В рамках ФЦП "Все побежали и я побежал" не удержалась и оторвала от жизни целую неделю, и ещё пару ночей на внутренний спор с самой собой и автором. Давно я не читала подобной литературщины - в том смысле, что это же явно писательский и читательский эксперимент, челлендж, где автор постоянно сидит рядом, заглядывает через плечо и ни на секунду не даёт забыть, что это всё не жизнь, а литература, поэтому делаю чохочу - давай поговорим об этом, давай?
И поговорить хочется, что скрывать-то. Говорить даже не о книге и героях, а о своей реакции и своих каких-то болях, которые вскрываются на раз, грубо, неизящно, но оттого и столько ора вокруг "Маленькой жизни" - и сколько ещё будет, ой-вей.
Я правда, наверно, жуткий человек - мне главного героя ваще ни разу не жалко, более того - раздражал страшно все семьсот страниц. И не от того,что он страдает и извиняется беспрерывно, а потому что он МОЛЧИТ.
.. щас попробую пояснить. Вот Джуда всё детство мучают и делают ему плохо без объяснения причин, ломают психику, самооценку и ноги непонятно за что, бикоз оф ризонс. Плохо, ужасно, что ж вам сделал этот ребёнок и так далее. А потом Джуд находит друзей, которые настолько Друзья, что им плохо оттого, что ему плохо. И они реально не понимают, отчего этот красивый и умный парень режет себе всё, что недоломано, и придумывают себе двадцать вариантов его ужасного прошлого, и живут сразу с этими двадцатью, и это тоже плохо, ужасно, что ж тебе твои друзья сделали, что ты их так.
И тут, конечно, можно ткнуть в меня аргументом про трудное детство, которое если не оправдывает, то хотя бы объясняет эту бессмысленную мучительную жизнь, но давайте сместим фокус внимания и вспомним детство Виллема, у которого тоже миллион своих причин вскрывать себе вены, но есть еще один миллион радоваться жизни, и он делает свой выбор. Честно, в середине книги я уже орала на бумагу про "да прыгни ты с крыши уже или расскажи кому-нибудь про", но Джуд не может ни того, ни другого (письмо в конце? серьёзно? не придумать лучше способа добить человека, которому позволил себя зачем-то любить).
Восхищает, конечно, та лёгкость, с которой Янагихара плюёт на все законы построения романа, но при этом выдерживает его структурность и оставляет чтение в рамках фикшна, чуть ли не детективного триллера, романа-романа без любовной истории (даже то, что выступает в её роли, на самом деле высшая форма дружбы, и за проговаривание этого большое автору спасибо), без хэппи-энда, без правдоподобности - герои-то по сути ничем не отличаются от нарисованных их же (полкниги думала, что Виллем мой любимчик, а сейчас думаю о Джей-Би - он как Бенволио, его я тоже больше всех в той истории люблю). Очень трудно отмахнуться от проведения аналогий с даже не мушкетёрами, но хоббитами, только вот Сэм смог жить после Фродо, а Джуд потравил собой всех. Бикоз оф ризонс.
Я дождусь, пока больше друзей прочитает (Лер, ты знаешь, где забрать) и ещё всласть пособачусь на эти и другие темы с ними, а пока выдохну и брошусь на новые детские книжки, которые бессоветстно понавыходили пачками в ноябре). Хотела еще написать, что с чувством выполненного долга, но нет - оно было, когда я дочитала "Атланта" прошлой зимой, а щас было, конечно, удовольствие. Извращенное, но..)

Два года назад, в ноябре, в минус тридцатьмного, я ехала в гостиницу по пробкам и сугробам, чтобы забрать у некоего французского писателя его книги, переданные издательством для встреч. Погуляли мы с ним немного по улице Ленина (это театр, а это театр, а в конце самый большой театр, больше большого), и разошлись - он в ресторан, я домой читать едва вышедшую тогда "Вишенку на торте", пятую часть семейной саги о братьях Жанах. Ну и всё, и началась любовь, последовательство (сама придумала слово, очень горда) и пропагандизм (ну вы поняли, я очень креативная). Смею утверждать, что подсадила на Арру-Виньо пару десятков семей, и еще подсажу.
Шестидесятые, Франция, шесть братьев, папа с мамой, шиншилла Бэтмен, кот Пушкин и мечта о телевизоре - я вообще не понимаю, зачем вы все еще читаете меня, когда надо читать Жана Б.

Наринэ Абгарян - это то самое душеспасительное чтение, которое ничего не забирает, но многое дает. В дикое предновогодье, когда после работы хватает сил только на сменить одежду, эти рассказы - по одному-два за вечер - то, что нужно, чтобы не потерять навык легкого соскальзывания в другие миры. А заодно мысленно погулять по Армении, которая, конечно, даже в воспоминаниях непохожа на мир Наринэ, но при этом неуловимо она, и летом именно после ее книги я купила билет в Ереван, о чем не пожалела ни разу.
"Зулали" - это не роман, как я почему -то думала, а сборник невыросшей во что-то большее прозы. Очень круто, когда автор умеет остановиться там, где нечего больше выжать - ибо кое-что здесь совсем упражнение на тему, расписывание ручки и мелодрама по второму каналу. Но для общего понимания творчества (а Абгарян может и не великая, но важная) сборник очень интересный - видишь, куда тыкали, чтобы определить границы боли, и из чего те ноги выросли, те же "яблоки".

Если у вас есть время на одну ее книгу - прочитайте "С неба упали три яблока". Если на две - еще "Манюню". Полюбите эти - найдете время на остальное.

Пока все нормальные люди проводят каникулы с толстыми викторианскими романами, я дорвалась до потенциально бесконечной серии про Дом на дереве, которую издаёт нам на радость Лайвбук, а переводит Ирина Епифанова. Осенью вышли сразу две части - про 39 и 52 этажа, и в каждой из книг по традиции Энди (автор текста) и Терри (иллюстратор) пытаются вовремя сдать текст издателю, но всё время что-то мешает - то нашествие овощей, то восстание машин, то ещё какие-нибудь летающие кошки. У героев есть подружка Джилл, которая живёт неподалёку с кучей домашних и не очень животных, приятель-почтальон Билл, периодически восстающий из мёртвых, и тьма необходимых устройств и комнат, без которых мальчишеская жизнь считается неполной - рентгеновская лаборатория, капсула невесомости, бассейн с акулами, живой уголок с динозаврами, шоколадный водопад, этаж для жонглирования бензопилами, реактивный морковкомёт, волнопродуктор - и так далее, так далее и настолько далее, куда хватит фантазии. Истории эти будто правда написаны ребёнком, который сочиняет не думая о концовке, об ограничениях, о законах жанра, а творит в своё удовольствие, для смеха и кайфа - и вся эта феерическая дурь действительно работает как надо, я постоянно себя ловлю на стыдливых смешках в кулак (отнюдь не прекрасные принцы из последней части - мой фаворит), а уж рисунки, которые не просто иллюстрации, а вполне себе самостоятельная часть повествования, полные очаровательных, ироничных, мелких и ёмких деталей - вообще чудо что такое при их простоте. Смех и кайф.
Аудитория книжек - вполне себе 7+, и тем детям, которых уже напичкали до тошноты тезисом о моральной ценности литературы, они станут отличным противоядием и важным уроком о том, что чтение - это в первую очередь удовольствие. Правда же?)

Тогда я решил, что неплохо бы поучиться рисовать. Целый год я бился над наброском с головы Данте. Мог ли Данте знать, что я потрачу на него столько сил? К концу года я освоил голову Данте в перспективе, голову учителя рисования в перспективе и наилучший способ заточки карандашей. Маловато. Я обратился к физкультуре и даже прошел отбор на какие-то не то соревнования, не то выступления, однако накануне выяснилось, что все другие участники будут в белых фланелевых брюках, и лишь у меня одного белые фланелевые шорты. Я пал духом и внезапно понял, что занимаюсь всем этим не потому, что мне нравится, а просто считаю себя обязанным совершенствоваться. Решено: со следующего триместра я прекращаю работать над собой и счастливо провожу все свободные вечера в библиотеке.

Я когда писала про викторианские романы, не сильно лукавила - Милн всё-таки эдвардианец (ха!). И не роман, а автобиография - обожаю автобиографии писателей, а тут еще Домнал Глисон собирается его сыграть, так что "Слишком поздно" стало чтением обязательным.
Хорошее скучное детство (давайте признаем, что читать про счастливых людей неинтересно, пусть они в жизни будут счастливыми, а в книге дайте драмы, и побольше), отношения с братом Кеном, подробный рассказ о системе образования тех лет - было начала зевать, как Милн вырос, юхуу! Работа в Панче, других изданиях, первые рассказы, романы, жена и друзья, начальники и коллеги - вот тут начинается настоящая жизнь, которую большой ложкой ел и ел бы. Я страшно надеюсь, что именно этой части биографии будет посвящен фильм - без Винни-Пуха (первое упоминание которого приходится на 287 страницу), сыновьих страданий (про Кристофера Робина там исключительно нежно) и этого всего, что вспоминается при имени Милн. Очевидно, истерия вокруг плюшевого медведя его знатно задолбала, и он почти что орет про "вот смотрите у меня есть романы для взрослых, читайте их!", но в последней части все равно срывается на мастер-класс по детской литературе (небезынтересно, чо уж там). Книга "Слишком поздно" вышла в 1939, после этого Милн прожил еще 17 лет, и сдается мне, не самых счастливых. И оттого вдруг хочется перечитать скучные главы про счастливое викторианское детство.

Костер мирно потрескивал, вечер был тихий и теплый, а на берегу в Щепки-Матильды собралось столько народу, сколько никогда еще не собиралось.
— Тебе кажется, что в этом году невеста красивее, чем в прошлом? — спросил дед.
Он в парадном костюме и с кружкой кофе сидел на камне чуть в стороне ото всех.
— Немножко, — честно ответил я, потому что мама Лены была красавица, каких я не видал.
— Хм, — хмыкнул дед и надулся.
— Ты думаешь о бабе-тете? — спросил я. — Тебе не хватает ее сегодня?
— Немножко, — ответил дед и стал крутить в руках кружку.

Со мной тут случилась та идеальная книжная история, когда ты забыл, о чём там в прекрасной книге, которую читал впервые лет, наверно, семь назад, и перечитал заново с нуля - планирую делать так с "Вафельным сердцем" каждую пятилетку, потому что это действительно идеальная книга.
В ней при малом объеме есть всё, чтобы сделать читателю хорошо - лето и зима, море и снег, семья и тоска по ней (потому что тоска по кому-то - самое лучшее чувство), персонажи, влюбляющие в себя сходу, ирония и печаль, куча приключений и опасностей, современное искусство и младенцы, вафли и лошадь (лошадь!), пожар и свадьба. Взрослые здесь помнят, как быть детьми, и не стесняются этого, и дают свободу главным героям - девятилетним Трилле и Лене - и напоминают лично мне, какие люди в этом возрасте уже люди (так что если вы работаете с детьми, вам Мария Парр - чтение обязательное). Вот в это наше новое средневековье, когда человека до восемнадцати принято оберегать от всего вообще (серьёзно, мы давеча в Эрмитаже видели таблички 16+ перед обнаженкой - так и не поняли, нужно ли натягивать детям шапочки на глаза в залах с Рубенсом или как иначе не показать подростку сиськи, а то где б он их ещё увидел).. так вот в этой истерике защиты детей от информации такие книжки - новый карлмаркс какой-то, я ужасно хочу встретиться с Марией на каком-нибудь крякке или нонфикшне и крепко так по-сибирски приобнять.
Дочитывала сейчас в утреннем троллейбусе и давилась слезами бесстыдно, такой вот публичный катарсис. Короче, любовь, любовь, читайте все "Вафельное сердце", я вас заклинаю.

Как-то в первую встречу Алмонд оставил меня до обидного равнодушной - "Мальчик, который плавал с пираньями" при очевидной этой английской магии читался трудно и скучно. Но стыдно как-то вести подростковый читательский клуб и не знать Алмонда - заказала пачку из всего, что нашла на русском и начала с "Меня зовут Мина", удачно не зная, что это приквел к "Скеллигу", который выглядит тоньше, но текстом глубже и разговором серьёзнее. Героям этой дилогии по десять лет, и они уже понимают, что не очень совпадают с этим миром, да и друг друга боятся до трясучки. У каждого в анамнезе потеря - случившаяся или могущая случиться, и оба они готовы помочь незнакомцу, который прячется в гараже, ест жуков и, кажется, умеет летать.
Это какие-то очень реальные дети, Мина и Майкл, я постоянно видела их с лицами знакомых подростков, и они увидят себя, я прослежу) И совсем не так важен человек с крыльями, как они - Скеллиг, конечно, изюминка, но рыдала-то я не над ним, неа. И вот эти авторские сквозные темы - крылья, глина, школа - не только превращают книги в сагу, но и привязывают тебя к автору, как к другу какому-то, который на каждой встрече рассказывает одну и ту же историю, а никто не перебивает, потому что история эта того стоит.
"Мой папа - Птиц" (в оригинале, натурально, Бёрдмэн) - совсем другая история, но опять про потерю, крылья и веру в себя. Она малышковая, на один-два вечера чтения вслух, с очаровательнейшими иллюстрациями, и отлично подойдет для знакомства с Алмондом.