Возникающие в нашей жизни новые явления неизбежно требуют интеллектуального осмысления. Одно из самых масштабных явлений – это мобильный (сотовый) телефон.
Мобильный телефон – символ информационного общества. Наличие информации и способность распоряжаться ею сегодня признак достатка и наоборот. Поэтому человек, не имеющий мобильного телефона, воспринимается как человек бедный, обездоленный, отсталый в прямом и переносном смысле. Неожиданно становится актуальным Хайдеггер, который считал по-настоящему бедным того, у кого нет мира. Сегодня если у вас нет мобильного телефона, то нет и мира, нет связи с ним.
Мобильный телефон сделал каждого доступным всегда и везде и внес в телефонный разговор вопрос, немыслимый для владельца стационарного телефона: «Ты где?» Именно мобильный телефон привел к формированию виртуальных сообществ и возникновению социальных сетей. Реальностью стало утверждение М.Маклюэна (не дожившего до эпохи мобильных телефонов), что «электронная система становится частью нервной системы».
Именно поэтому если у человека долго отключен мобильный телефон, принято думать о нем самое худшее. Живой человек уже не должен никогда выключать мобильник (не случайно, отключив мобильник, многие чувствуют себя виноватыми). То есть мобильный телефон сегодня становится неотъемлемым признаком человека. Не случайно сегодня уже не редкость, когда людей хоронят вместе с их мобильными телефонами. Это создает иллюзию доступности даже в «ином мире», невзирая на вполне справедливое возражение одной студентки «там же не ловит!».
Все знают про зависимость от мобильного телефона. Если по каким-либо причинам человек забывает или теряет свой телефон или заканчивается заряд батареи, возникает чувство тревоги, неуютности, нехватки, будто его лишили чего-то неотъемлемого. Но дело не только в этом. В настоящее время резко возрос процент семейных разводов, обусловленный феноменом мобильной связи (SMS-диалоги, детализация SMS, телефонных звонков и др.). Так около 53 процентов жен заявило, что часто страдают стрессами и неврозами от того, что супруг пишет кому-то SMS, удаляясь в изолированные места (в туалет, в ванную и т.п.). 24 процента мужей также переживают за то, что их благоверные с кем-то переписываются, подозревая их в SMS-романах.
В современной психологической науке появился новый термин ringxiety (мания звонка), Проявления этой фобии в той или иной степени знакомы практически всем пользователям мобильной связи и выражается она в том, что периодически возникает ощущение, что где-то звонит телефон, похожий рингтон другого телефона, и это невольно заставляет вас искать свой аппарат и т.п. В 2004 году в ходе опроса американцев в рамках программы Массачусетского технологического института по популяризации технических изобретений Lemelson-MIT Program был задан вопрос: какое изобретение вы ненавидите, но не можете без него жить? В результате выяснилось, что самым ненавистным и при этом необходимым изобретением является мобильный телефон, опережая будильник, телевизор, бритву, а затем и все остальные технические приспособления.
Книга, написанная на эту тему, имеет характерное название (см. выше) «Ты где? К онтологии мобильного телефона» (М., 2005). Написал ее итальянский философ Маурицио Феррарис. В первой части собрано много разных остроумных и тонких наблюдений, авторских и чьих-то еще. А втор считает, что мобильный телефон нужен сегодня уже не столько для разговоров, сколько как "устройство для письма". В итоге интереснейший феномен мобильного телефона раскрывается с самых разных сторон и позволяет во многом понять самих себя.
Мобильный телефон – символ информационного общества. Наличие информации и способность распоряжаться ею сегодня признак достатка и наоборот. Поэтому человек, не имеющий мобильного телефона, воспринимается как человек бедный, обездоленный, отсталый в прямом и переносном смысле. Неожиданно становится актуальным Хайдеггер, который считал по-настоящему бедным того, у кого нет мира. Сегодня если у вас нет мобильного телефона, то нет и мира, нет связи с ним.
Мобильный телефон сделал каждого доступным всегда и везде и внес в телефонный разговор вопрос, немыслимый для владельца стационарного телефона: «Ты где?» Именно мобильный телефон привел к формированию виртуальных сообществ и возникновению социальных сетей. Реальностью стало утверждение М.Маклюэна (не дожившего до эпохи мобильных телефонов), что «электронная система становится частью нервной системы».
Именно поэтому если у человека долго отключен мобильный телефон, принято думать о нем самое худшее. Живой человек уже не должен никогда выключать мобильник (не случайно, отключив мобильник, многие чувствуют себя виноватыми). То есть мобильный телефон сегодня становится неотъемлемым признаком человека. Не случайно сегодня уже не редкость, когда людей хоронят вместе с их мобильными телефонами. Это создает иллюзию доступности даже в «ином мире», невзирая на вполне справедливое возражение одной студентки «там же не ловит!».
Все знают про зависимость от мобильного телефона. Если по каким-либо причинам человек забывает или теряет свой телефон или заканчивается заряд батареи, возникает чувство тревоги, неуютности, нехватки, будто его лишили чего-то неотъемлемого. Но дело не только в этом. В настоящее время резко возрос процент семейных разводов, обусловленный феноменом мобильной связи (SMS-диалоги, детализация SMS, телефонных звонков и др.). Так около 53 процентов жен заявило, что часто страдают стрессами и неврозами от того, что супруг пишет кому-то SMS, удаляясь в изолированные места (в туалет, в ванную и т.п.). 24 процента мужей также переживают за то, что их благоверные с кем-то переписываются, подозревая их в SMS-романах.
В современной психологической науке появился новый термин ringxiety (мания звонка), Проявления этой фобии в той или иной степени знакомы практически всем пользователям мобильной связи и выражается она в том, что периодически возникает ощущение, что где-то звонит телефон, похожий рингтон другого телефона, и это невольно заставляет вас искать свой аппарат и т.п. В 2004 году в ходе опроса американцев в рамках программы Массачусетского технологического института по популяризации технических изобретений Lemelson-MIT Program был задан вопрос: какое изобретение вы ненавидите, но не можете без него жить? В результате выяснилось, что самым ненавистным и при этом необходимым изобретением является мобильный телефон, опережая будильник, телевизор, бритву, а затем и все остальные технические приспособления.
Книга, написанная на эту тему, имеет характерное название (см. выше) «Ты где? К онтологии мобильного телефона» (М., 2005). Написал ее итальянский философ Маурицио Феррарис. В первой части собрано много разных остроумных и тонких наблюдений, авторских и чьих-то еще. А втор считает, что мобильный телефон нужен сегодня уже не столько для разговоров, сколько как "устройство для письма". В итоге интереснейший феномен мобильного телефона раскрывается с самых разных сторон и позволяет во многом понять самих себя.
Небольшая статья профессора истории из Нью-Йоркского университета Эрики Роблс-Андерсон (https://tjournal.ru/p/apple-cult) раскрывает большую и актуальную тему – как современные торговые центры превращаются в храмы новой потребительской цивилизации.
Как христианская религия породила храм, как сублимацию всего самого характерного, что есть в христианской цивилизации (иконопись, музыку, архитектуру, литературу, культуру света и запахов, мистериальность), так и современная религия потребления породила сублимацию – торговый центр. Торговый центр удовлетворяет потребности – и тут же их создает.
Точно так же, как и храм, он объединяет в себе все эманации современной потребительской цивилизации – под одной крышей собраны разнообразнейшие магазины, кафе, рестораны, кинотеатры, детские площадки, фитнес-клубы, гаражи, офисы. В христианском храме (и христианской культуре) процесс не менее важен, чем цель. Путь приближения к Богу (процесс) становится не менее важным, чем цель - единство с Богом, единства, которого чрезвычайно трудно достичь.
В торговых центрах происходит то же самое. В потребительском обществе технологии и формы предложения товара (процесс) не менее важны чем сам товар, его качество и свойства (цель). Данное открытие спровоцировало разработку технологий трансформации процесса приобретения товара в особый вид деятельности, когда начинают торговать не только товаром, но и эмоциями, удовольствиями, переживаемыми человеком в процессе поиска того, что нужно.
При этом человека так долго и изощренно вводят в процесс поиска и приобретения товара, что нередко само его приобретение теряется на фоне процедур, через которые приходилось проходить, прежде чем приобрести то, что понравилось.
Можно также вспомнить, что люди раньше ходили в храмы по воскресеньям, так же как и сейчас по воскресеньям потребители наполняют торговые центры, где проводят многие часы. В торговом центре происходит ритуал экзорцизма: человек изгоняет из себя неуверенность, неопределенность, тревогу. Есть даже географический нюанс: если раньше в оживленных городских точках высились церкви, то теперь там торговые центры - они стоят примерно там, где в XVI веке построили бы храм.
Эрика Роблс-Андерсон, рассматривая, как устроен офис «Apple» в Сохо, отмечает много конкретных параллелей с христианским храмом. Apple Store в Сохо имеет «гигантские тяжёлые двери у главного входа, в которых нет никакого смысла, но их задача создать чувство важности места. Само внутреннее пространство магазина хорошо освещено и заставляет человека почувствовать себя маленьким и ощутить, будто он входит на священную территорию. Ступеньки на входе намеренно сделаны высокими, чтобы гости магазина ненадолго задержались внизу, ощутив масштаб. При этом все стенды с техникой расположены так, чтобы знакомство с ней почти никогда не было индивидуальным опытом: когда человек берёт в руки подержать iPhone, в его поле зрения обязательно оказывается ещё несколько человек, которые занимаются тем же самым. Вы всегда видите других людей, которые видят других людей.
Даже когда вы общаетесь с консультантом, создающим индивидуальный подход, вы находитесь в какофонии единомыслия. Стойка информации Genius Bar в Apple Store в Сохо находится в затемнённой части магазина, которая контрастирует со всем остальным убранством. По мнению, профессора это создаёт у потенциальных покупателей чувство уюта и доверия к «консультантам-священникам». Кроме того, сотрудники магазина на тёмном фоне внешне напоминают выступающего на сцене Стива Джобса. Создаётся иллюзия передачи сакрального знания от кумира. По словам, Роблс-Андерсон "в разных магазинах приёмы Apple могут отличаться, однако концепция религиозного храма сохраняется в каждом из них. Таким образом Apple создаёт иллюзию, что продаёт не технику, а связь с чем-то большим».
Как христианская религия породила храм, как сублимацию всего самого характерного, что есть в христианской цивилизации (иконопись, музыку, архитектуру, литературу, культуру света и запахов, мистериальность), так и современная религия потребления породила сублимацию – торговый центр. Торговый центр удовлетворяет потребности – и тут же их создает.
Точно так же, как и храм, он объединяет в себе все эманации современной потребительской цивилизации – под одной крышей собраны разнообразнейшие магазины, кафе, рестораны, кинотеатры, детские площадки, фитнес-клубы, гаражи, офисы. В христианском храме (и христианской культуре) процесс не менее важен, чем цель. Путь приближения к Богу (процесс) становится не менее важным, чем цель - единство с Богом, единства, которого чрезвычайно трудно достичь.
В торговых центрах происходит то же самое. В потребительском обществе технологии и формы предложения товара (процесс) не менее важны чем сам товар, его качество и свойства (цель). Данное открытие спровоцировало разработку технологий трансформации процесса приобретения товара в особый вид деятельности, когда начинают торговать не только товаром, но и эмоциями, удовольствиями, переживаемыми человеком в процессе поиска того, что нужно.
При этом человека так долго и изощренно вводят в процесс поиска и приобретения товара, что нередко само его приобретение теряется на фоне процедур, через которые приходилось проходить, прежде чем приобрести то, что понравилось.
Можно также вспомнить, что люди раньше ходили в храмы по воскресеньям, так же как и сейчас по воскресеньям потребители наполняют торговые центры, где проводят многие часы. В торговом центре происходит ритуал экзорцизма: человек изгоняет из себя неуверенность, неопределенность, тревогу. Есть даже географический нюанс: если раньше в оживленных городских точках высились церкви, то теперь там торговые центры - они стоят примерно там, где в XVI веке построили бы храм.
Эрика Роблс-Андерсон, рассматривая, как устроен офис «Apple» в Сохо, отмечает много конкретных параллелей с христианским храмом. Apple Store в Сохо имеет «гигантские тяжёлые двери у главного входа, в которых нет никакого смысла, но их задача создать чувство важности места. Само внутреннее пространство магазина хорошо освещено и заставляет человека почувствовать себя маленьким и ощутить, будто он входит на священную территорию. Ступеньки на входе намеренно сделаны высокими, чтобы гости магазина ненадолго задержались внизу, ощутив масштаб. При этом все стенды с техникой расположены так, чтобы знакомство с ней почти никогда не было индивидуальным опытом: когда человек берёт в руки подержать iPhone, в его поле зрения обязательно оказывается ещё несколько человек, которые занимаются тем же самым. Вы всегда видите других людей, которые видят других людей.
Даже когда вы общаетесь с консультантом, создающим индивидуальный подход, вы находитесь в какофонии единомыслия. Стойка информации Genius Bar в Apple Store в Сохо находится в затемнённой части магазина, которая контрастирует со всем остальным убранством. По мнению, профессора это создаёт у потенциальных покупателей чувство уюта и доверия к «консультантам-священникам». Кроме того, сотрудники магазина на тёмном фоне внешне напоминают выступающего на сцене Стива Джобса. Создаётся иллюзия передачи сакрального знания от кумира. По словам, Роблс-Андерсон "в разных магазинах приёмы Apple могут отличаться, однако концепция религиозного храма сохраняется в каждом из них. Таким образом Apple создаёт иллюзию, что продаёт не технику, а связь с чем-то большим».
Первая Мировая война – явление в ХХ веке особенное. Огромные массы людей безоговорочно поверили, что за техникой будущее, что она откроет всем невероятные перспективы и кардинально изменит жизнь к лучшему. Никто не подумал, что с ее помощью убивать других будет еще легче и привычнее, что она откроет и ворота концлагерей и двери крематориев.
Потому что мало кто понимал, что делать, как выйти из кризиса, подобного современному, а война всегда возможность все изменить кардинально, отчаянно рискнуть в надежде на то, что выход, которого никто не видит, появится сам, когда жертвы будут слишком велики. Тот самый Бог, что умер, не выдержит, воскреснет, сжалится и отворит волшебную дверцу, спрятанную за куском старого холста, на котором написано «Верден», «Ипр» и другие названия, и сегодня знакомые каждому европейцу с детства.
Рискнули. Тем самым открыли эпоху скептицизма, упадка духа, неверия в силу мысли и разума. Если Бог умер, то обращаться больше не к кому и надежда только на силу собственного интеллекта, мысли, слова. Но лучшие умы Европы, блестящие интеллектуалы, философы, художники слова и скульпторы образа, не смогли договориться и за них все решили солдаты. И за несколько десятилетий ХХ века убили больше людей, чем за всю историю человечества.
Поэтому победителей в той войне не было. Она была проиграна всеми. Никто не ликовал, облегчения не наступило, тяжелейшая операция не вылечила больного, а лишь ухудшила его положение, поставив под вопрос все ценности минувшего столетия и целесообразность наступившего. Это хорошо видно у Шпенглера, Вебера, Гуссерля, Хейзинги, Лессинга, Манна, Фромма, Камю, Ремарка и десятков других писателей, историков и философов, которые в тысячный раз задавали вопрос «Почему???», пытались понять, как стало возможно то, что произошло, как мы, «мудрецы и поэты, хранители тайны и веры», убили миллионы людей? Поскольку война не решила проблем, они немедленно вернулись после ее окончания, стремление к реваншу, в смеси с отчаянием и обидой стало тем зерном, из которого немедленно начала расти новая война, ставшая неизбежной еще за 30 лет до своего начала.
До сих пор в Европе Первая Мировая война считается более важным и значимым событием, нежели Вторая Мировая, ибо именно первая война сформировала духовный и политический климат большинства европейских стран. Первая Мировая война увековечена в сотнях памятников, мемориальных досок, в тысячах томов воспоминаний. У нас про Великую Отечественную говорят «в каждой семье есть участники войны», у них так говорят только про Первую Мировую. В западной археологии есть целое направление, изучающее и восстанавливающее событийные ряды и топографию Первой Мировой войны. Память о войне видна везде – на улицах, площадях, в семейных альбомах. России же с памятью о Первой Мировой войне не повезло. В годы, когда списать в небытие можно было сотни тысяч людей, тысячи храмов, сотни городов и сел была списана и Первая Мировая война. На десятки лет о ней забыли. Поэтому ничего ни у кого не болит.
А на Западе болит. Не хочется советовать некий большой и тяжелый труд по Первой Мировой войне – ведь у нас не болит. А чтобы почувствовать ИХ боль, нет ничего лучше двух великих книг – Ремарка «На Западном фронте без перемен» и Хемингуэя «Прощай, оружие». «Допустим, что мы останемся в живых; но будем ли мы жить?», - рассуждает герой Ремарка. «Когда люди столько мужества приносят в этот мир, мир должен убить их, чтобы сломить, и поэтому он их и убивает… Он убивает самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки», - говорит Хэмингуэй. Стоит перечитать (или прочитать), думая в это время о войне.
Потому что мало кто понимал, что делать, как выйти из кризиса, подобного современному, а война всегда возможность все изменить кардинально, отчаянно рискнуть в надежде на то, что выход, которого никто не видит, появится сам, когда жертвы будут слишком велики. Тот самый Бог, что умер, не выдержит, воскреснет, сжалится и отворит волшебную дверцу, спрятанную за куском старого холста, на котором написано «Верден», «Ипр» и другие названия, и сегодня знакомые каждому европейцу с детства.
Рискнули. Тем самым открыли эпоху скептицизма, упадка духа, неверия в силу мысли и разума. Если Бог умер, то обращаться больше не к кому и надежда только на силу собственного интеллекта, мысли, слова. Но лучшие умы Европы, блестящие интеллектуалы, философы, художники слова и скульпторы образа, не смогли договориться и за них все решили солдаты. И за несколько десятилетий ХХ века убили больше людей, чем за всю историю человечества.
Поэтому победителей в той войне не было. Она была проиграна всеми. Никто не ликовал, облегчения не наступило, тяжелейшая операция не вылечила больного, а лишь ухудшила его положение, поставив под вопрос все ценности минувшего столетия и целесообразность наступившего. Это хорошо видно у Шпенглера, Вебера, Гуссерля, Хейзинги, Лессинга, Манна, Фромма, Камю, Ремарка и десятков других писателей, историков и философов, которые в тысячный раз задавали вопрос «Почему???», пытались понять, как стало возможно то, что произошло, как мы, «мудрецы и поэты, хранители тайны и веры», убили миллионы людей? Поскольку война не решила проблем, они немедленно вернулись после ее окончания, стремление к реваншу, в смеси с отчаянием и обидой стало тем зерном, из которого немедленно начала расти новая война, ставшая неизбежной еще за 30 лет до своего начала.
До сих пор в Европе Первая Мировая война считается более важным и значимым событием, нежели Вторая Мировая, ибо именно первая война сформировала духовный и политический климат большинства европейских стран. Первая Мировая война увековечена в сотнях памятников, мемориальных досок, в тысячах томов воспоминаний. У нас про Великую Отечественную говорят «в каждой семье есть участники войны», у них так говорят только про Первую Мировую. В западной археологии есть целое направление, изучающее и восстанавливающее событийные ряды и топографию Первой Мировой войны. Память о войне видна везде – на улицах, площадях, в семейных альбомах. России же с памятью о Первой Мировой войне не повезло. В годы, когда списать в небытие можно было сотни тысяч людей, тысячи храмов, сотни городов и сел была списана и Первая Мировая война. На десятки лет о ней забыли. Поэтому ничего ни у кого не болит.
А на Западе болит. Не хочется советовать некий большой и тяжелый труд по Первой Мировой войне – ведь у нас не болит. А чтобы почувствовать ИХ боль, нет ничего лучше двух великих книг – Ремарка «На Западном фронте без перемен» и Хемингуэя «Прощай, оружие». «Допустим, что мы останемся в живых; но будем ли мы жить?», - рассуждает герой Ремарка. «Когда люди столько мужества приносят в этот мир, мир должен убить их, чтобы сломить, и поэтому он их и убивает… Он убивает самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки», - говорит Хэмингуэй. Стоит перечитать (или прочитать), думая в это время о войне.
Нет сомнения в том, что очень многие люди, привыкшие осмыслять и переосмыслять окружающие их реалии, задумывались над тем, в чем секрет успеха американской общественно-бытовой культуры, почему люди столь истово покупают, пьют колу, едят в макдональдсе и пр. Можно сколько угодно говорить о технологиях продвижения брендов, однако эти технологии, отвечающие на вопрос «как», не объясняют «почему». Почему так сильно и легко всё, указанное выше, вцепляется в сознание. Можно вспомнить, что американская (и западная) культура заточены на конкретного, причем среднего или даже «отстающего» потребителя (так, например, американская система образования ориентирована на отстающего, а не лучшего ученика в классе). То есть задача состоит в том, чтобы понравиться человеку, служить человеку, в то время как наша культура ставит своей целью понравиться Богу, служить вещам высшим – красоте, правде, истине, чистоте сердца, благу души.
Но дело не только в этом. Гораздо важнее понимать, что американская общественно-бытовая культура пронизана религиозностью и религиозными технологиями. То есть технологии продаж и потребления культуры работают сразу в двух плоскостях – явной (покупка, продажа и пр.) и скрытой (подача потребляемого в форме религиозного акта и бессознательное восприятие потребляемого, как некоей безусловной ценности, выходящей за рамки обычного восприятия обычной бытовой вещи). И именно сегодня эти технологии переживают всплеск.
Напомним, что корни этого процесса весьма глубоки. Именно американский протестантизм с самого начала своего существования положил религиозные принципы в основу повседневного успеха, процветания, обогащения и преподнес всем остальным этот «тренд» как единственно возможную норму. В то время как католики и православные постоянно разводили понятия «религия» и «коммерческий, политический успех», «процветание», «обогащение», американский протестантизм стал активно эти понятия объединять, постоянно нагружая этот процесс новыми смыслами и содержанием. Именно поэтому американскому протестантизму удалось выстроить «духовную» и идеологическую основу глобализации.
В результате всего вышесказанного самые разные и, казалось бы, обыденные элементы американской культуры наполняются религиозным содержанием. Мы знаем о таком явлении, как «фордизм» - индустриальная парадигма, воплощенная в автомобильных заводах Г.Форда и превратившаяся в религиозно-социальную инженерию, создававшую представление о мире и формировавшую самосознание общества.Религиозную основу имеет и культ «Макдональдса», культ, который превращен в особую «детскую религию», отличающуюся необыкновенной, феноменальной притягательностью. В США каждый месяц Макдональдсы посещают до 90% детей, которые заряжаются там «счастьем» и «радостью» - не случайно детский набор из гамбургеров, колы и игрушек называется «Happymeals» (Счастливая еда). Обычное питье колы и поедание бигмаков превращается в религиозный акт, во время которого происходит причащение американского образа жизни и культуры по всему миру, принятие в себя частицы счастья и свободы, которые производит Америка.
Особенно ярко все это видно на примере религиозного феномена «Кока-Колы». Несколько лет назад вышла книга Н.Ладжойя «Санта-Клаус или книга о том, как «Кока-Кола сформировала наш мир воображаемого» (Спб., 2009), которая показывает, как там все работает. В музее «Кока-Кола» в Атланте год основания компании описывается как «год божественного рождения», изобретателю «Колы» Д.Пембертону чудесным образом «является формула чудесного напитка». Рекламная кампания «Кока-Колы» начала 1980-х годов строилась на лозунге «CocaColaisit!» (Кока Кола есть!) – это прямая отсылка к словам Бога к пророку Исайе «Я есть сущий» (Исх. 3,14), или к словам Христа «Иисус сказал им: истинно, истинно говорю вам: прежде нежели был Авраам, Я есмь». (Ин.8.58). Из книги также можно узнать, как связаны Кола и Санта Клаус и как последний ухитрился стать духом-хранителем Кока-Колы.
Но дело не только в этом. Гораздо важнее понимать, что американская общественно-бытовая культура пронизана религиозностью и религиозными технологиями. То есть технологии продаж и потребления культуры работают сразу в двух плоскостях – явной (покупка, продажа и пр.) и скрытой (подача потребляемого в форме религиозного акта и бессознательное восприятие потребляемого, как некоей безусловной ценности, выходящей за рамки обычного восприятия обычной бытовой вещи). И именно сегодня эти технологии переживают всплеск.
Напомним, что корни этого процесса весьма глубоки. Именно американский протестантизм с самого начала своего существования положил религиозные принципы в основу повседневного успеха, процветания, обогащения и преподнес всем остальным этот «тренд» как единственно возможную норму. В то время как католики и православные постоянно разводили понятия «религия» и «коммерческий, политический успех», «процветание», «обогащение», американский протестантизм стал активно эти понятия объединять, постоянно нагружая этот процесс новыми смыслами и содержанием. Именно поэтому американскому протестантизму удалось выстроить «духовную» и идеологическую основу глобализации.
В результате всего вышесказанного самые разные и, казалось бы, обыденные элементы американской культуры наполняются религиозным содержанием. Мы знаем о таком явлении, как «фордизм» - индустриальная парадигма, воплощенная в автомобильных заводах Г.Форда и превратившаяся в религиозно-социальную инженерию, создававшую представление о мире и формировавшую самосознание общества.Религиозную основу имеет и культ «Макдональдса», культ, который превращен в особую «детскую религию», отличающуюся необыкновенной, феноменальной притягательностью. В США каждый месяц Макдональдсы посещают до 90% детей, которые заряжаются там «счастьем» и «радостью» - не случайно детский набор из гамбургеров, колы и игрушек называется «Happymeals» (Счастливая еда). Обычное питье колы и поедание бигмаков превращается в религиозный акт, во время которого происходит причащение американского образа жизни и культуры по всему миру, принятие в себя частицы счастья и свободы, которые производит Америка.
Особенно ярко все это видно на примере религиозного феномена «Кока-Колы». Несколько лет назад вышла книга Н.Ладжойя «Санта-Клаус или книга о том, как «Кока-Кола сформировала наш мир воображаемого» (Спб., 2009), которая показывает, как там все работает. В музее «Кока-Кола» в Атланте год основания компании описывается как «год божественного рождения», изобретателю «Колы» Д.Пембертону чудесным образом «является формула чудесного напитка». Рекламная кампания «Кока-Колы» начала 1980-х годов строилась на лозунге «CocaColaisit!» (Кока Кола есть!) – это прямая отсылка к словам Бога к пророку Исайе «Я есть сущий» (Исх. 3,14), или к словам Христа «Иисус сказал им: истинно, истинно говорю вам: прежде нежели был Авраам, Я есмь». (Ин.8.58). Из книги также можно узнать, как связаны Кола и Санта Клаус и как последний ухитрился стать духом-хранителем Кока-Колы.
Одним из самых интересных периодов прошлого столетия стали 1970-1980-е годы. Многие процессы, которые мы сегодня наблюдаем, возникли именно тогда. Переход между 1970-ми и 1980-ми зримо обозначил рубеж между старой эпохой, эпохой уходящих, отживающих свое идеологий, сформированных революционными процессами (марксистской для России, просветительской идеологии Великой Французской революции для Европы, идеологии маоизма для Китая) и временем, которое крайне неудачно назвали эпохой «постмодерна».
В это время происходит ряд важнейших международных событий. В 1978 году были подписаны под эгидой США Кэмп-Дэвидские соглашения между Египтом и Израилем, Дэн Сяо Пин становится руководителем Китая. В этом же году римским папой стал один из самых ярких понтификов Иоанн Павел II. На следующий год в Иране произошла религиозная революция, положившая конец светскому режиму Мухаммеда Реза Пехлеви, СССР начал войну в Афганистане, а отношения между США и СССР напряглись до крайности (кризис «евроракет» в декабре 1979 года). В 1981 году президентом США становится Р.Рейган.
В это же время мир узнает о том, что творилось в «коммунистической» Камбодже, пробуждаются освободительные движения в странах социалистического лагеря (польская «Солидарность»). Случайно или нет совпало и то, что во Франции на выборах в марте 1978 года расколотые левые терпят сокрушительное поражение и в этом же году выходит фундаментальная работа Ф.Фюре «Обдумать Французскую революцию». В ней впервые была сделана попытка пересмотреть базовые представления европейской историографии на французскую революцию, в основе которых лежало убеждение, что революция была фундаментом современного европейского гуманизма и демократии. В 1980 году выходит второй после «Собора Парижской Богоматери» Гюго «культурологический роман» - «Имя розы» У.Эко.
Ощущением тяжелого и мучительного «прохода сквозь стену» оказалась проникнута даже рок-музыка. На волне ожиданий неизведанного нового, обострения мировых конфликтов, резкого усиления присутствия зла в мире в 1978-1982 годах были записаны лучшие альбомы знаменитых рок-групп (Queen, Scorpions, AC/DC, BlackSabbath, Rainbow и т.д. (с характерными названиями Blackout, Hells Bells, Live killers, Neversaydie, Heavenandhell), а апофеозом стал двойной альбом PinkFloyd «TheWall», в котором была показана та самая стена, крушение которой начиналось (это особенно хорошо видно в знаменитом фильме Алана Паркера).
Примечательно, что это же время стало концом эпохи тяжелого рока. Большинство известных групп переживают творческий кризис или прекращают свое существование, как LedZeppelin, навсегда ушедшие со сцены в 1979 г. В 1980 году гибнет Джон Леннон, словно поставивший тем самым точку в эпохе рока.
Все эти политические, общественные, культурные события положили начало новейшим путям мировой политики, начали отсчет постсекулярной и постлиберальной эпохи. Не случайно через 10 лет Ф.Фукуяма напишет свою знаменитую статью «Конец истории» (1989 г.), ставную констатацией свершающегося перелома времен.
Странно, что сегодня существует так мало книг, посвященных анализу того времени. Одна из них – А.Марков. «1980. Год рождения повседневности». (М., 2014) – книга, помогающая понять многие современные процессы, «вытаскивающая корни» и дающая горькое чувство, что, де, хватились через 30 с лишним лет, крепки задним умом, нет, чтобы осмыслить вовремя, так бесконечно комментируем прошедшее. Ну что делать? Хоть так.
В это время происходит ряд важнейших международных событий. В 1978 году были подписаны под эгидой США Кэмп-Дэвидские соглашения между Египтом и Израилем, Дэн Сяо Пин становится руководителем Китая. В этом же году римским папой стал один из самых ярких понтификов Иоанн Павел II. На следующий год в Иране произошла религиозная революция, положившая конец светскому режиму Мухаммеда Реза Пехлеви, СССР начал войну в Афганистане, а отношения между США и СССР напряглись до крайности (кризис «евроракет» в декабре 1979 года). В 1981 году президентом США становится Р.Рейган.
В это же время мир узнает о том, что творилось в «коммунистической» Камбодже, пробуждаются освободительные движения в странах социалистического лагеря (польская «Солидарность»). Случайно или нет совпало и то, что во Франции на выборах в марте 1978 года расколотые левые терпят сокрушительное поражение и в этом же году выходит фундаментальная работа Ф.Фюре «Обдумать Французскую революцию». В ней впервые была сделана попытка пересмотреть базовые представления европейской историографии на французскую революцию, в основе которых лежало убеждение, что революция была фундаментом современного европейского гуманизма и демократии. В 1980 году выходит второй после «Собора Парижской Богоматери» Гюго «культурологический роман» - «Имя розы» У.Эко.
Ощущением тяжелого и мучительного «прохода сквозь стену» оказалась проникнута даже рок-музыка. На волне ожиданий неизведанного нового, обострения мировых конфликтов, резкого усиления присутствия зла в мире в 1978-1982 годах были записаны лучшие альбомы знаменитых рок-групп (Queen, Scorpions, AC/DC, BlackSabbath, Rainbow и т.д. (с характерными названиями Blackout, Hells Bells, Live killers, Neversaydie, Heavenandhell), а апофеозом стал двойной альбом PinkFloyd «TheWall», в котором была показана та самая стена, крушение которой начиналось (это особенно хорошо видно в знаменитом фильме Алана Паркера).
Примечательно, что это же время стало концом эпохи тяжелого рока. Большинство известных групп переживают творческий кризис или прекращают свое существование, как LedZeppelin, навсегда ушедшие со сцены в 1979 г. В 1980 году гибнет Джон Леннон, словно поставивший тем самым точку в эпохе рока.
Все эти политические, общественные, культурные события положили начало новейшим путям мировой политики, начали отсчет постсекулярной и постлиберальной эпохи. Не случайно через 10 лет Ф.Фукуяма напишет свою знаменитую статью «Конец истории» (1989 г.), ставную констатацией свершающегося перелома времен.
Странно, что сегодня существует так мало книг, посвященных анализу того времени. Одна из них – А.Марков. «1980. Год рождения повседневности». (М., 2014) – книга, помогающая понять многие современные процессы, «вытаскивающая корни» и дающая горькое чувство, что, де, хватились через 30 с лишним лет, крепки задним умом, нет, чтобы осмыслить вовремя, так бесконечно комментируем прошедшее. Ну что делать? Хоть так.
Сегодня проблема конца Новейшего времени вопрос отнюдь не праздный и требующий самого внимательного рассмотрения, ибо, при нынешней быстротекучести времен, чем быстрее мы сумеем разобраться с окончанием одного, тем быстрее мы начнем следующее.
Но для того, чтобы терминологически обозначить наступающее время, нужно убедиться в том, что «прежнее прошло» (Откр. 21.4). Для этого воспользуемся определениями «сущностных явлений» Нового (Новейшего) времени, данных М.Хайдеггером в работе «Время картины мира». К этим явлениям Хайдеггер относит науку, машинную технику, искусство, как выражение жизни человека, культура, как «реализация верховных ценностей путем заботы о высших благах человека» и обезбожение, то есть картина мира дехристианизируется и христиане «перетолковывают свое христианство в мировоззрение».
Вглядываясь внимательно в события последних 20-30 лет, несложно понять, что все указанные Хайдеггером признаки Новейшего времени больше не актуальны либо полностью, либо в значительной степени. Институты, которые были «обязательным условием существования науки» перестают существовать, а слово «производство» лишается первоначального смысла.
Наука, «заточенная» под промышленную революцию второй половины XIX в., успех которой наука и должна была обеспечить, отмирает вслед за исчерпавшей себя революцией. Сегодня задача науки – обеспечить нормальное функционирование человека в условиях быстрых изменений его образа жизни и среды обитания.
Если, по утверждению Хайдеггера, в Новое время «мир вообще становится картиной», то сегодня мир (как и человек) становится экраном. Можно вспомнить, что переход от античности, в которой написанный текст был второстепенен по сравнению с риторикой, к христианству, отразился, в том числе и во внешних формах, выразившихся в переходе от свитка к кодексу. Замена же кодекса на компьютерный дисплей производит более радикальный переворот, поскольку изменяются сами способы организации и структура носителя письменного текста.
Более чем сомнительным сегодня становится положение Нового времени, согласно которому «точкой отсчета для сущего становится человек». Человек лишается как статуса, так и мировоззрения, так как во второй половине прошлого столетия, на структуралистском этапе, человек стал восприниматься как марионетка, приводимая в действие чем угодно, после чего было открыто объявлено о «смерти человека» (М.Фуко) и это «открытие» стало базовым концептом т.н. «эпохи постмодерна». Возникновение Интернета лишь усилило ощущение смерти человека, возникновению сетевого симулякра на его месте. А где нет человека – нет и сущего.
Сегодня нет более устарелого утверждения, как «искусство есть выражение жизни человека». Современное искусство за минувшие годы продемонстрировало, что языком этого «искусства» ничего нельзя сказать. Искусство сегодня изъясняется «знаками», как глухонемой, лишенный членораздельной речи, поэтому основа искусства – бессмыслица. Кляксы, кружочки и квадратики. Все это связано с тем, что искусство перестало быть выражением жизни человека, из искусства исчез человек как объект и как творец-художник.
Таким образом, утратило смысл и положение о культуре, как «реализации верховных ценностей путем заботы о высших благах человека». Там, где нет человека, а есть его труп, нет ни блага, ни ценностей с их категориями. Обезбожение же сменилось постсекуляризмом.
Итак, Нового (Новейшего) времени, похоже, больше нет. Это не окончательный вывод, каждый может подумать над этим сам. В качестве подпорки, «костыля мышления», как сказал бы Флоренский, тот самый Хайдеггер. Сборник «Время и бытие: статьи и выступления». (М., 1993) и статья «Время картины мира». http://www.odinblago.ru/filosofiya/haydegger/khaydegger_m_vremya_kartin/vremya_kartin0
Но для того, чтобы терминологически обозначить наступающее время, нужно убедиться в том, что «прежнее прошло» (Откр. 21.4). Для этого воспользуемся определениями «сущностных явлений» Нового (Новейшего) времени, данных М.Хайдеггером в работе «Время картины мира». К этим явлениям Хайдеггер относит науку, машинную технику, искусство, как выражение жизни человека, культура, как «реализация верховных ценностей путем заботы о высших благах человека» и обезбожение, то есть картина мира дехристианизируется и христиане «перетолковывают свое христианство в мировоззрение».
Вглядываясь внимательно в события последних 20-30 лет, несложно понять, что все указанные Хайдеггером признаки Новейшего времени больше не актуальны либо полностью, либо в значительной степени. Институты, которые были «обязательным условием существования науки» перестают существовать, а слово «производство» лишается первоначального смысла.
Наука, «заточенная» под промышленную революцию второй половины XIX в., успех которой наука и должна была обеспечить, отмирает вслед за исчерпавшей себя революцией. Сегодня задача науки – обеспечить нормальное функционирование человека в условиях быстрых изменений его образа жизни и среды обитания.
Если, по утверждению Хайдеггера, в Новое время «мир вообще становится картиной», то сегодня мир (как и человек) становится экраном. Можно вспомнить, что переход от античности, в которой написанный текст был второстепенен по сравнению с риторикой, к христианству, отразился, в том числе и во внешних формах, выразившихся в переходе от свитка к кодексу. Замена же кодекса на компьютерный дисплей производит более радикальный переворот, поскольку изменяются сами способы организации и структура носителя письменного текста.
Более чем сомнительным сегодня становится положение Нового времени, согласно которому «точкой отсчета для сущего становится человек». Человек лишается как статуса, так и мировоззрения, так как во второй половине прошлого столетия, на структуралистском этапе, человек стал восприниматься как марионетка, приводимая в действие чем угодно, после чего было открыто объявлено о «смерти человека» (М.Фуко) и это «открытие» стало базовым концептом т.н. «эпохи постмодерна». Возникновение Интернета лишь усилило ощущение смерти человека, возникновению сетевого симулякра на его месте. А где нет человека – нет и сущего.
Сегодня нет более устарелого утверждения, как «искусство есть выражение жизни человека». Современное искусство за минувшие годы продемонстрировало, что языком этого «искусства» ничего нельзя сказать. Искусство сегодня изъясняется «знаками», как глухонемой, лишенный членораздельной речи, поэтому основа искусства – бессмыслица. Кляксы, кружочки и квадратики. Все это связано с тем, что искусство перестало быть выражением жизни человека, из искусства исчез человек как объект и как творец-художник.
Таким образом, утратило смысл и положение о культуре, как «реализации верховных ценностей путем заботы о высших благах человека». Там, где нет человека, а есть его труп, нет ни блага, ни ценностей с их категориями. Обезбожение же сменилось постсекуляризмом.
Итак, Нового (Новейшего) времени, похоже, больше нет. Это не окончательный вывод, каждый может подумать над этим сам. В качестве подпорки, «костыля мышления», как сказал бы Флоренский, тот самый Хайдеггер. Сборник «Время и бытие: статьи и выступления». (М., 1993) и статья «Время картины мира». http://www.odinblago.ru/filosofiya/haydegger/khaydegger_m_vremya_kartin/vremya_kartin0
В 1920-е годы Россия, помимо тех событий, о которых все знают, пережила интереснейшее явление, которую можно условно назвать Великой Утопией. Те годы в культуре и истории России останутся как время поразительных откровений и порывов духа, когда полное преображение мира и человека показалось совсем близким.
Этим ожиданием была проникнута не только политическая жизнь, но философия, искусство и литература. Н.Федоров, В.Соловьев, Э.Циолковский, В.Вернадский П.Флоренский, Н.Рожков, В.Муравьев, Н.Сетнитский видели и разрабатывали самые разные стороны этой грандиозной мечты.
Им вторили в художественных формах, в «утопическом понятии искусства, возвращенного в состояние чистого созидательного динамизма» поэты В.Хлебников, В.Маяковский, А.Крученых, Д.Бурлюк, художники М.Филонов, М.Ларионов, К.Малевич, В. Татлин, М.Матюшин, стремившиеся дать человеку новое видение мира. Тот же Матюшин понимал это новое видение в прямом смысле и разрабатывал систему «расширенного смотрения», которая должна была обеспечить круговое зрение.
В.Кандинский приглашал архитекторов со всего мира принять участие в постройке сооружения, которое он предполагает назвать «Великая Утопия», Татлин работает над своей грандиозной «Башней», А.Авраамов (Реварсавр) исполняет на заводских гудках Москвы грандиозную симфонию. На страницах фантастических романов А.Толстого (Аэлита) и Н.Богданова (Красная звезда, написан еще в 1908 г.) жители новой России штурмуют и заселяют Марс, «новая биология» Енчмена готовит создание нового биологического типа человека, способного жить в космосе без скафандров. Мечты об этой биологии нашли свое отражение в знаменитых булгаковских произведениях «Роковые яйца» и «Собачье сердце». Не случайно Б.Расселл отмечал сходство большевистской России и Республики Платона.
Новое искусство Малевича, новая литература Маяковского, новый театр Мейерхольда и Таирова, новые звуки Термена, новое кино Вертова, новый язык («сверхъязык») Хлебникова и Краченых, новая архитектура Мельникова и Весниных, то есть ощущение абсолютной новизны времени во всех его проявлениях, времени, не связанного прошлым породило особый стиль – конструктивизм. «Впервые не из Франции, а из России прилетело новое слово искусства - конструктивизм…», - писал В.Маяковский.
Теперь искусство должно было служить преображению мира средствами производства. Искусство должно было преобразить производство, а производство должно было преобразить весь мир и стать искусством. Не случайно Маяковский писал «я себя советским чувствую заводом вырабатывающим счастье».
Конструктивизм породил ряд ярких имен, которые сегодня привлекают внимание по всему миру – помимо уже упоминавшегося Татлина это Габо, Лисипкий. Певзнер, Родченко. Конструктивизм рассматривал форму через призму конструкции, целесообразности и утилитарного назначения. Критерием качества конструкции выступала целесообразность, найденная методами искусства.
Пластические элементы в конструктивизме соединялись в целесообразные формы, из которых возникали новые вещи и новая предметность. Эта эпоха прошла очень быстро, оставив множество загадок, вопросов, недосказанностей. Она, к счастью, оставила целый ряд памятников, впечатавших идеи этих интереснейших людей в камень, железо, бетон. К сожалению, этих памятников не так много – памятные доски на здании Петровского пассажа, дом Мельникова, дом культуры Русакова, дом Моссельпрома, дом Наркомфина, Шуховская башня – всего 115 зданий эпохи конструктивизма осталось сегодня в Москве. Остались книги, планы проектов.
Понять это удивительное время по одной книге, разумеется, невозможно. Но, как говорят японцы, «путь и в тысячу ри начинается с одного шага». В качестве этого шага книга А.В.Крусанова. Русский авангард: 1907—1932 (Исторический обзор). М., 2010. Это богатейший исторический материал, попытка, насколько это возможно, восстановить историю русского авангарда в последовательности шагов и событий на живом газетно-журнальном и архивном материале.
Этим ожиданием была проникнута не только политическая жизнь, но философия, искусство и литература. Н.Федоров, В.Соловьев, Э.Циолковский, В.Вернадский П.Флоренский, Н.Рожков, В.Муравьев, Н.Сетнитский видели и разрабатывали самые разные стороны этой грандиозной мечты.
Им вторили в художественных формах, в «утопическом понятии искусства, возвращенного в состояние чистого созидательного динамизма» поэты В.Хлебников, В.Маяковский, А.Крученых, Д.Бурлюк, художники М.Филонов, М.Ларионов, К.Малевич, В. Татлин, М.Матюшин, стремившиеся дать человеку новое видение мира. Тот же Матюшин понимал это новое видение в прямом смысле и разрабатывал систему «расширенного смотрения», которая должна была обеспечить круговое зрение.
В.Кандинский приглашал архитекторов со всего мира принять участие в постройке сооружения, которое он предполагает назвать «Великая Утопия», Татлин работает над своей грандиозной «Башней», А.Авраамов (Реварсавр) исполняет на заводских гудках Москвы грандиозную симфонию. На страницах фантастических романов А.Толстого (Аэлита) и Н.Богданова (Красная звезда, написан еще в 1908 г.) жители новой России штурмуют и заселяют Марс, «новая биология» Енчмена готовит создание нового биологического типа человека, способного жить в космосе без скафандров. Мечты об этой биологии нашли свое отражение в знаменитых булгаковских произведениях «Роковые яйца» и «Собачье сердце». Не случайно Б.Расселл отмечал сходство большевистской России и Республики Платона.
Новое искусство Малевича, новая литература Маяковского, новый театр Мейерхольда и Таирова, новые звуки Термена, новое кино Вертова, новый язык («сверхъязык») Хлебникова и Краченых, новая архитектура Мельникова и Весниных, то есть ощущение абсолютной новизны времени во всех его проявлениях, времени, не связанного прошлым породило особый стиль – конструктивизм. «Впервые не из Франции, а из России прилетело новое слово искусства - конструктивизм…», - писал В.Маяковский.
Теперь искусство должно было служить преображению мира средствами производства. Искусство должно было преобразить производство, а производство должно было преобразить весь мир и стать искусством. Не случайно Маяковский писал «я себя советским чувствую заводом вырабатывающим счастье».
Конструктивизм породил ряд ярких имен, которые сегодня привлекают внимание по всему миру – помимо уже упоминавшегося Татлина это Габо, Лисипкий. Певзнер, Родченко. Конструктивизм рассматривал форму через призму конструкции, целесообразности и утилитарного назначения. Критерием качества конструкции выступала целесообразность, найденная методами искусства.
Пластические элементы в конструктивизме соединялись в целесообразные формы, из которых возникали новые вещи и новая предметность. Эта эпоха прошла очень быстро, оставив множество загадок, вопросов, недосказанностей. Она, к счастью, оставила целый ряд памятников, впечатавших идеи этих интереснейших людей в камень, железо, бетон. К сожалению, этих памятников не так много – памятные доски на здании Петровского пассажа, дом Мельникова, дом культуры Русакова, дом Моссельпрома, дом Наркомфина, Шуховская башня – всего 115 зданий эпохи конструктивизма осталось сегодня в Москве. Остались книги, планы проектов.
Понять это удивительное время по одной книге, разумеется, невозможно. Но, как говорят японцы, «путь и в тысячу ри начинается с одного шага». В качестве этого шага книга А.В.Крусанова. Русский авангард: 1907—1932 (Исторический обзор). М., 2010. Это богатейший исторический материал, попытка, насколько это возможно, восстановить историю русского авангарда в последовательности шагов и событий на живом газетно-журнальном и архивном материале.
Сегодня перед государствами и социумами встает множество серьезных вызовов, которые нельзя не замечать и от которых невозможно уклониться. Умение отвечать на эти вызовы является одним из ключевых показателей жизнеспособности обществ, государств, отдельных структур.
Такой вызов сегодня встает и перед Русской Православной церковью – вызов Протестантизма. Аналогии с западной Европой рубежа XV-XVI вв., то есть периода формирования предпосылок и начал протестантизма, это подтверждают.
Новый тип религиозности начал складываться задолго до Лютера и совпал с возникновением или окончательным утверждением трех «поворотных кругов» не только западноевропейской, но и мировой цивилизации. Это индивидуализм, капитализм и книгопечатание, которые ознаменовали конец средневековья и начало Нового времени, привели к рождению человека нового времени. Все знали, как вести себя в церкви на службе, но как быть христианином в повседневной жизни толком никто не знал, ибо большинство латинских схолий описывало в качестве жизненного ориентира для человека из мира повседневности аскета-подвижника, удалившегося от мира, человека, живущего не в миру, а в монастыре.
Центр христианской жизни начал сдвигаться из монастырей на крестьянские поля, в мастерские и на торговые площади. В общественном сознании все прочнее утверждается мысль, что благочестивый труд, обустройство окружающего пространства и есть посильное служение человека Богу. Впоследствии это представление станет одной из главных протестантских доктрин.
Эта доктрина активно питалась и «продуктами разложения среды», тем, что Церковь, никогда не сталкивавшаяся с серьезной критикой в свой адрес, накопила множество проблем духовного и экономического плана. Епископы и аббаты годами не посещали свои дицезии и монастыри, погрязали в роскоши.
Одновременно появлялись новые формы собственности, товарно-денежных отношений, людям предоставлялись новые возможности для самореализации. То есть жизнь менялась в основе. Социальные пороки и, главное, попытки сохранять, не замечать их на фоне этих перемен выглядели не просто более выпукло и рельефно, а воспринимались общественным сознанием как попытка удержать прошлое в ущерб настоящему и будущему.
Нравственность и моральный облик духовенства становится существенным социальным вопросом, который все чаще ставится публично и в открытую обсуждается. Отказ от примирительного отношения к злоупотреблением стал следствием роста и усложнения христианского сознания. Результатом всех этих процессов стала Реформация, религиозный раскол, разделивший не только Церковь – разделивший эпохи.
Сегодня Россия стоит перед таким же масштабным, поворотным цивилизационным выбором, как Западная Европа на рубеже средневековья и Нового времени. Идеология индивидуализма, система капиталистических отношений и Интернет-революция, информационный прорыв, сравнимый по своим культурным и социальным последствиям с изобретением книгопечатания. Как тогда, так и сейчас произошел резкий скачок скорости распространения информации, а также возможностей ее тиражирования, что вовлекло в информационный обмен огромное количество людей, прежде находившихся в стороне от этих процессов.
То есть Россия сегодня переживает свое вхождение в «новое время» и все мы являемся свидетелями рождения «нового человека». А это означает, что Россию ждет и своя Реформация, настойчивые и насильственные попытки осмыслить происходящее в новой религиозной реальности и примирить эту реальность с Богом в рамках новых религиозных или квазирелизиозных доктрин.
На эту перспективную и очень большую тему написана пока только одна не очень большая работа. Якеменко Б.Г. Церковь на переломе. Православная Церковь и общество перед вызовом Протестантизма. (М., 2015) Помимо данной темы, в книге попутно ставится ряд вопросов – о соотношении книги и айпада, о десекулярной эпохе, о будущем Церкви, о том, как недавняя «деканонизация» святых возвращает нас к практикам Петра Первого.
Такой вызов сегодня встает и перед Русской Православной церковью – вызов Протестантизма. Аналогии с западной Европой рубежа XV-XVI вв., то есть периода формирования предпосылок и начал протестантизма, это подтверждают.
Новый тип религиозности начал складываться задолго до Лютера и совпал с возникновением или окончательным утверждением трех «поворотных кругов» не только западноевропейской, но и мировой цивилизации. Это индивидуализм, капитализм и книгопечатание, которые ознаменовали конец средневековья и начало Нового времени, привели к рождению человека нового времени. Все знали, как вести себя в церкви на службе, но как быть христианином в повседневной жизни толком никто не знал, ибо большинство латинских схолий описывало в качестве жизненного ориентира для человека из мира повседневности аскета-подвижника, удалившегося от мира, человека, живущего не в миру, а в монастыре.
Центр христианской жизни начал сдвигаться из монастырей на крестьянские поля, в мастерские и на торговые площади. В общественном сознании все прочнее утверждается мысль, что благочестивый труд, обустройство окружающего пространства и есть посильное служение человека Богу. Впоследствии это представление станет одной из главных протестантских доктрин.
Эта доктрина активно питалась и «продуктами разложения среды», тем, что Церковь, никогда не сталкивавшаяся с серьезной критикой в свой адрес, накопила множество проблем духовного и экономического плана. Епископы и аббаты годами не посещали свои дицезии и монастыри, погрязали в роскоши.
Одновременно появлялись новые формы собственности, товарно-денежных отношений, людям предоставлялись новые возможности для самореализации. То есть жизнь менялась в основе. Социальные пороки и, главное, попытки сохранять, не замечать их на фоне этих перемен выглядели не просто более выпукло и рельефно, а воспринимались общественным сознанием как попытка удержать прошлое в ущерб настоящему и будущему.
Нравственность и моральный облик духовенства становится существенным социальным вопросом, который все чаще ставится публично и в открытую обсуждается. Отказ от примирительного отношения к злоупотреблением стал следствием роста и усложнения христианского сознания. Результатом всех этих процессов стала Реформация, религиозный раскол, разделивший не только Церковь – разделивший эпохи.
Сегодня Россия стоит перед таким же масштабным, поворотным цивилизационным выбором, как Западная Европа на рубеже средневековья и Нового времени. Идеология индивидуализма, система капиталистических отношений и Интернет-революция, информационный прорыв, сравнимый по своим культурным и социальным последствиям с изобретением книгопечатания. Как тогда, так и сейчас произошел резкий скачок скорости распространения информации, а также возможностей ее тиражирования, что вовлекло в информационный обмен огромное количество людей, прежде находившихся в стороне от этих процессов.
То есть Россия сегодня переживает свое вхождение в «новое время» и все мы являемся свидетелями рождения «нового человека». А это означает, что Россию ждет и своя Реформация, настойчивые и насильственные попытки осмыслить происходящее в новой религиозной реальности и примирить эту реальность с Богом в рамках новых религиозных или квазирелизиозных доктрин.
На эту перспективную и очень большую тему написана пока только одна не очень большая работа. Якеменко Б.Г. Церковь на переломе. Православная Церковь и общество перед вызовом Протестантизма. (М., 2015) Помимо данной темы, в книге попутно ставится ряд вопросов – о соотношении книги и айпада, о десекулярной эпохе, о будущем Церкви, о том, как недавняя «деканонизация» святых возвращает нас к практикам Петра Первого.
Допинговые скандалы, о которых мы сегодня постоянно слышим, разумеется, не только чей-то политический ресурс. Трансформация, которую в последние десять-пятнадцать лет пережили все общественно-значимые жизненные явления, коснулась и спорта. Причин у этой трансформации несколько.
Первая - физические возможности человека подошли к своему пределу. Новые спортивные победы измеряются уже миллиграммами, микронами, миллиметрами, ибо можно поднять 200 килограммов, но 400 все равно не поднять. Можно прыгнуть на 10 или 15 метров, но на 70 все равно не прыгнуть. Поэтому в спорте все больше допинговых скандалов. Допинг становится "гаджетом", расширяющим возможности.
С другой стороны, невозможность во многих спортивных сферах двигаться дальше, закономерно выводит на первый план не результат, который становится все более относительным, а сам процесс участия в спортивных состязаниях и играх как спортсменов, так и зрителей. Таким образом, спорт (в особенности, например, футбол) все более ритуализируется, превращается в действо, в котором результат не только не важен, но может быть вполне предсказуем.
Аналогии уже были сто лет назад, когда на волне моды на классическую борьбу, в цирках российских городов боролись известные спортсмены и присутствующие точно знали, кто кого и когда уложит, но это не мешало наслаждаться процессом.
Практики концертных шоу все больше проникают в фанатскую среду, которая не может избежать влияния современной сценической поп культуры и начинает меняться. Выражается это, в частности, в том, что заметно растет количество молодых девушек-болельщиц, которые все чаще болеют не за команду или клуб, а за отдельного игрока, создают из него и того, что с ним связано, кумира со всеми сопутствующими этому процессу атрибутами. Не случайно наибольшим успехом все больше пользуются игроки с привлекательной внешностью.
Вторая причина – спорт превращается в бизнес-процесс, где опять же, результат является лишь частью общей маркетинговой стратегии. Игрок, как и все, что с ним связано, становится товаром, имеющий вполне конкретную, осязаемую цену. Поскольку конкуренция между людьми во многих спортивных сферах больше все равно невозможна, на очереди конкуренция между технологиями, расширяющими возможности человека. Допинговые скандалы, несомненно, скоро закончатся, поскольку «стимуляция» организма станет нормой.
Бизнес-составляющая спорта окончательно истребит такое явление, как чисто национальные команды и выведет на первый план продавцов, финансистов, владельцев клубов и т.д., которые владеют технологиями раскрутки и продажи зрелища, в то время как игрок и игра будут все больше отходить на второй план и терять свою уникальность.
Именно так, например, сейчас выстроен процесс в среде современного искусства, где ключевое лицо - куратор, а не художник. Процесс, а не результат матча, сделает еще один шаг к превращению в цель. То есть спорт еще больше превратится в особую сферу общественного бытия, куда можно спрятаться от проблем окружающего мира, развлечься, встряхнуться и в которой сама спортивная составляющая уже почти не важна.
Для понимания, как мы пришли к этому – классика социально-антропологической мысли. Аллен Гуттман. От ритуала к рекорду: Природа современного спорта. М., 2016. Книга была написана в 1978 году, но выходит на русском языке только сейчас. Кое-что в этой книге сегодня уже не очень актуально, но именно Гуттман стал первым человеком, усмотревшем в современном спорте прообраз новой светской развлекательной религии, пронизывающей общество куда глубже, чем нам самим порой кажется.
Первая - физические возможности человека подошли к своему пределу. Новые спортивные победы измеряются уже миллиграммами, микронами, миллиметрами, ибо можно поднять 200 килограммов, но 400 все равно не поднять. Можно прыгнуть на 10 или 15 метров, но на 70 все равно не прыгнуть. Поэтому в спорте все больше допинговых скандалов. Допинг становится "гаджетом", расширяющим возможности.
С другой стороны, невозможность во многих спортивных сферах двигаться дальше, закономерно выводит на первый план не результат, который становится все более относительным, а сам процесс участия в спортивных состязаниях и играх как спортсменов, так и зрителей. Таким образом, спорт (в особенности, например, футбол) все более ритуализируется, превращается в действо, в котором результат не только не важен, но может быть вполне предсказуем.
Аналогии уже были сто лет назад, когда на волне моды на классическую борьбу, в цирках российских городов боролись известные спортсмены и присутствующие точно знали, кто кого и когда уложит, но это не мешало наслаждаться процессом.
Практики концертных шоу все больше проникают в фанатскую среду, которая не может избежать влияния современной сценической поп культуры и начинает меняться. Выражается это, в частности, в том, что заметно растет количество молодых девушек-болельщиц, которые все чаще болеют не за команду или клуб, а за отдельного игрока, создают из него и того, что с ним связано, кумира со всеми сопутствующими этому процессу атрибутами. Не случайно наибольшим успехом все больше пользуются игроки с привлекательной внешностью.
Вторая причина – спорт превращается в бизнес-процесс, где опять же, результат является лишь частью общей маркетинговой стратегии. Игрок, как и все, что с ним связано, становится товаром, имеющий вполне конкретную, осязаемую цену. Поскольку конкуренция между людьми во многих спортивных сферах больше все равно невозможна, на очереди конкуренция между технологиями, расширяющими возможности человека. Допинговые скандалы, несомненно, скоро закончатся, поскольку «стимуляция» организма станет нормой.
Бизнес-составляющая спорта окончательно истребит такое явление, как чисто национальные команды и выведет на первый план продавцов, финансистов, владельцев клубов и т.д., которые владеют технологиями раскрутки и продажи зрелища, в то время как игрок и игра будут все больше отходить на второй план и терять свою уникальность.
Именно так, например, сейчас выстроен процесс в среде современного искусства, где ключевое лицо - куратор, а не художник. Процесс, а не результат матча, сделает еще один шаг к превращению в цель. То есть спорт еще больше превратится в особую сферу общественного бытия, куда можно спрятаться от проблем окружающего мира, развлечься, встряхнуться и в которой сама спортивная составляющая уже почти не важна.
Для понимания, как мы пришли к этому – классика социально-антропологической мысли. Аллен Гуттман. От ритуала к рекорду: Природа современного спорта. М., 2016. Книга была написана в 1978 году, но выходит на русском языке только сейчас. Кое-что в этой книге сегодня уже не очень актуально, но именно Гуттман стал первым человеком, усмотревшем в современном спорте прообраз новой светской развлекательной религии, пронизывающей общество куда глубже, чем нам самим порой кажется.