#редкаякнига По выходным - редкие книги.
Первое издание книги К.С.Станиславского "Работа актера над собой" 1938 года. Книга вышла уже после смерти автора. Это сигнальный экземпляр, принадлежавший жене К.С.Станиславского, актрисе М.П.Лилиной, которой посвящена книга. Под посвящением М.П.Лилина вклеила в книгу его рукописный вариант, пометив, что это автограф Станиславского, и оставила на страницах книги множество пометок. Книга создавалась автором около тридцати лет и будет интересна не только актерам, но и вообще всем, кто хотел бы понять мотивацию своих и чужих действий, возможные реакции и их формы. Тем более, если учесть, что мы в повседневной жизни очень часто именно играем, меняемся ролями, надеваем и снимаем маски. В общем, если уж мы Homo Ludens, как сказал бы Хейзинга, то надо хотя бы научиться играть хорошо.
Первое издание книги К.С.Станиславского "Работа актера над собой" 1938 года. Книга вышла уже после смерти автора. Это сигнальный экземпляр, принадлежавший жене К.С.Станиславского, актрисе М.П.Лилиной, которой посвящена книга. Под посвящением М.П.Лилина вклеила в книгу его рукописный вариант, пометив, что это автограф Станиславского, и оставила на страницах книги множество пометок. Книга создавалась автором около тридцати лет и будет интересна не только актерам, но и вообще всем, кто хотел бы понять мотивацию своих и чужих действий, возможные реакции и их формы. Тем более, если учесть, что мы в повседневной жизни очень часто именно играем, меняемся ролями, надеваем и снимаем маски. В общем, если уж мы Homo Ludens, как сказал бы Хейзинга, то надо хотя бы научиться играть хорошо.
#редкаякнига Продолжаем разговор о редких книгах. Что такое "самиздат", знают, наверное, все. Сегодня, в век абсолютной доступности книги, текста, технологий "print on demand", фотокамер в телефонах многим уже трудно представить себе, как можно от руки или на машинке размножать любимые стихи, рискуя, как минимум, карьерой. Но самиздат - интереснейшее явление нашей культуры ХХ века, хотя зародилось оно на 200 лет раньше. В машинописных копиях ходили Высоцкий и Ахматова, Цветаева и Булгаков, религиозные и политические тексты (от Библии до Ф.Раскольникова).
Представленный здесь образец самиздата - ахматовская "Поэма без героя". Поэма была начата в 1940 году и работа над ней продолжалась до смерти А.Ахматовой в 1966 году. Поэма не издавалась в СССР. Вскоре после кончины Ахматовой поэма вышла в самиздате в нескольких экземплярах и стала литературным событием, своеобразным завещанием Ахматовой. Данный экземпляр любопытен тем, что переплетен в ткань одного из любимых платьев Ахматовой - Анна Андреевна любила черные бархатные платья.
Сегодня интересная и необъятная тема – античность или, как ее еще называли «эллинизм». Обращаясь к ней, к Древней Греции и Риму, обозначая основные типологические черты той уникальной эпохи, мы отчетливо видим ее следы в современности. В основе античного отношения к миру и окружающей жизни лежит остро переживаемое время, даже не просто время, а сиюминутность. В памятниках античной Греции отчетливо видно желание запечатлеть мгновение, каждая античная статуя есть иллюстрация к фразе «остановись, мгновенье, ты прекрасно», величие мастера определяется его умением «схватить момент», остановить в своем произведении время. Именно поэтому в античной культуре нет глобальной образности, а присутствует только конкретика. Не случайно О.Шпенглер точно заметил, что «античный храм это чехол, натянутый на мгновение».
Отсюда закономерно вытекает отсутствие ценности прошлого, как сублимации прожитых эпох. Обращаясь к прошлому, грек или римлянин обращается либо к мифу, либо к воспоминаниям о героической эпохе, то есть берет то, что лежит сверху, оставляя нетронутыми фундаментальные пласты. Не случайно не существует мемуаров, никто не жалеет о погибшем прошлом (то есть о времени), вместо исходной даты часто пишется «с этого момента». И хотя уже существуют часы (водяные и солнечные), но используются они условно. Отсюда особое внимание античной культуры к памяти (Мнемозина) и мнемотехнике. Если нет истории, то есть только то, что способна сохранить память.
Поразителен тот факт, что при высочайшем уровне цивилизации, древняя Греция не обрела географического пространства для самореализации, развития, пространства культуры, а, как следствие, и пространства мысли. Неприятие дали характерно для древнего грека, причем дали во всех смыслах. Грек не стремился в небо - нет обсерваторий (на арабском востоке почти все крупные ученые были астрономы, сохранились обсерватории, например, в Самарканде), нет проникновения в глубину предмета, художественного явления, а есть просто его оформленная поверхность (как и в Египте). Именно поэтому грек предпочел картине статую, ибо статуя максимально конкретна, в ней нет двойных смыслов, полутонов, абстракции, все сказано одной определенной фразой.
Основав сотни поселений по побережью, греки не сделали никаких попыток проникнуть дальше, вглубь иных территорий. Римляне стремились к обеспечению порядка в своих владениях, но также не стремились проникнуть, например, во внутреннюю Африку, смирились с утратой Месопотамии и Германии. Имея огромные восьмидесятиметровые корабли, греки плавали только вдоль своих берегов, в отличие от викингов, которые на небольших драккарах не только обошли всю Европу, но и проникли в Америку. Во многом, это было связано с античным чисто телесным понятием родины, привязывающим человека к полису. Для человека античности родина есть то, что он может обозреть с высоты городских стен, то есть из пределов государства-цивилизации. Уйти куда-то значит потерять из виду родину, стать варваром. Отсюда такая привязанность к своей земле (родина не город, а земля, на которой выстроен город), выраженная даже в том, что, по словам того же О.Шпенглера «ни в одной культуре стационарность (цоколь) не акцентируется с такой силой». А цоколь это именно то, что связывает постройку с почвой.
Отсутствие пространства выражается и в статичности античной культуры. В Аиде души статичны в отличие от загробного мира тех же викингов, где души носятся в пространстве. Поэтому в греческой философии вещь представляется так, как она есть в определенный схваченный момент, то есть в статике. В отличие от сознания средневекового или современного человека, когда вещь рассматривается в динамике, в последовательности ее изменений.
Отсюда закономерно вытекает отсутствие ценности прошлого, как сублимации прожитых эпох. Обращаясь к прошлому, грек или римлянин обращается либо к мифу, либо к воспоминаниям о героической эпохе, то есть берет то, что лежит сверху, оставляя нетронутыми фундаментальные пласты. Не случайно не существует мемуаров, никто не жалеет о погибшем прошлом (то есть о времени), вместо исходной даты часто пишется «с этого момента». И хотя уже существуют часы (водяные и солнечные), но используются они условно. Отсюда особое внимание античной культуры к памяти (Мнемозина) и мнемотехнике. Если нет истории, то есть только то, что способна сохранить память.
Поразителен тот факт, что при высочайшем уровне цивилизации, древняя Греция не обрела географического пространства для самореализации, развития, пространства культуры, а, как следствие, и пространства мысли. Неприятие дали характерно для древнего грека, причем дали во всех смыслах. Грек не стремился в небо - нет обсерваторий (на арабском востоке почти все крупные ученые были астрономы, сохранились обсерватории, например, в Самарканде), нет проникновения в глубину предмета, художественного явления, а есть просто его оформленная поверхность (как и в Египте). Именно поэтому грек предпочел картине статую, ибо статуя максимально конкретна, в ней нет двойных смыслов, полутонов, абстракции, все сказано одной определенной фразой.
Основав сотни поселений по побережью, греки не сделали никаких попыток проникнуть дальше, вглубь иных территорий. Римляне стремились к обеспечению порядка в своих владениях, но также не стремились проникнуть, например, во внутреннюю Африку, смирились с утратой Месопотамии и Германии. Имея огромные восьмидесятиметровые корабли, греки плавали только вдоль своих берегов, в отличие от викингов, которые на небольших драккарах не только обошли всю Европу, но и проникли в Америку. Во многом, это было связано с античным чисто телесным понятием родины, привязывающим человека к полису. Для человека античности родина есть то, что он может обозреть с высоты городских стен, то есть из пределов государства-цивилизации. Уйти куда-то значит потерять из виду родину, стать варваром. Отсюда такая привязанность к своей земле (родина не город, а земля, на которой выстроен город), выраженная даже в том, что, по словам того же О.Шпенглера «ни в одной культуре стационарность (цоколь) не акцентируется с такой силой». А цоколь это именно то, что связывает постройку с почвой.
Отсутствие пространства выражается и в статичности античной культуры. В Аиде души статичны в отличие от загробного мира тех же викингов, где души носятся в пространстве. Поэтому в греческой философии вещь представляется так, как она есть в определенный схваченный момент, то есть в статике. В отличие от сознания средневекового или современного человека, когда вещь рассматривается в динамике, в последовательности ее изменений.
Как следствие, античность пассивна и созерцательна, геометрична и математична. Гомеровский гимн выстроен очень спокойно, как некое отражение материи, а не жизни. Вместо человека, как в постмодерне, в античности представлена схема, ибо настоящий человек есть движение, экспрессия, непредсказуемость, порыв. Поэтому в великолепно развитой философии не возникло представление о совести – «Даймон» Сократа лишь подтверждает это. То есть опять же не произошло движения вглубь, познание коснулось лишь поверхности, греки были поверхностны из глубины. Поэтому такое внимание уделяется телесным, «слишком человеческим радостям», в обсуждении которых нет закрытых тем – на посуде акты совокупления изображаются открыто. В философии нет запретных тем, не подлежащих обсуждению. Поэтому античная культура избежала ключевого конфликта – между внешним и внутренним, уйдя в конфликт аполлонического и дионисийского начал (он получил наиболее глубокое истолкование в работе Ф.Ницше «Рождение трагедии из духа музыки»). То есть в конфликт между искусством образов и искусством музыки, где аполлоническое начало есть мера, форма, разум, а дионисийское – хаос, содержание, инстинкт. Сублимацией борьбы этих начал стала античная трагедия.
Важнейшую роль в культуре античности играет состязательное начало. Именно отсюда берет свои истоки демократия, олимпийские игры, законотворчество. «Демократизм» культуры выражался в предельной открытости (города не имели стен), в формировании полисной городской системы не вокруг технических достижений (как в Риме), а вокруг общения. Именно отсюда страсть античной культуры к риторике и дидактике, как средству поддержания порядка и укрепления фундамента цивилизации. Каждая точка зрения может быть подвергнута критике, и всякий взгляд на вещи может соперничать с любым другим, пока не нарушит традицию и закон. Именно поэтому центром города является агора – площадь для городских собраний.
По отношению к Греции Рим оказывается вторичен и более рационалистичен и здесь удобно сравнивать два типа культуры. Если для греков было характерно творчество, то для римской культуры типично заимствование и тиражирование. Римляне охотно копировали греческие статуи, заимствовали мифологию. Для грека игра (ума или на стадионе) была необходима для славы и известности, а для римлянина она существовала лишь с военно-утилитарными целями. Греки любили философию, как самоценность, как мышление о мышлении, как поиск истины, римляне же считали, что философствование есть праздное занятие и заниматься нужно, прежде всего, хозяйством, а не философией. Не случайно Понтий Пилат насмешливо спрашивает у Христа: «что есть истина?» и даже не ждет ответа – для него, римлянина, скептика (а рациональное мышление всегда скептично), «свидетельствующий об истине» представляется наивным чудаком, достойным нескольких плетей для вразумления. Именно отсюда римские успехи в политике и юриспруденции, именно поэтому с римлян начинаются деньги как явление. Греки любят театр, римляне цирк, греки представляют себе мир, как космос, а римляне – как государство, греки мечтатели и теоретики, римляне реалисты и практики, греки не воюют, римляне создают империю. Можно понимать греков, не понимая их хозяйственных отношений. Римлян понимают только через эти отношения. Греки Дон-Кихоты, а римляне Санчо Пансы.
Возвращаясь к началу, необходимо повторить - многие сегодняшние процессы воскрешают античные формы цивилизации. Как и в античную эпоху, сегодня решения принимаются в нескольких городах, вокруг культ тела и развлечений, социальное расслоение, презрение элит к крестьянству (трудящемуся), конфликт цивилизации (Америка) и варварского мира (всех остальных), стремление жить одним днем, не думая о времени. Есть и другие сходства, замечая которые, можно отчасти понять, что происходит вокруг.
Важнейшую роль в культуре античности играет состязательное начало. Именно отсюда берет свои истоки демократия, олимпийские игры, законотворчество. «Демократизм» культуры выражался в предельной открытости (города не имели стен), в формировании полисной городской системы не вокруг технических достижений (как в Риме), а вокруг общения. Именно отсюда страсть античной культуры к риторике и дидактике, как средству поддержания порядка и укрепления фундамента цивилизации. Каждая точка зрения может быть подвергнута критике, и всякий взгляд на вещи может соперничать с любым другим, пока не нарушит традицию и закон. Именно поэтому центром города является агора – площадь для городских собраний.
По отношению к Греции Рим оказывается вторичен и более рационалистичен и здесь удобно сравнивать два типа культуры. Если для греков было характерно творчество, то для римской культуры типично заимствование и тиражирование. Римляне охотно копировали греческие статуи, заимствовали мифологию. Для грека игра (ума или на стадионе) была необходима для славы и известности, а для римлянина она существовала лишь с военно-утилитарными целями. Греки любили философию, как самоценность, как мышление о мышлении, как поиск истины, римляне же считали, что философствование есть праздное занятие и заниматься нужно, прежде всего, хозяйством, а не философией. Не случайно Понтий Пилат насмешливо спрашивает у Христа: «что есть истина?» и даже не ждет ответа – для него, римлянина, скептика (а рациональное мышление всегда скептично), «свидетельствующий об истине» представляется наивным чудаком, достойным нескольких плетей для вразумления. Именно отсюда римские успехи в политике и юриспруденции, именно поэтому с римлян начинаются деньги как явление. Греки любят театр, римляне цирк, греки представляют себе мир, как космос, а римляне – как государство, греки мечтатели и теоретики, римляне реалисты и практики, греки не воюют, римляне создают империю. Можно понимать греков, не понимая их хозяйственных отношений. Римлян понимают только через эти отношения. Греки Дон-Кихоты, а римляне Санчо Пансы.
Возвращаясь к началу, необходимо повторить - многие сегодняшние процессы воскрешают античные формы цивилизации. Как и в античную эпоху, сегодня решения принимаются в нескольких городах, вокруг культ тела и развлечений, социальное расслоение, презрение элит к крестьянству (трудящемуся), конфликт цивилизации (Америка) и варварского мира (всех остальных), стремление жить одним днем, не думая о времени. Есть и другие сходства, замечая которые, можно отчасти понять, что происходит вокруг.
Очень трудно советовать на эту тему нечто исчерпывающее – такой книги просто нет. Поэтому две работы – старая и новая. Старая - это великолепно изданная работа: «Эллинская культура в изложении Фр. Баумгартена, Фр. Поланда, Рих. Вагнера». (СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1906). Авторы этого труда представили всестороннюю картину эллинизма, обобщив и систематизировав огромный фактический материал. Подобных работ до выхода этой книги в Европе не существовало. «Эллинская культура» впервые вышла в Германии в 1905 году и сразу же была переведена на русский язык. Важно, что именно в этой книге впервые в научной практике была связана эволюция римской и эллинистической культуры, показана преемственность двух культур и эпох. Вторая книга современного культуролога Г.С.Кнабе (к его работам еще придется обращаться). «Древо познания и древо жизни». М., 2006. Часть этой книги посвящена античному Риму и особенностям его культуры – метафизика тесноты, отчуждение и письмо, рождение экзистенциального человека – эти и другие темы раскрываются на самом серьезном уровне и помогают понять те вещи, которые в обычных обзорах по культуре обычно упускаются.
#редкаякнига на выходных - необычные книги. Эта книга Алексея Толстого, скорее всего, последний подарок, который получил легендарный Олег Кошевой, один из организаторов подпольной молодёжной организации "Молодая Гвардия". В августе 1942 года в Краснодоне эту книгу ему подарил его дядя Николай. В январе 1943 организация была раскрыта, а 9 февраля 1943 года Олег Кошевой был расстрелян.
Сегодня у нас пойдет речь о книгах очень разных, но объединенных великолепным языком. То есть мы поговорим о хорошо написанных книгах. В наши дни принято не обращать на это внимание, воспринимать хороший язык книги, как бонус, не относиться к нему всерьез. Во многом это происходит потому, что уже почти два десятилетия делается все возможное, чтобы приучить читающего человека к тому, что грязь и пошлость в книгах и суконный, заборный, занозистый язык, доведенный до того уровня примитивизма, когда он перестает быть языком, это нормально. Что войти в литературу можно, как в собес, со справками о таланте.
Это фирменный стиль прилепиных и прохановых (и не только), которые писать не умеют и мысли у них заводятся, как вши, от бедности. Бедности ума и воображения. Писать им хочется, но не о чем, но раз их широко рекламируют (стоит задуматься – кто и зачем), то, стало быть, это хорошо, просто мы чего-то не понимаем. Понимаем. Они просто не умеют писать, а нам сознательно портят вкус, опускают до их уровня, вот и все. Надо помнить, что это чисто рыночная стратегия. Их никто не будет покупать и читать, пока не будут вывернуты наизнанку критерии, чтобы отвратительный текст считался хорошим, а бездарность талантом.
Итак. Первая книга - Юрий Карабчиевский «Воскресение Маяковского» - одна из лучших книг о трагедии Маяковского. Нет сомнения, что сегодня какого-нибудь Быкова о Маяковском читают только потому, что не читали Карабчиевского. Парадокс книги в том, что она написана человеком, который не любит Маяковского, но не может не признать его гениальности и согласиться с его смертью. Карабчиевский не любит, но сострадает Маяковскому, находящемуся за пределами всякого воображения, он верует в него, как Хэмингуэй в Бога – иногда, по ночам – и пытается разобраться в существе своей веры и своей нелюбви. Ведь если главное дело поэзии – вносить в мир любовь, то есть свет, который дает ясно видеть предметы и явления жизни сразу со всех сторон, а поэзия Маяковского это нечто иное, то тогда как он мог существовать? Но существовал же. Как же это так? Это не книга о книге, как часто бывает – это книга о живом человеке, что бывает нечасто.
Вторая – Георгий Флоровский «Пути Русского богословия». Название не должно пугать. Эта книга не о богословских проблемах, а о путях русской мысли от истоков до Гоголя, об изгибах национального характера. Понимая, что, говоря о мысли, самое главное не объяснить ни словами, ни наукой, а можно только почувствовать, оно прикасается к сердцу и уму, как дуновение – коснулось и отлетело, Флоровский только намечает путь, по которому пускает читателя. Он приглашает читающего думать вместе с ним, додумывать мысли, многие из которых заканчиваются многоточием. Он автор не для потребителя, а для производителя, как, например, Хлебников в поэзии, который, кстати, многие стихи тоже заканчивал своим знаменитым «и так далее».
Третья – Иустин Попович «Философские пропасти». Книга о трагедии безрелигиозного и вообще безыдейного человека. Книга написана горько и, не побоимся этого слова, страстно: «Трагично быть человеком, ибо человек стал средоточием трагизма, средоточием всего, что трагично и в горнем, и в дольнем мире, и во внешней, и во внутренней бесконечности. Через человека прозрела всякая боль, в нем разболелась всякая тварь, через его око проплакало горе всякого существа. Он больной, несущий на своих плечах болезнь всеобщего существования. В нем, как в линзе, собран весь трагизм мира, и он беспомощно сжимается и мечется на одре своей немощи». Хватит странствовать и скитаться по своей жизни - вернитесь к себе. Домой. Это главный призыв автора, который изо всех сил сдерживает сильную боль.
Пока всё, хотя есть и еще. Эти книги объединяет то, что в них нет суеты проповедничества, скуки дидактики, страсти принуждения, нетерпимости и менторства – они честны, их авторам хочется, чтобы мы поняли и задумались. Поэтому там нет того самого вечно вчерашнего языка, который всегда прозябал на стенах общественных ретирад, а теперь вылился на страницы «модных писателей». А есть язык, которым хочется говорить и думать.
Это фирменный стиль прилепиных и прохановых (и не только), которые писать не умеют и мысли у них заводятся, как вши, от бедности. Бедности ума и воображения. Писать им хочется, но не о чем, но раз их широко рекламируют (стоит задуматься – кто и зачем), то, стало быть, это хорошо, просто мы чего-то не понимаем. Понимаем. Они просто не умеют писать, а нам сознательно портят вкус, опускают до их уровня, вот и все. Надо помнить, что это чисто рыночная стратегия. Их никто не будет покупать и читать, пока не будут вывернуты наизнанку критерии, чтобы отвратительный текст считался хорошим, а бездарность талантом.
Итак. Первая книга - Юрий Карабчиевский «Воскресение Маяковского» - одна из лучших книг о трагедии Маяковского. Нет сомнения, что сегодня какого-нибудь Быкова о Маяковском читают только потому, что не читали Карабчиевского. Парадокс книги в том, что она написана человеком, который не любит Маяковского, но не может не признать его гениальности и согласиться с его смертью. Карабчиевский не любит, но сострадает Маяковскому, находящемуся за пределами всякого воображения, он верует в него, как Хэмингуэй в Бога – иногда, по ночам – и пытается разобраться в существе своей веры и своей нелюбви. Ведь если главное дело поэзии – вносить в мир любовь, то есть свет, который дает ясно видеть предметы и явления жизни сразу со всех сторон, а поэзия Маяковского это нечто иное, то тогда как он мог существовать? Но существовал же. Как же это так? Это не книга о книге, как часто бывает – это книга о живом человеке, что бывает нечасто.
Вторая – Георгий Флоровский «Пути Русского богословия». Название не должно пугать. Эта книга не о богословских проблемах, а о путях русской мысли от истоков до Гоголя, об изгибах национального характера. Понимая, что, говоря о мысли, самое главное не объяснить ни словами, ни наукой, а можно только почувствовать, оно прикасается к сердцу и уму, как дуновение – коснулось и отлетело, Флоровский только намечает путь, по которому пускает читателя. Он приглашает читающего думать вместе с ним, додумывать мысли, многие из которых заканчиваются многоточием. Он автор не для потребителя, а для производителя, как, например, Хлебников в поэзии, который, кстати, многие стихи тоже заканчивал своим знаменитым «и так далее».
Третья – Иустин Попович «Философские пропасти». Книга о трагедии безрелигиозного и вообще безыдейного человека. Книга написана горько и, не побоимся этого слова, страстно: «Трагично быть человеком, ибо человек стал средоточием трагизма, средоточием всего, что трагично и в горнем, и в дольнем мире, и во внешней, и во внутренней бесконечности. Через человека прозрела всякая боль, в нем разболелась всякая тварь, через его око проплакало горе всякого существа. Он больной, несущий на своих плечах болезнь всеобщего существования. В нем, как в линзе, собран весь трагизм мира, и он беспомощно сжимается и мечется на одре своей немощи». Хватит странствовать и скитаться по своей жизни - вернитесь к себе. Домой. Это главный призыв автора, который изо всех сил сдерживает сильную боль.
Пока всё, хотя есть и еще. Эти книги объединяет то, что в них нет суеты проповедничества, скуки дидактики, страсти принуждения, нетерпимости и менторства – они честны, их авторам хочется, чтобы мы поняли и задумались. Поэтому там нет того самого вечно вчерашнего языка, который всегда прозябал на стенах общественных ретирад, а теперь вылился на страницы «модных писателей». А есть язык, которым хочется говорить и думать.