Екатеринбург — шикарный город. У него есть рокайль, облом и ширинка.

Издание «Архитектура притяжения» прочло книгу Татьяны Еровой «Архитектурная азбука Екатеринбурга» и сделало красивый визуальный конспект по терминам и зданиям.

Это медиа много пишет о девелопменте и городской среде на Урале и не только, а также рассказывает о профессионалах, которые меняют города уже сейчас. К каждой теме в редакции подходят осмысленно и подробно — с максимальной пользой для читателя и без инфошума.

Читайте материал о новых курортах Алтая и Сибири, гид по экологической архитектуре, рекомендации по лучшим архитектурным книгам — и многое-многое другое.

И не забудьте подписаться — в этом году будет еще много интересного.

Это партнерский материал

Архитекторов обидеть может каждый. Учитывая огромное количество времени и сил, вкладываемых в работу, они, как правило, гордятся конечным результатом (и очень обижаются на критику :) ), даже если что-то не получилось. От авторства в проектах отказываются редко, но от этого не застрахованы даже маститые фигуры вроде Жана Нувеля или Фрэнка Гери.

У Дэвида Чипперфильда был такой случай в Милане: в начале 2000-х там строили Città delle Culture — музейное здание стоимостью 66 миллионов долларов. Как всегда у Чиппера, строительство растянулось на 150 15 лет и уже близилось к завершению, когда архитектор возмутился из-за 5000 квадратных метров пола. Итальянские власти решили сэкономить и закупили камень плохого качества: он был неровным, поцарапанным и выглядел грязным.

Архитектор предложил исправить недочеты за 300 000 евро и возместить половину этой суммы за счет гонорара. Городской совет Милана отверг идею, в результате чего Чипперфильд в 2015 году публично отказался от проекта. Скандал длился 18 месяцев, но архитектор решил, что ничего не может с этим поделать: в комментарии Dezeen он подчеркнул, что архитектура говорит только через результаты.

Поневоле изучила биографию архитектора Юрия Гнедовского — он в зрелые годы возглавлял Союз архитекторов, учредил «Хрустальный дедал» и вообще много сделал для постсоветской конъюнктуры. Начинал Гнедовский в 1960-е с кинотеатра в Зеленограде — наукоград тогда только основали, и в проектировании «города молодых» нередко участвовали совсем юные архитекторы.

Типовую «коробку» Гнедовский делать не хотел, выбрал решение настолько экспрессивное, насколько вообще позволял советский модернизм: два перекрещивающихся объема, наклоненных в противоположные стороны: в одном фойе, в другом кинозал.

Проект оценивал Николай Баранов, крупный градостроитель из Ленинграда. Идея Гнедовского ему понравилась, но, как впоследствии рассказывал архитектор, было одно замечание:

...он мне говорит: «У вас симметричное здание, а вход расположен сбоку, асимметрично. Вы должны это исправить: в симметричных зданиях вход должен быть по оси». У меня в проекте вход действительно был смещен вправо: так было удобнее по планировке. Я говорю: «А вот у вас, Николай Варфоломеевич, тоже симметричный пиджак, а карман на боку». Он сказал: «Молодой человек, во-первых, не путайте архитектуру с портновским делом. Во-вторых, я сказал, что мне этот проект нравится, но я могу изменить свое мнение, если вы не будете слушать моих замечаний.

На Гнедовского зашикали и оттащили от Баранова, но проект утвердили и асимметричный вход удалось сохранить. Кинотеатр «Электрон» по адресу площадь Юности, 1 закрыли в 2013 году. Сейчас в здании фитнес-клуб.

В Барселоне работает «самый красивый центр обработки данных в мире» — в бывшей часовне Торре Жирона. Там, за каменными стенами, гудит гигантский стеклянный бокс с суперкомпьютером MareNostrum («наше море» с латыни).

Барселонский центр суперкомпьютеров (BSC) разместил машину в бывшем молельном зале «по практическим соображениям»: компьютер очень большой и тяжелый, ему нужно много места, причем в зале без колонн и со способностью выдерживать нагрузку в 44,5 тонны. На удивление, самым подходящим вариантом оказалась часовня, которую построили в XIX веке на территории каталонского Политеха, радикально реконструировали в 1940-е после Гражданской войны и законсервировали в 1970-е.

В 2005 году, когда вычислительный центр переезжал в здание, менять почти ничего не пришлось: укрепили грунт вокруг, построили «коробку», в которой проще охлаждать, и с тех пор лишь наращивают мощности. С помощью MareNostrum разнообразные исследования в астрофизике, генетике и климатологии, а простых смертных пускают с экскурсиями — знаю, что среди читателей есть подписчики из Барселоны, обратите внимание

Рудольф Михаэль Шиндлер в 1912 году написал в книге «Современная архитектура: программа» (Moderne Architektur: ein Programm):

«Первым местом для жизни была пещера. Первым домом — земляной холм. Строить означало: собирать и укладывать строительный материал [и] массу вокруг пустот для воздуха [и] жизни [и] пространства...»

Примечательно, что в 1911 году архитектор познакомился с работами Фрэнка Ллойда Райта — тот как раз издал "Wasmuth Portfolio", двухтомный альбом со 100 литографиями своих проектов, и благодаря этой книге об органической архитектуре американца узнали в Европе. Райт тоже очень любил идею дома как укрытия.

Потом Шиндлер, как и многие, эмигрировал в Америку, спасаясь от неразберихи межвоенного времени. Он устроился в студию к Райту, много путешествовал и писал Рихарду Нойтре (еще одному венцу, впоследствии уехавшему в США), что его восхищают древние глинобитные постройки индейцев юго-запада.

В вигвамах жили в лесах на севере и северо-востоке Америки — и, по-видимому, Шиндлера это тоже вдохновило. В начале 1930-х его клиентка Гизела Беннати попросила спроектировать небольшой загородный домик. Он создал необычную крышу, из-за которой дом походил на вигвам: ее стороны начинаются на уровне фундамента и сходится в форме буквы «А».

Теперь такую кровлю называют А-образной, а Шиндлера чтят как ее «изобретателя», хотя это и неправда — такие конструкции встречались еще в древние времена в Европе и Китае. Другое дело, что шиндлеровский дом популяризировал это решение, особенно в 1950-70-е. Теперь А-образные кровли до сих пор встречаются на турбазах и курортах.

Мадридский Музей Прадо начал год с заявления, что им не нужно еще больше посетителей. Дескать, в 2025-м к ним пришло 3,5 миллиона человек — абсолютный рекорд и значительно больше на квадратный метр, чем в Лувре. По мысли директора Прадо, Мигеля Фаломира, посещение музея не должно напоминать спуск в метро в час-пик. Как они будут претворять это на практике, пока непонятно — по-видимому, более строго контролировать тайм-слоты и делать больше тематических маршрутов, или по аналогии с тем же Лувром откроют филиалы в других городах Испании.

Идут в Прадо во многом ради этого триптиха — пожалуй, одного из самых мистифицированных полотен если не в истории живописи, то в Северном Ренессансе точно. Странно в нем все: смесь реального и фантастического, телесного и духовного, людского и звериного, кошмарного и прекрасного. И что это за голубые и розовые архитектурные сооружения — смесь готической архитектуры, природных кристаллов и алхимических аппаратов? Указывает ли она на то, что у Босха нет четкой границы между биологическим и архитектурным?

Быть может, дело в том, о чем говорится в статье о триптихе в энциклопедии Britannica: Босх «был пессимистичным и суровым моралистом, не питавшим иллюзий относительно рациональности человеческой природы и не верившим в доброту мира, развращенного присутствием в нем человека». Великий искусствовед Эрвин Панофский утверждал, что большую часть работ Босха мы вообще никогда не расшифруем: «Я не могу отделаться от ощущения, что истинная тайна его великолепных кошмаров и грез еще не раскрыта».