Возникновение Кириенко на месте Володина отсылает нас напрямую к выстроенному А.Бадью «загадочному соотношению философии и политики». В данном случае мы используем здесь Кириенко, как метафору, отсылающую нас к Московскому Методологическому кружку, представители которого всегда находились около назначенца и пытались формировать его взгляды и повестку, чтобы он не уподоблялся описанному Кантом негру, «не испытывающему нужды в рефлексии».

Может быть, мы сейчас начнем наблюдать указанное выше соотношение и его степени. И это будет интересно, так как впервые за долгие годы в опетросяненном и засиженном галустянами публичном, как сказал бы Платон, лишенном эйдосов, пространстве, возможно, возникнет осмысленное высказывание, люди, не имитирующие аналитику, а действительно к ней способные.

Что представляет из себя Московский Методологический кружок в общих чертах? Он возник, как реакция общественной группы интеллектуалов (Зиновьев, Щедровицкий, Ладенко, Алексеев и пр.) на начинающуюся интеллектуальную деградацию и безмыслие советского социума после 1950-х годов. В основе кружка лежал, перефразируя философа В.Соловьева «протестантизм советского предания», то есть стремление очистить Маркса от позднейших наслоений, вернуться к подлиннику и разобраться, как мыслил Маркс. Отсюда возникли принципы работы кружка. Они заключались в стремлении к чёткой и ясной форме понятийных различений, образующих между собой в процессе рассуждения определённую содержательную смысловую структуру. Поэтому наиболее распространённой фразой, с которой начинался во время дискуссии ответ оппоненту, было «Различаете ли вы…». При помощи подобного вопроса докладчику демонстрировалось, что предлагаемые им набор различений недостаточен для выявления структуры объекта мысли, который и является предметом изложения. Важно помнить, что задачей дискуссии было не загнать оппонента в угол, не переспорить его, а выявить особенности его мышления и понимания тех или иных процессов. Не случайно А.Пятигорский постоянно говорил о необходимости «мыслить о мышлении».    

Создатели кружка впервые начали изучать мышление, как феномен, и разработали оригинальное представление об устройстве и способах организации мышления. С одной стороны это изображение мышления в форме объекта, чтобы понять объективное устройство различных типов и видов мышления. С другой - это техники, методы, приемы и способы организовать мышление, включить себя в процесс мышления, осуществить мышление, как сложную дифференцирующую работу. Все это было необходимо для того, чтобы научиться мыслить. Сначала члены кружка выделили основные типы мышления, затем начали методологическую работу, сущность которой заключалась в построении норм мышления, как деятельности. То есть от специфики объекта познания они переключили свое внимание на способы, которыми объект познается.

То есть, например, от исследования психики они перешли к анализу того, как психолог мыслит, работает, такими понятиями пользуется, какие задачи решает и т.д. На практике новые принципы апробировались через «организационно-деятельностные игры» (ОДИ). То есть речь шла о своеобразном «интеллектуальном искусстве», формирующим и разрабатывающим методы построения мышления и систем знания для решения определённой практической задачи. Это в очень общих чертах.

Для того, чтобы понять, в каких формах может начаться осмысление политической и исторической действительности, стоит обратиться к одному из выпусков журнала «Однако» (к сожалению, упраздненного). М.Леонтьеву удалось собрать вокруг себя кружок интеллектуалов, большинство из которых (Сергейцев, Куликов и пр.) были из «щедровитян». Почему и аналитика «Однако» была одной из самых глубоких, хотя и не без дугинских ноомахий, актогей и рефлексирующих рефлексий. Выпуск называется «Русский урок истории» (номер 170. Окт-нояб. 2013 г.) и представляет собой первый опыт методологического осмысления различных процессов истории России. Получилось интересно, серьезно, глубоко и было бы полезно всем, кто хотел бы всерьез разобраться в некоторых проблемных моментах, а не только профессиональным историкам.

Сегодняшняя тема – Россия и Крым. Не стоит в ужасе отшатываться «вот и сюда пробралось», никакой политической риторики, «крымнашей» и тем более, стремления кого-то в чем-то убедить, не будет. Нас интересует Крым, как территория в поисках истории, как симптом, «как метафора», как сказала бы С.Зонтаг, как возможность сравнительным методом понять, что происходит в обществе. Случившееся требует от нас понимания, осмысления, увязки с историческим и символическим контекстом, иначе Крым так останется питательной средой для политических лозунгов.

Начать следует с того, что Крым уже несколько столетий является симптомом обращения к «византизму» (в самом положительном, а не интриганском смысле), прежде всего, во внешней политике. Этот «византизм» оказывался востребованным и актуализированным в эпохи кризисов и нестабильности, поскольку Крым в общественном сознании всегда был преддверием Греции. Актуализация крымской темы означала, что исторические связи России и древнейшим центром христианства вновь необходимы. Для того, чтобы лучше понять это, стоит напомнить, что присоединение Крыма в XVIII веке стало частью «греческого проекта» Екатерины, метанимическим «замещением» в общественном, политическом и географическом пространстве XVIII столетия Греции-Константинополя.

Этот «греческий проект» стал основой новой национальной идеологии, окончательно оформившей и в русском, и в европейском сознании новую концепцию русского политического мессианизма. Во многом источником ее была «Москва-Третий Рим» - опять же, без Константинополя не обошлось. Всерьез обсуждался замысел освобождения Византии, который вдохновлял соотечественников и имел широкий резонанс в Европе. При этом считалось, что Россия, хранившая греческие духовные смыслы и ценности, в Крыму возвращает их, делая Крым если не большей, то уж не меньшей Грецией, чем сама Греция. Не случайно старым крымским городам давали новые, грецизированные названия: Левкополь, Севастополь, Симферополь, Феодосия (Кафа) и т. д. После присоединения Крыма в 1788 году в Царском Селе был выстроен Софийский собор, в чем уже современники Екатерины усмотрели прямое уподобление константинопольской Софии и претензию на византийское наследство. А внук Екатерины (отказавшийся позднее от престола) получил имя Константин. Напомним, что вся история Византии лежала между Константинами - Константин был первым императором Восточно-Римской Империи и Константин стал последним (погиб при штурме Константинополя в 1453 году). Кроме того, существовало предание, что восстановит империю тоже Константин.

Путешествовавший с Екатериной по Новороссии французский посланник Сегюр говорил: «Вам нужен Очаков и Аккерман: это почти то же, что требовать Константинополь». И не только. Утвержденные на крымской византийской теме политические идеи императрицы, в итоге, стали настолько масштабны, что в Европе всерьез поговаривали о претензиях России на мировое господство. И не случайно - близкий к Екатерине П.Зубов составил карту будущей Европы, на которой не было Швеции, Пруссии, Австрии, Польши, Дании, Турции. Они были включены в состав Российской империи с шестью столицами - Петербургом, Москвой, Астраханью, Веной, Константинополем и Берлином (представьте сейчас презентацию такой карты даже в шутку). Естественным продолжением «крымской политики» Екатерины стала особая «крымская тема» русской литературы. В Крым начали ездить за несбывшимися надеждами, за иной жизнью, он стал последним берегом, который видели с уходящих за горизонт пароходов, переполненных эмигрантами. И присоединение и возвращение Крыма меняло географию России, точки координат, еще более погружало ее в себя, приближало к пониманию личной идентичности.

Для понимания этих процессов полезно ознакомиться со сборником статей научной конференции «Крымский текст в русской культуре». (СПб., 2008.) (http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=8917). Безусловно, понадобится не всё, но несколько статей (прежде всего, О.Гончаровой) помогут лучше понять преемственность процессов в истории, культуре и общественном сознании.

Сегодня, благодаря активному вторжению мигрантов, в культурное пространство как Запада, так и России, вольно или невольно происходит диффузия исламской культуры, которая рано или поздно создаст прослойку европейских «туземцев», которых «притянет» культура ислама. И отвечать на эти запросы неизбежно придется. Можно вспомнить, что иконоборческие споры более чем тысячелетней давности были во многом вызваны экспансией ислама, отрицающего образность. А вторжение поляков-католиков в Москву в начале XVII века, пребывание их там и, как следствие, вынужденное знакомство многих местных жителей с западной (католической) культурой привело к сначала внутреннему, а затем, во второй половине столетия и внешнему расколу общества. Расколу  на тех, кто испугался и тех, кого «притянула» западная культура. Среди последних, кстати, оказалось много представителей элиты.

В наши дни многие, сталкивающиеся с мигрантами-мусульманами, ужасаются исламу и его культуре, так как судят о последних по невежественным носителям. В действительности же исламская культура (прежде всего, художественная культура, лучше всего отражающая ментальность), как показывает представленная ниже книга, представляет собой чрезвычайно интересный феномен, понимание которого хотя бы в основных чертах необходимо хотя бы для того, чтобы разобраться в таких явлениях, как ИГИЛ. И не только.

Самого главное - в исламской культуре нет образов. Это культура отсутствующего и только подразумеваемого образа. Поэтому нет изображений Бога, святых, реальных живых существ. Стремление к исключению образа возникло в исламской культуре как оппозиция язычеству, в котором образ (идол) был сублимацией божества, торжеством материи над духом. То есть любой образ Бога в исламе становился вольной или невольной уступкой язычеству. Кроме того, отсутствие изображений проистекало из уважения (преклонения) к неповторимости. Как Бога, так и человека. Это же можно видеть и в иудаизме и в христианстве, где запрещено упоминание имени Бога «напрасно» - случайное, регулярное, к месту и не к месту повторение имени Бога приводит к тому, что чувство благоговения портится и стирается, так как встречи со святынями становятся слишком частыми. Обыденность побеждает трепет, личность уступает место лицу.

Любая копия мельчит первообраз, размывает гомогенность культурного и духовного пространства, ставит вопрос как о ценности подлинности, так и о ценности копии. Это хорошо видно на примере прошлого столетия. Культуру опошлили, измельчили не экзерсисы авангардистов, не Дюшан, Ротко, Уорхолл или Бойс, а ксерокс и магнитофон. Возникшие возможности бесконечного копирования и тиражирования (картин, музыки и т.д.) истребили ценность первообраза, сделали его общедоступным «распивочно и на вынос», превратили в привычное и малоценное пятно на стене современности. Те, кто бывал в Берлине, Париже или Вене, знают, что в первом нельзя спастись от Нефертити, во втором от Джоконды, а в третьей от Моцарта.

Кроме того, изображение по определению бездушно, а поэтому оно неизбежно является идолом. Лишь Бог может дать душу и отсутствие образов есть преклонение перед подлинным Творцом всего живого. Ведь ни один художник или скульптор не может вложить душу своим творениям. В результате отсутствие образов оставляет идеальную пустоту, идеальный образ, Пустоту Пустоты, в которой царствует Бог. Говоря об отсутствии образов культуре ислама, нельзя забывать о неизобразимости Сущности Бога по определению. Если ее нельзя изобразить в целостности, зачем изображать в частностях, которые непременно приведут к заблуждению, ибо часть будет восприниматься, как целое?   

Кроме того, не следует забывать, что образ есть посредник между Богом и человеком. Вся культура христианства выстроена на посредничестве. Посредничестве храма, святых, реликвий, духовенства. Вся живопись Запада выросла из посредничества образа, отсюда такое стремление его к точности и выразительности, достоверности деталей, желание вызвать в человеке при знакомстве с образом те же чувства, которые возникают при настоящей молитве, стремление искусством привести человека к теосису.

В культуре ислама (как и в культуре иудаизма) нет образа, как посредника и вообще нет посредников ни в виде святых, ни в виде духовенства, ни в виде храма – мечеть никак не освящается, духовенство отличается от простых верующих лишь специальным образованием. Поэтому в исламском мире не сложилось и светской изобразительной культуры, там нет художественных школ и нет знаменитых художников. Если в христианстве все нисходит от абстрактного, непостижимого к конкретному и осязаемому чувствами, то исламская культура – культура восходящая от конкретного к абстрактному, от разнообразия образов к полному их отсутствию.

В результате отсутствия художественного образа, задача преображения человека (то есть вывода его за пределы субьективности) в культуре ислама возлагается на архитектуру и орнаментику. Причем термин «орнаментика» в том значении, в котором он употребляется в музыке (способ украшения мелодии в музыке и учение о способах украшения мелодий при помощи специальных музыкальных приёмов) подходит больше всего. Архитектура в культуре ислама становится изобразительным приемом, а орнамент начинает звучать, очень точно передавая определенные состояния души.

У многих сторонних наблюдателей обилие орнамента в культуре ислама, его  почти нарочитый геометризм может вызвать аналогии с абстрактным искусством. Если подразумевать под абстракцией попытку изобразить неизобразимое, заглянуть за спину конкретного образа, то тогда это абстракция. И именно в этом ключевое отличие «той» абстракции от современного абстрактного искусства. Сегодняшнее абстрактное искусство есть ответ на сиюминутные потребности моды, рынка, крайних степеней социального индивидуализма, когда «я так вижу… я так считаю… мне так нужно» является точкой бифуркации, из которой возникает поведение, реакции и пр. Сегодняшнее абстрактное искусство это, прежде всего, импульсы сознания отдельного человека.

Для мусульманина «абстракция» орнамента есть микросхема бытия, отражение Бога в этом мире, изображение установленных им правил. «Абстракции» исламского искусства ставят важнейший вопрос, который стоял у истоков всех фундаментальных поворотов мировой культуры и стал особенно актуален после изобретения фотографии – зачем изображать то, что есть и так? То, что мы видим. Бог уже это сделал лучше, чем мы, неужели нужны дурные копии? И исламская культура тут же отвечает на него: задача человека, как творца, состоит в том, чтобы не повторять, а облагораживать. Орнамент в исламской культуре это форма, в которую можно вписать хаос окружающего мира, это возможность извлечь из этого хаоса неизменное и постоянное. В этой форме везде есть место Богу. Не случайно в орнаментальные мотивы мечетей и мавзолеев обычно многократно и в разных вариациях вплетается الله‌‎ ‌‎(Аллах).

Важнейшей задачей орнамента является передача ритма времени, движения, жизни, фразы. Не случайно в декоре памятников архитектуры ислама тексты занимают важнейшее место, принимая на себя функции орнамента и наполняя содержанием ритм арабески, основного украшения стен. При этом почерки сульс (плавная графика букв) и куфи (угловатые, геометричные формы письма) отражают своими очертаниями, помимо всего прочего, борьбу стихий, характеров, природ в этом мире. Западный психолог Арнхейм как-то попросил своих слушателей изобразить счастливый и несчастливый брак в виде линий. В результате счастливый брак был изображен в виде округлых, плавных форм, несчастливый изломанными, рваными линиями с изобилием углов и острых концов. Когда два этих почерка сплетаются в одном орнаментальном мотиве, невозможно представить себе лучшую аллегорию борьбы двух основных начал в этом мире.

Данные положения описывают главную мысль уже классической книги О.Грабара «Формирование исламского искусства». (М.2016). На тему особенностей исламской культуры и искусства вообще немного заслуживающих внимания «неискусствоведческих» работ (среди них книги Буркхардта и Шукурова)  и на сегодня это одна из лучших книг по генезису и особенностям исламской культуры, а не только искусства, во всех сферах – от города до «земли ислама».

#редкаякнига На выходных - редкие издания. Сегодня - журнал "Старые годы» - одно из лучших изданий по русской культуре и искусству. Он издавался в 1907—1916 гг. в Петербурге и именовался «ежемесячник для любителей искусства и старины». Журнал возник по инициативе искусствоведа П.Вейнера. Одним из лучших авторов журнала был барон Н.Н.Врангель. В целом же редакция состояла из профессиональных художников, критиков, историков искусства. Журнал печатал материалы по истории русского искусства, давал описания частных и общественных коллекций; информировал об аукционах и частных продажах произведений искусства в России и за рубежом с указанием картин и цен, знакомил с деятельностью музеев. Большое внимание в журнале уделялось проблемам сохранения памятников искусства и старины России. Каждый год осенью выходил тройной тематический номер журнала. Один из лучших таких номеров вышел в 1910 году и был посвящён старинным усадьбам. Часть номеров журнала бесплатно раздавалась гимназиям и библиотекам. Журнал издавался на великолепной бумаге, был прекрасно оформлен и сам по себе являлся произведением искусства. Сегодня ни один человек, который хочет серьёзно ознакомиться с подробностями культурного процесса России за XVII- XIX века, не сможет обойтись без этого издания, которое просто приятно подержать в руках. В 2007 году в Петербурге вышла хронологическая роспись номеров журнала, которая очень помогает тем, кто хочет понять содержание журнала и найти нужные статьи. Полный комплект "Старых годов"сегодня большая редкость.

В Москве у Боровицких ворот поставлен памятник князю Владимиру. И вновь политики в этом событии больше чем истории и здравого смысла. Надо... не надо... тому поставили или не тому... здесь или не здесь. Все в координате между Прохановым и Архнадзором и с этой маргинальной дорожки никто не собирается сворачивать. Мы же попробуем посмотреть не на памятник, а на первообраз, который недавно отметил 1000 лет со дня кончины.

За 1000 лет русской истории у нас было не так много государственных деятелей, которых можно было бы уподобить князю Владимиру. Он был строителем новых городов, а город это не только главнейший признак цивилизации, но и центр политической (резиденция князя), духовной власти (монастыри в домонгольской Руси были городские или пригородные), торгово-финансовой жизни. Он впервые обозначил границы Русского государства – многие исследователи считают, что знаменитые «Змиевы валы» принадлежат ему. Он учреждал школы, присоединял земли, ходил в походы…

Но, главное, он крестился сам и сделал Христианство государственной религией Руси. Сейчас легко рассуждать о том, почему он это сделал, строить предположения и выдвигать гипотезы, так как для всех нас Христианство уже тысячу лет есть заданность. А для князя Владимира оно было делом сложнейшего выбора.

Мы не знаем, что предшествовало его обращению, какая внутренняя борьба велась в душе князя. Но можно с уверенностью утверждать, что это была очень серьезная борьба и решение креститься далось ему очень непросто. Ведь для него, язычника, для скандинавов, которые окружали его, христианство было полной противоположностью всему их жизненному укладу, тому, к чему они привыкли. Вся языческая (особенно скандинавская) культура зиждилась на воинских достоинствах, храбрости, силе, гордости, стремлении управлять и подчинять. С языческим богом-идолом можно было договориться, его можно было подкупить или обмануть, а в случае конфликта – уничтожить и создать другого. В истории язычника не было ни начала, ни конца, она двигалась по кругу, бесконечно воспроизводя как хорошее, так и дурное. Ничего этого нет в христианстве. Оно говорит о самоуничижении, смирении, беззаветной отдаче себя, о том, что добро побеждает зло и добра больше, чем зла, о любви. То есть с точки зрения язычника стать христианином означало только одно - разжаловать себя, потерять уважение к самому себе, согласиться на максиму епископа Ремигия: «сжечь все, чему поклонялся и поклониться всему, что сжигал», то есть на крушение всего привычного образа жизни, на выход за пределы магического круговращения Космоса.

Не менее важно понимать и то обстоятельство, что в отличие от многих предшественников (Хлодвиг крестил свое войско после поражения, Карл Великий крестил саксонцев, а святой Стефан венгров силой), князь Владимир крестил verbis non verberibus - словом, а не ударами, доброй волей, а не насилием. Безусловно, не всегда и не везде процесс крещения проходил гладко. Но никаких массовых насилий, пролития крови, жертв… В качестве доказательства того, что христианство вводилось, якобы, насилием, обычно приводится известная летописная фраза: «Путята крестил мечом, а Добрыня — огнем». При этом приводившие эту фразу не обращали внимания на то, что Иоакимовская летопись, содержащая ее, - произведение… XVII века! В данном случае лучшим доказательством правильности выбора веры князем Владимиром является ее необыкновенно глубокая укорененность в народном сознании.

Сегодня о князе Владимире существует множество книг. Большинство из них это пересказы благочестивых сказаний о Владимире Красно Солнышко, земном ангеле и небесном человеке. В этих книгах столько патоки, что их можно класть в чай вместо сахара. Мы же по обыкновению обратимся к литературе более серьёзной, научным книгам ранним и поздним, которые и стоит читать вместо новостных лент, где два надоевших до изжоги персонажа с важным видом спорят о вещах, в которых не понимают совсем ничего.