Сегодня очень часто в общественном пространстве возникают вопросы о наказаниях, их степени, вине и ее критериях, вопросы, которые пытаются решить сравнительным методом – там, у НИХ, так, а у НАС сяк, им можно, нам нельзя, почему и.д. Выводы, как правило, рождаются вполне определенные: «Доколе», «До каких пор», выводы, с помощью которых можно звать на митинги или кухни (то и другое сегодня по сути ничем не отличается, задача одна и та же – «потрындеть», только в разных пространствах), но не разбираться в сути.

А разобраться, хотя бы в общих чертах, интересно. Хотя бы потому, что большинство категорий, которыми мы сегодня пользуемся, помечая их моральными и нравственными маркерами (насилие - плохо, свобода – хорошо) возникли сравнительно недавно, в эпоху Нового или новейшего времени. До этого насилие не считалось пороком, так как война была важнейшим двигателем цивилизации, ускорителем прогресса, способом культурного и технологического обмена, поэтому наказывать с помощью насилия было сложно. Мало того, насилие нередко поощрялось. Например, домашнее – достаточно открыть «Домострой».

Вопрос о лишении свободы также возник только в Новое время, когда свобода начинает осознаваться, как ценность, когда возникают ее категории. На протяжении тысяч лет человека сажали (лишали свободы) только чтобы добиться чего-то (вернуть долг и пр.). Мало того, если общество было на высоте в моральной плане, то тюрьмы были не нужны - спартанское общество знало тюрьмы только для рабов. Главной формой наказания были штрафы (см. Салическую и Русскую правду), то есть все имело материальный эквивалент, жизнь сама по себе, свобода сама по себе не имели ценности, таких категорий не знают. Соответственно, задача правосудия была исправить, а не предотвратить, заботиться о настоящем, а не будущем в категориях циклической, а не линейной  координаты исторического времени.

Важнейшей формой наказания было т.н. «позорящее наказание», предусматривающее ответственность двух сторон – той, что карает и той, что сознает себя виновной и, как следствие, испытывает стыд и позор. Трудно наказать того, кто не испытывает стыда и позора. Позорящие наказания были возможны в условиях, когда средой существования была община (городская или сельская). Поэтому правовые нормы создавались социальными группами (цехами и пр.), в то время, которое принято сегодня считать апофеозом несвободы (средневековье) существовала плюралистическая цивилизация. Закон шел снизу, а не сверху и являлся выражением требований социальных институтов.
 
Наказание зачастую заключалось в обесславливании человека, что было страшнее тюрьмы, так как ставило человека вне общины (гражданский аналог церковной анафемы). Одна из главных задач обесславливания была избежать общественного скандала (сегодня все наоборот). Таким образом, государство и общество вместе следили за правосудием (государство «отвечало» за вину, общество  - за позор). С уменьшением роли общества растет роль государства и, соответственно, насилия. Все большее значение приобретают тюрьмы и смертная казнь (примечательно, что роль смертной казни резко возрастает, когда складывается понятие о человеческой индивидуальности и личности. Не случайно «Русская правда» не знает смертной казни – она заменена выкупом). Причем задача смертной казни была показать, что государь (государство) имеет право распорядиться моим телом (в этом была суть и физических наказаний).
Сегодня, когда государство зачастую бессильно перед преступностью, опять возникает дискуссия (см. М.Нуссбаум) о необходимости возвращения к позорящим наказаниям вместо тюрьмы.

Обо всем этом и многом другом в сборнике статей «Вина и позор в контексте становления современных европейских государств XVI-XXвеков» (СПб., 2011). Статьи написаны как отечественными, так и зарубежными авторами и помогают понять, какое место в системе наказаний занимали вина и позор и почему сегодня многие технологии, которые в рамках «преступление –наказание» связывали человека и государство, сегодня уже не работают.

Вопрос о болезни всегда был одним из тех вопросов, который касался каждого, невзирая на лица, счета и социальный статус. Сегодня, когда одной из главных проблем становится поиск места каждого человека, сообщества, явления, вещи в изменившемся мире, вопрос о болезни престает быть просто проблемой здоровья отдельного человека и его близких. Если приглядеться внимательнее, то любая болезнь это общественный феномен, «глобальные» болезни маркируют те или иные эпохи, возникают и исчезают вместе с ними, являются метафорами худшего, что есть во времени. Так, туберкулез есть болезнь-символ XIX века, рак – парадигматическая болезнь века ХХ-го, а СПИД – нынешних времен. Все эти болезни связаны с личными психологическими чертами, окружены культурными мифами, которые воздействуют на врача, пациента, общество. Достаточно вспомнить, что тот же туберкулез был романтизирован в позапрошлом столетии (чахоточные красавицы), а сегодня маргинализирован (бомжи, заключенные).

Мифы, окружающие болезни, являются отражением эпохи. Рак символизирует страх перед миром, невозможность построить нормальное общество, смерть и обреченность. СПИД, по мысли Д.Кримпа, не существует отдельно от практик его концептуализации и репрезентации, индивидуального и общественного реагирования на болезнь. То есть болезни – метафоры зла, всегда были есть и будут. И когда исчезнет рак, то возникнет что-то другое. Причем эти метафоры и есть то, что заполняет ландшафт общественного пространства. Можно обратить внимание на то, что на болезнь переносятся объекты наших глубинных страхов (разложение, гниение, бессилие, обреченность, непоправимость), то есть на болезнь проецируется наше восприятие зла. После чего болезнь, уже обогащенная смысловыми оттенками, становится взглядом, вновь проецируется на мир. Само отношение к болезни это феномен уже исключительно социальный. Если болезнь есть явление биологического порядка, то отношение к ней - социального и психологического.

Болезнь есть новая форма взаимоотношений человека и его тела. В болезни человек перестает знать, что значит его тело, у него исчезает ранее бывший твердый способ означивания, истолкования своего тела. Он стремится понять заново, что же значит его тело. Поэтому сегодня, в эпоху культа производства здорового тела, эпоху технологий пользования телом, когда оно уже не просто оболочка, а поле политики и культуры, отношение к болезни, нарушающей привычные контакты человека и тела, стремительно меняется, ведет к панике, поиску виновных и панацей.

Болезнь неотделима от боли и последняя сегодня также становится феноменом, который шире самого явления, так как нередко больнее бывает чувство человека, а не состояние. Боль отрицает язык, а абсолютная боль упраздняет язык, не случайно, описывая боль, человек использует сравнения: «это как будто…». Боль является сублимацией одиночества, так как никто не может испытать боль за другого. Боль как и болезнь создает собственный мир, который есть не продукт мысли человека, а вторжение иного мира в меня, мира, который отличается от других по ощущениям.

Болезнь всегда протекает в рамках субъективного времени, пространства и даже языка, - и конструирует их. Как долго длится боль и сколько еще надо ждать, чтобы она прошла? Сколько я могу сегодня пройти, чтобы не устать? Как мне лучше объяснить врачу, как у меня болит? Эти вопросы и связывают болезнь непосредственно с жизненным миром - миром «под рукой» - пациентов. Болезнь влияет на три измерения жизненного мира: время, пространство и язык.

Как ни удивительно, работ на эту тему пока еще очень мало. Но одна из лучших это Сьюзен Зонтаг «Болезнь как метафора», наконец-то вышедшая в России (М., 2016). Зонтаг, смертельно больная раком, сумела даже свою болезнь превратить в поле изучения, рассмотреть ее общественные и политические смыслы. Затем у упомянутому выше эссе добавилось еще одно «Спид и его метафоры». Обе работы изданы под одной обложкой и, по совести, их стоило бы включить в обязательный курс для студентов медицинских факультетов и не только.

С 30 ноября до 4 декабря в Москве пройдёт традиционная ярмарка интеллектуальной литературы "Non fiction". Ярмарка обычно отражает весь спектр тенденций современной интеллектуальной жизни - будут новые серьёзные книги и переводы (типа указанной выше Зонтаг или Сеннета), будут интеллектуальные подделки (одна из самых значительных - обожаемый постмодернистами Фуко) будут книги, где самая важная и лучшая часть это оглавление в конце, будут работы, представляющие собой просто список прочитанных автором книг, будут забавные вещи типа тех, что выпускает "Красный матрос" или "скоропечатня Мамонт". К сожалению, отечественные современные философы и интеллектуалы или почти не пишут (Е.Островский) или пишут странные "поп-философские" вещи (Щедровицкий, Секацкий), так что придётся довольствоваться плодами западной мысли (например, недавно вышедшими набросками Ницше). Хочется надеяться, что будет много всего и будет интересно.

Что касается программы, то, на наш взгляд, вряд ли стоит тратить время на прослушивание откровений какой-нибудь Москвиной - завотдел культуры "Аргументов и фактов" это примерно как руководитель международной балетной студии овощной базы на Беляево. То же самое касается Веллера, который, как радиация, просачивается на все мероприятия, это просто какая-то шизофрения, которую кто-то пиарит и оплачивает с упорством, достойным лучшего применения. Сюда же отнесём мероприятие "Как читать книги" с Архангельским, Куприяновым и Юзефович. В принципе, для того, чтобы не ходить, хватило бы и одной из этих фамилий, так как учить нас читать книги будут те, кто уже 20 лет портит нам же литературный вкус, продвигая, главным образом, литературных маргиналов (достаточно посмотреть, что и о ком с придыханием пишет Юзефович последние несколько лет). Лучше вместо этого прочесть М.Адлера "Как читать книги" - и умнее и, несомненно, полезнее.

Разумеется, лучше обойти стороной "поэтессу" Веру Павлову, которая такая же поэтесса, как Сорокин и Ерофеев писатели. Всех их объединяет страсть к "телесному низу" (именно так стыдливо в восторженных рецензиях именуются сюжеты из журнала "Хастлер", перенесённые на литературную почву) и подняться из этого низа им не удаётся уже много лет. Удивительно, что на ярмарке нет Прилепина, который стал таким неистребимым мороком и наваждением последних лет, возникающим отовсюду, что уже боязно открывать консервы - вдруг и там...

 Но не все скверно. Будет и много любопытного. Интересны темы "Традиции английского чаепития в глобальном мире" и "Еда в контексте межкультурной коммуникации" (на последнюю тему недавно вышла отдельная книга). Заслуживает некоторого внимания презентация новых книг издательства "Гешарим" "Вид с горы Скопус". Издательство занимается преимущественно изданиями в области еврейской истории и культуры, но участвует и в совместных проектах, книги издательства всегда высокого научного уровня. Возможно, потому, что директор издательства М.Л.Гринберг был ранее учителем истории, исследователем старообрядчества, ректором еврейского университета в Москве.

Журнал "Теория моды" (о нем шла речь выше) представит книгу "Черный. История цвета" - продолжение проекта французского историка Мишеля Пастуро, изучающего историю цвета в западноевропейской культуре, от Древнего Рима до XVIII века. Уже вышла подобная книга о синем цвете.

Интересен круглый стол "Новая русская кухня" Возрождение старорусских рецептов, использование местных продуктов, креативный русский фастфуд и т.д. - шеф-повара, журналисты, специалисты по продвижению ресторанов и историки обсудят эти актуальные вопросы. Стоит послушать известного знатока Шекспира А.Бартошевича и специалиста по Б.Пастернаку Н.Громову.

Фонд Пятигорского решил обсудить актуальную тему "Что такое литературная премия" (напомним, их сейчас 64!) и поставить вопрос: нужны ли премии? Сама постановка вопроса показательна и можно ответить на него уже сейчас "не нужны, так как по справедливому замечанию Ю.Полякова, они не имеют отношения к литературе", но все равно послушать аргументы можно.

Так что идти стоит.

#редкаякнига По выходным - редкости. Очень редкое издание первых лет советской власти - журнал "Красный офицер", 1918 год. Интересно в нем многое. Во-первых, выходил он (в Киеве) очень недолго - известно лишь четыре номера (данный номер - третий). Во-вторых, чрезвычайно необычно само название журнала. Как известно, офицерское звание советской властью было не просто отменено - за это звание сотни офицеров расстались с жизнью (достаточно вспомнить фильм "Оптимистическая трагедия"). Восстановлено оно было только в годы войны, до этого же были "красные командиры". Здесь же мы видим крамольное звание на обложке журнала.

В третьих, чрезвычайно любопытен рисунок, в котором на обложке представлена Компартия - это инфернальные образы людей и странных существ, у подножия которых мы видим мертвую голову, оплетённую "ветвями" загадочной природы. Любой из нынешних противников коммунистов легко усмотрит здесь сатанинские символы. Не вдаваясь в конспирологию, следует отметить, что изображение исключительно любопытно.

И, наконец, интересно то, что на журнале под собственным фото оставил "с искренним товарищеским приветом" автограф Л.Троцкий.

Интереснейшая тема - послесловия средневековых старопечатных (кириллических) изданий и рукописных книг. На тему отдельных послесловий (например, московских и львовских изданий Ивана Фёдорова), написаны специальные работы. Нас же предисловия интересуют, прежде всего, красотой слога и уважением к "чтущим сию книгу". Эстетизм (хотя это слово не очень точно), стремление даже мелочи выстроить и преподнести красиво (ведь красота, по средневековым представлениям, есть свойство Бога) показывают нам гармоническое единство жизни и культуры не только средневековой Руси и России, но и славянского мира.

Ведь мелочи не только укрытие для дьявола - это те детали, в которых способность к созданию красоты раскрывается особенно ярко и наглядно (как умный человек раскрывается в афоризмах лучше, чем в научном докладе). Кроме того, они показывают осознание автором (переписчиком) своей ответственности перед читателем - если книга испортит читателю впечатление, навредит ему, уведёт от сути, вместо того, чтобы открыть ее, вина за это ляжет на переписчика и последний страшится этого. Ниже - несколько послесловий:

"Если что будет с недостатками, то вы с любовью исправляйте ...потому что по своей воле или по какой либо нашей небрежности ни в одной черте здесь не было допущено ошибки. Однако если случится, что вы любите книгу и будете благодарны за эту книгу, то поистине вы подвигнете нас на ещё больший подвиг, чтобы другую часть книги с ещё большим старанием написать". Триодь цветная. Скадар. 1563 год.

"Молю вас всех на коленях и с умиленною душою, если погрешил я в чём рукой или языком, то простите меня, чтобы вам получить прощение от Господа Бога в день Страшного Суда. Благословен Бог во веки." Псалтирь с часословцем. Венеция. 1638 год.

"Воистину не для обмана и хвастовства создана эта книга, но для послушания. Христианской любви усердно просим всех читателей - не задумывать сгоряча возмездия, желая не платить злом за добро. Ибо не подобает это христианам, а только не знающим Бога". Сборник. Острог. 1588 год.

"Желающие эту книгу прочитать или переписать, с любовью молим вас Милостивы будьте к нам и не упрекайте в немощи ума и в неумении. Поскольку вы просите милости у Бога и людей, такому же прощению и нас удостойте. Богу же славимому в Троице, благословившему эту святую книгу начать и завершить подобает всякая слава, честь и поклонение от всех живущих. И теперь и всегда и во все благословенные века. Аминь". Октоих. Москва. 1594 год.

"Если найдёшь, читатель православный, те или иные ошибки в изображении житий этих святых, с любовью исправь, делавшим в мятежные времена прости, да и сам прощения жизни своей сподобишься от подателя жизни Христа". Патерик Печерский. Киев. 1661 год.

"А если найдёте ошибки, Бога ради исправляйте, а не осуждайте, поскольку писал не Дух Святой, не ангел, но рука бренная и тленная, как у прочих неучёных. Во славу Святой, Единосущной, Нераздельной и Животворящий Троицы, Отца и Сына и Святого Духа. Аминь". Апостол. Москва. 1564 год.

"И где сделал ошибку или не исправил недостатком ума моего, вы, братия, почитайте, исправляя, а меня, грешного, не проклинайте, ибо мысль моя колеблется во мне, как тростинка от сильного ветра, а вас Бог простит и подаст благость свою". Патерик Печерский. 1553 год.

Послесловие к Патерику Печерскому. 1553 год. Рукопись.

Наше общественное сознание всегда отличалось сильным «оттенком» утопизма, следствием чего становится легковерие, наивность, непрактичность мышления. Именно поэтому у нас основная масса людей никогда не станут капиталистами (ничего не предпринимающими предпринимателями) – сознание не готово. А те, кто таковыми стали, должны были отвергнуть вообще все правила, лишиться внутренней самоатрибуции, разжаловать себя. Поэтому они с одинаковой легкостью живут и здесь и за границей, а рублевские особняки (как и новострой в Москве, создаваемый ими) не принадлежат ни к одному архитектурному стилю, вычеркнуты из эпохи и времени, в них отсутствует антропологизм, образ, мысль.
 
Достоевский говорил, что о человеке судят по тому, о чем он мечтает. Мечта народа и государства – это утопия. Утопия это образ далекого будущего, образ сверхъестественный, заранее несбыточный, мера внутренних сил, смелости людей, ибо для того, чтобы мечты были грандиозны, нужны широта и размах души, способность не бояться самих себя. Утопия необходима, чтобы отбежать в сторонку и посмотреть на самих себя, «обратный» взгляд из утопии важен, он помогает многие вещи увидеть совсем иначе, пересмотреть их. Об этом свидетельствуют Платон, Данте, Рабле, Мор, Кампанелла, Гете, Фенелон, Руссо, Жорес, Т. де Шарден и многие другие. Однако только наше общественное сознание не просто мечтало, а столетиями жило на грани реальности и утопии.
 
Грандиозная мечта о Москве, как третьем Риме, родившаяся в конце XV столетия (Филофей) дала мощный импульс к поиску собственного пути, смысла дальнейшего существования. Во многом именно эта утопическая идея влияла на восприятие общественным сознанием средневекового общества многих процессов русской и зарубежной политической истории. Эпоха Ивана Грозного стала временем активного воплощения этой мечты, о чем свидетельствуют парадоксы, достижения и даже ужасы - реформы, Четьи Минеи, Лицевой свод, Домострой, Стоглав, книгопечатание, Покровский собор и храмы в Коломенском (шатровый стиль в целом) и, наконец, опричнина.
 
В XVII столетии царь Алексей Михайлович всерьез мечтает освободить от Османского владычества Палестину, православный Восток и присоединить их к своему царству. В XVIII веке утопию воплощают Петр Первый (в образе правильного европейского государства с идеальным городом-столицей Петербургом) и особенно Екатерина Великая, сделавшая утопию главной творческой силой своего правления. Знаменитое путешествие Екатерины по Новороссии выстраивается как поездка через страну воплощенной мечты. Она прекрасно знала, что никаких «потемкинских деревень» нет – ей показывали цветущую и благодатную страну будущего. Близкий к Екатерине П.Зубов составил карту будущей Европы, на которой не было Швеции, Пруссии, Австрии, Польши, Дании, Турции. Они были включены в состав Российской империи с шестью столицами - Петербургом, Москвой, Астраханью, Веной, Константинополем и Берлином.
 
С воцарением Александра I утопия приобретает сугубо религиозный, мессианский характер. «Новый Александр Великий» хотел создать грандиозный христианский союз государств. Про «сверхъестественный» российский утопизм первой четверти ХХ века написано очень много. А потом, уже в конце 1980-х утопия съежилась до мечты о жизни в панельной «двушке» и поездок в лес на «москвиченке». Сегодня про это смешно говорить. Главная утопия – съездить на шашлык, главная мечта - чтобы курс доллара не рос, главное желание – все изменить, только чтобы ничего не менялось.  
 
Понять утопическое сознание это понять нас в целом и себя в отдельности. На эту тему есть ряд книг, но хотелось бы обратить внимание на одну из лучших. Чистов К.В. Русская народная утопия (генезис и функции социально-утопических легенд). СПб., 2011. Книга не новая, но лучше пока нет. В ней два блока, помогающих ответить на два основных вопроса – почему, зачем, где искали идеального правителя (и что это такое) и идеальную землю. Как видим, вопросы актуальны и по сей день. Только избрав, начинают проклинать, только уехав – ныть и рваться назад или еще куда-то. Почему так? Для понимания корней книга Чистова.