменитую кампанию про подростковые суициды в соцсетях, в тексте стояло буквально требование, чтобы шестерни правоохранительной системы закрутились с бешеной скоростью, как не крутились никогда раньше, и я тогда написал, что бешеного принтера им, по-видимому, показалось мало. Шестерни, как мы теперь знаем, закрутились. Набрали обороты и перемололи, среди прочего, тех, кто их звал.

И вот я сижу с этой дивно симметричной конструкцией в руках и обнаруживаю, что сказать «я предупреждал» не получается, потому что предупреждение было не об этом. Я спорил с живым оппонентом в стране, где спор ещё что-то значил и где ошибку редакции можно было разобрать построчно, с датами и ссылками, в расчёте на то, что кто-то прочтёт и задумается. Издание, с которым двадцать лет споришь, это ведь не враг, это условие собственного существования: оно держит тебя в тонусе, оно заставляет проверять цифры, оно доказывает самим фактом своего присутствия, что у тебя есть собеседник. Хорошая пресса вообще начинается там, где не все согласны с каждой строчкой, в том числе внутри самой редакции. Я считал их то безответственными, то прекраснодушными, а теперь думаю, что ни разу за всё это время не считал их лишними.

Первый номер вышел первого апреля девяносто третьего года, и тогда дата выглядела шуткой совсем другого свойства.

Портреты, я надеюсь, где-то лежат. Куда их теперь вешать, никто, кажется, не знает, и это единственный вопрос во всей истории, на который у меня нет даже приблизительного ответа.