Сейчас часто приходится слышать о том, что книга умирает, уступая свое место электронным текстам. Так проще и удобнее. Можно было бы в это поверить, если бы простота и удобство были универсальными критериями современного общества. Однако при выборе машины, дачи, квартиры и ее антуража, гостиницы во время путешествия или просто одежды простота и удобство часто отступают на второй план, освобождая место красоте, пышности, роскоши, крутости. Потому что существует культура жизни, культура повседневности, культура путешествий и передвижений, культура отдыха, культура одежды, отнюдь не вмещающаяся в утилитарные рамки.

Существует и культура книги, насчитывающая не одну сотню лет. Разумеется, сегодня с утилитарной точки зрения странно выглядит роскошное издание Мильтона «Потерянный и возвращенный рай» с гравюрами Доре, которое не на всяком столе раскроешь. Его нельзя взять с собой в метро, трудно поставить на полку. Правда, не менее странным выглядит и «Повесть временных лет» или «Переписка Ивана Грозного с Курбским» в формате покетбука – что-то не припоминаются люди в метро, увлеченно вчитывающихся в бессмертное творение преподобного Нестора или Грозного. Все это приводит нас к мысли о том, что есть книги, содержание (а также история) которых требует особого оформления, особого отношения с нашей стороны и даже особой пространственной среды. Особой культуры. Книга как произведение искусства, как форма культуры…

Утрата такого рода книги обедняет общую культуру. Эта культура книги, ныне в значительной степени утраченная, предусматривала все – обложку, иллюстрации, виньетки, расположение текста, размер и характер шрифта. И делалось это не только для того, чтобы можно было любоваться. Это в значительной степени помогало восприятию текста, заставляло не просто воспринимать его, как источник информации, а иначе переживать прочитанное, для того, чтобы получить от книги подлинное наслаждение. Оформлению книги нередко придавалось такое значение, что П.Флоренский, русский «Леонардо да Винчи», закончив свой фундаментальный труд «Столп и утверждение истины» тщательно разработал и его книжное оформление. Он лично создал проект обложки, подобрал шрифты, иллюстрации и заставки из книги Амбодика (Ambodica) «SumbolaetEmblemataSelecta». Причем шрифт он решил специально сделать мелким, чтобы читать книгу нужно было в постоянном напряжении внимания.

Разумеется, важно не только это. Не меньшее значение в книге имеет и ее происхождение, ее ценность повышается по мере того, как она проходит через руки и библиотеки. Пометки, автографы, дарственные надписи дают возможность прикоснуться через старую книгу к очень многим событиям и людям. «Зачитанная книга» это не всегда растрепанная и грязная. Это книга, которая вводит читающего в круг идей и понятий, которыми жили люди, читавшие эти страницы. Способность чувствовать ценность книги, наслаждаться ею, ее оформлением, особым запахом бумаги, воспитывается не сразу. Но эта тонкость чувств необходима как неотъемлемая часть общей культуры. Книга в айпаде это удобно и практично (правда большие объемы текста читать в электронном варианте очень сложно), но это уже не книга. Это ее остов, механическая функциональная основа. В скелете тоже можно найти свою эстетику, но едва ли кто-то будет спорить, что все-таки лучше, когда скелет покрыт плотью и еще красиво одет и обут.

Драматург, сценарист и эссеист Ж.К.карьер и философ, писатель, семиотик У.Эко в книге-диалоге «Не надейтесь избавиться от книг» (СПб., 2013) не сомневаются в том, что культура книги именно сегодня переживает свое второе рождение. Мало того, по прежнему обгоняет интернет по функциональному удобству хотя бы потому, что не зависит от внешних факторов типа элекросети или wi-fi. Хотя это явление амбивалентное – с изобретением книги человек не только многое получил, но и утратил некоторые формы знания. Что значат для человека даже непрочитанные книги, почему их запрещают, какой смысл в домашней библиотеке. И все это с глубокими и непринужденными отсылками в историю цивилизаций, литературы, искусства – легко, красиво и всегда уместно.

В продаже появилась книга, посвященная формированию мышления и взглядов на окружающий мир у древних египтян и жителей Месопотамии. (Франкфорт Г., Франкфорт Г.А., Уилсон Д., Якобсен Т. Духовные искания древнего человека. В преддмерии философии. СПб., 2016) Литературы по древнему Египту и Месопотамии, по их культуре и искусству очень много. Особенно на Западе – в Париже есть целый магазин, который торгует только книгами по древнему Египту. У нас с этим похуже, но все равно есть многое в координате от Матье и Коростовцева до Большакова и Перепелкина. Однако у многих при упоминании этих древних цивилизаций (спасибо школе) возникает стойкая идиосинкразия – слишком от нас далеко, слишком все плоско, слишком архаично. Этих людей можно понять – за большинством работ о древнем Египте и Месопотамии нет человека, вернее, он представлен полем борьбы тенденций, направлений, стилей и форм.
Представленная книга – одна из немногих попыток показать, как видели окружающий мир жители древнего Египта и Месопотамии, как эти представления воплощались в искусстве, культуре, быту. Тогда становится понятным, что мы «в лице» Египта и Месопотамии имеем дело с чрезвычайно интересным явлением. Авторы помогают нам понять феноменологию происходивших тогда процессов.

В чем феномен этих цивилизаций? Они возникают одновременно и словно внезапно. Вообще через то время проходит какой-то тектонический разлом – дремавшая десятки и сотни тысяч лет творческая энергия вдруг вырывается на поверхность и сразу в разных местах земли (Египет, Месопотамия, Индия) возникают выдающиеся цивилизации с огромным потенциалом. Что случилось тогда, что позволило высвободить эту энергию – это вопрос, не потерявший актуальности и сегодня. Это были уже именно цивилизации, ибо они имели города (город, окружив себя стенами, оторвал человека от природы, мир как история сменил мир как природу). Однако между ними была существенная разница – Египет был самоизолирован от остальных, Месопотамия открыта. При том, что египетские города не имели стен, в отличие от городов Месопотамии.

Дуализм мира и явлений (то есть стремление к гармонии) лежал в основе мировосприятия египтянина. Верхний и нижний Египет (две короны у фараона), две стороны Нила – на одной жили, на другой хоронили, небо и земля, текст и комментарий, общий и индивидуальный портрет, хаос и космос. Обе стороны отражались друг в друге. Небо на земле, земля на небе. Два мира объединял миф, источник возобновления и воспроизведения энергии жизни. Если миф был границей между мирами, река Нил между антиномичными берегами, то настоящее - границей между прошлым и будущим. Границей настолько тонкой и неуловимой, что египтяне были убеждены, что настоящего нет и одна вечность просто перетекает в другую. Поэтому было не жалко времени на создание памятников. Нас и сегодня поражает кропотливейшая работа, требовавшая огромных сил и времени.

А раз времени почти нет, или оно течет мимо, то статика становится основой жизни. Остановить движение, вернее, двигаться, стоя – лейтмотив египетского искусства. Отсюда странное ощущение при взгляде на рельефы и рисунки: мы видим мчащиеся колесницы, бегущих людей, которые при этом не движутся, а остаются в покое. Наверное, ни у одной культуры больше не получилось соединить эти две противоположности. Поэтому в основе Египетской культуры строгий канон и статика, как важнейшее свойство вечности. В целом искусство Египта удивительно идеально-образно: предмет изображался не так, как представлялся, а в идеальной форме, то есть с выделением всех важных частей и сокрытием несущественного. При этом важнейшим моментом было то, что часть была важнее целого, ибо при ее изменении изменялось всё. Отсюда такое внимание к деталям при создания образа.

В основе египетской культуры лежала забота о будущем. Отсюда камень в постройках, мощные системы ирригации, мумии, особенности государственного устройства. Отсюда и знаменитые пирамиды. Если античность все забывала (микенские оросительные системы заброшены, хронология древних времен забыта), то египтяне фиксировали все, консервируя время и историю. Если античность утверждала бренность человека и мира (отсюда кремация покойников в гомеровский период), Египет её отвергал (мумии людей, кошек, крокодилов, птиц и т.д.). Поэтому основой культуры стал камень (в Месопотамии глина, в античности огромную роль играло дерево).

Задача культуры создать и поддерживать порядок и символом идеального порядка становится мумия, которая отрицает самоценность тела. Мумия есть суть истории, она помещается в гробнице, гробница в храме (сублимации культуры и цивилизации) и поэтому храм выстраивается как последовательность пространств, ведущих к гробнице. В Месопотамии, напротив, нет внятных представлений о загробном мире. Месопотамия вообще боялась глубины. Она стремилась в небо (зиккураты), но плохо знала, как устроен человек внутри. Поэтому медицина Месопотамии лечит человека снаружи, египтяне же могли оперировать. Так же как и сегодня восточная медицина стремится не вторгаться в человека (массаж, иглы, точки, позы), а европейская построена на хирургии.

Основа культуры Египта – храм. Храм как воплощение идеальной формы, поэтому нет никакого орнамента и декора. Храм как идеальный образ, поэтому украшение храма становилось расширением образа. Храм, как идеальный порядок, как пространство для реализации идеального образа жизни, как оболочка бога, как перевод текста в трехмерное пространство - можно заметить много точек, где пересекаются христианская и египетская традиции. Вообще именно Египет впервые переплел архитектуру и литературу, нанося надписи на стены храмов и продолжая и дополняя текст изображениями. Литература (тексты) заменяла в системе культуры кровообращение – разделенные в мифах части тела связывались священными текстами. В Месопотамии письменность функциональна, это прежде всего связь с богом. Именно в Месопотамии придумали жанр писем богу. То есть письменность утилитарна и ее главная задача – удержание порядка.

История египетской цивилизации показывает, как ведет себя стареющая культура. Истощаются творческие силы, Рамзес II приписывает себе чужие заслуги, Аменхотеп пытается провести реформы, но терпит поражение – реформы были уже невозможны. В культуре начинают производить копии, вместо стиля возникает мода на те или иные вещи или тенденции. Перед лицом наступающей античности развивается ксенофобия – боязнь чужих. Культура начинает уходить в себя, все больше отгораживаться от профанного мира. Храмы нового царства строятся по шкатулочному принципу «храм в храме»: в храме Эдфу святилище скрыто за пятью рядами стен. Храм, как образ жизни сменяется постройкой-воспоминанием о лучших временах, на стены храмов переносится почти вся литература. В результате культура схлопнулась и Египет, уходя, не оставил миру ничего, кто памятников культуры. Месопотамия, напротив, была открыта и щедро делилась своими возможностями и знаниями. Мы и до сих пор пользуемся в астрономии, математике, летосчислении и других областях теми достижениями, которые они создали.

Все это можно понять через представленную книгу. Понять, что Египет и Месопотамия могут быть интересными. Возможно, именно с этой книги начнется процедура «изгнания стереотипов из читателя», стереотипов, имеющих обыкновение очень прочно вцепляться в сознание.

Некоторое время назад стало известно, что одному из сегодняшних бесконечных телехохмачей присвоен титул «короля смеха». Кто это? Каждый может выбрать по своему усмотрению, так как все они одинаково ниже человеческого достоинства, их можно показывать котам, курам, ежам, но никак не людям, и, судя по масштабам и мощности смеховыжималок на разных каналах, даны нам от Бога в назидание и исправление, чтобы мы, в нашей санаторной действительности, хлебнули горя.

Глядя на покатывающуюся со смеха публику с какой- то мутной дрянью вместо лиц, на весь этот денщицкий, уездный юмор, не оставляет чувство, что, во-первых, это уже особая порода людей, для которых хрестоматийный смех над пальцем есть эталонный образец чеховского юмора. Во-вторых, никто из них, заходящихся, даже не догадывается, что титул короля смеха уже был присвоен навсегда. В начале ХХ столетия Аркадию Аверченко. Ибо то, что писал Аверченко – живой, подлинный юмор от Бога. А то, что мы слышим сегодня, это не плохой или средний юмор. Это не юмор вообще.

Он родился в Севастополе, а, приехав в Петербург, оказался в редакции журнала «Стрекоза», находившегося в периоде умирания. Аверченко, понимая, что больной скорее мертв, чем жив, толкнул падающего и на останках «Стрекозы» создал журнал «Сатирикон», основав лучшее из российских юмористических изданий. Аверченко работал удивительно много. Он писал передовицы, фельетоны, заметки, рассказы, пьесы, репортажи, ежегодно издавал сборники своих рассказов. С 1908 по 1918 гг. Аверченко издал более 40 сборников.

Читая сегодня Аверченко, не устаешь поражаться тому, сколько тем для своих рассказов и фельетонов он мог извлечь из любой, даже самой скучной действительности. Эти темы и сюжеты потом можно видеть у Булгакова, Зощенко, Романова, Райкина. Не принимая ни одну из политических сторон – ни правую, ни левую, - Аверченко не пропускал ни одно событие в стенах Государственной Думы, откликаясь на них так, что персонажам рассказов и фельетонов становилось стыдно появляться на трибунах. С особой «любовью» Аверченко относился к экспериментаторам от искусства и литературы и нет никакого сомнения в том, что будь у на сегодня «Сатирикон» и Аверченко, нам гораздо легче дышалось бы среди деятелей «актуального искусства».

Журнал закрыли в августе 1918 года. Аверченко отправился за отступающей старой Россией. В Крыму он выступал, писал, издавал, даже составлял тексты белогвардейских листовок. Наконец он оказался в Севастополе, где вместе с тысячами спасающихся от большевиков штурмовал пароходы. В итоге он оказался в Константинополе и затем, после долгого пути, в Праге. Он выступал во многих городах Европы, его книги выходили в Берлине, Праге, Варшаве, Париже и это давало возможность жить, но прежней жизни и прежнего творчества уже не было. В это время Аверченко стал писать крупные вещи - роман "Шутка Мецената", трехактную комедию "Игра со смертью" и другое, анализируя все, что произошло. Он пишет так же хорошо, но во всех его вещах чувствуется непреходящая тоска по родине, неустроенность и опустошенность. Тем более, что Аверченко был совсем одинок. Когда он тяжело заболел, его поместили в госпиталь в Праге, где он маялся на простой железной кровати и когда хоть немного отпускало, по-прежнему пытался сочинять и шутить. 12 марта 1925 г. Аверченко умер. Тело его, погребенное на Ольшанском кладбище, было положено в металлический гроб и еще заключено в специальный футляр – он надеялся, что хотя бы после смерти вернется на родину. Но на родину вернулись только его книги.

Недавно буквально по крупицам была восстановлена его биография, которая вышла в серии ЖЗЛ. Ее стоит прочесть (или внимательно просмотреть), чтобы потом перейти к нему самому и больше никогда не смотреть и не слушать современных юмористов – лучшего противоядия не выдумано.

Подборка некоторых дореволюционных изданий Аверченко.

#редкаякнига По выходным - редкие и необычные книги. Сегодня - книга-памятник с прозаическим названием "Оборона древнерусских городов". Написана Д.С.Лихачевым и М.Н.Тихановой. Обычная научно-популярная книжка, если не обращать внимания на год и место издания. А это Ленинград, 1942 год. Разгар блокады. Поэтому скверная бумага, мягкая обложка. Люди гибнут от голода и болезней, ежедневно обстрелы, враг у ворот - и выходит книга об обороне древнерусских городов. Никто не говорил: "Да зачем это? Ведь блокада. Не о том нужно думать". Как сегодня - чуть что "да у нас санкции. Да у нас кризис". И можно ничего не делать. Дескать, все наладится, тогда и найдётся место для прозы жизни. А тогда блокадой не оправдывались. Знали, что она не навсегда. Так и вышло - книга есть, а блокады давно нет. Книга-памятник.

Д.С.Лихачев вспоминал, как "М. А. Тиханову вызывали в Смольный и предложили ей организовать бригаду для скорейшего написания книги об обороне русских городов. М.А. Тиханова предложила меня в компаньоны. С ней вместе мы отправились в Смольный (это путешествие было для меня нелегким). От площади Смольного до главного здания все было закрыто маскировочной сеткой. В Смольном густо пахло столовой. Люди имели сытый вид. Нас приняла женщина (я забыл ее фамилию). Она была полной, здоровой. А у меня дрожали ноги от подъема по лестнице. Книгу она заказала нам с каким-то феноменально быстрым сроком. Сказала, что писатели пишут на ту же тему, но у них работа идет медленно, а ей(!) хочется, чтобы она была сделана быстро. Мы согласились. И в мае наша книжка «Оборона древнерусских городов» была готова. Она вышла осенью 1942 г. Я писал в ней главы «Азов — город крепкий», «Псков» и еще что-то. Больше половины глав — мои. У М. А. Тихановой там написана глава о Троице-Сергиевой лавре, введение и заключение... Писалось, помню, хорошо — дистрофия на работе мозга не сказывалась".

Сегодняшняя наша книга о Москве. Больше чем о Москве в привычном понимании этого слова. Москва – это не только собрание памятников различных эпох, это, скорее, комплекс символов, которые можно рассматривать в семиотическом плане и в рамках иеротопии – недавно возникшей дисциплины, исследующей сакральные значения привычных мест. Для понимания этих символов необходимо помнить, что общественным сознанием Руси и России Москва всегда воспринималась, как градостроительная икона Константинополя, Иерусалима и, наконец, Нового Иерусалима, описанного в «Апокалипсисе» (Откровении) Иоанна Богослова, то есть рая, Царства Небесного. Поэтому многие церкви ставились и именовались не случайно, а служили привязкой к определенной, «небесной» или земной топографии. Так, церковь Рождества Иоанна Предтечи (не существует) была воздвигнута в Кремле в воспоминание о такой же церкви в Константинополя. Церковь Константина и Елены находилась у восточных стен Кремля приблизительно на том же самом месте, где в Иерусалиме в древности находился дворец Елены, то есть храм обозначал дворец Елены. Успенский собор Кремля выполнял функцию Софийского собора Константинополя, имея градозащитную семантику и называясь «домом Пресвятой Богородицы», так же как Москва и Россия в целом. Он же считался и символическим образом храма Гроба Господня в Иерусалиме - в XVII веке мастером Дмитрием Сверчковым изготавливается бронзовый литой шатер, установленный у западной стены, как «подражание пещере Святого Гроба в древнем Иерусалиме». В нем находился кипарисовый Гроб Господень с ризой Иисуса Христа.

В "Откровении" Иоанна Богослова сказано, что стена Нового Иерусалима имеет высоту 144 локтя. Стены такой высоты воздвигнуть в Москве было невозможно, но Спасскую башню Кремля построили высотой 69 метров, то есть именно 144 локтя. Лобное место напротив Спасской башни символизировало Голгофу, а Спасские ворота стали символом судных ворот Иерусалима, ведших на Голгофу. Собор Василия Блаженного на Красной площади стал образом Царства Небесного, а с постройкой Воскресенских ворот Китай-города превратился в «алтарь» огромного храма, которым стала Красная площадь (Лобное место – амвон). И так далее.
Таким образом, на протяжении очень долгого времени можно наблюдать стремление переносить в Москву идеи и образы Константинополя и Иерусалима и закреплять их материально. При этом в рамках символического образа Москвы, как идеального города (Нового Иерусалима) топографические символы Константинополя или Иерусалима переосмысляются, «растворяются» в новой образности. Происходит их интересная эволюция. Если в момент создания Московский Кремль воспринимается более как Иерусалим небесныйс элементами топографии палестинского Иерусалима, то в дальнейшем происходит трансформация этого образа в символ храма Гроба Господня. Любопытно, как при этом взаимодействуют архитектурный образ и идея, его породившая. Архитектурный памятник, созданный некоей идеей, поднимает ее на новую высоту, переосмысляет, в результате чего новая идея начинает стимулировать создание новых архитектурных символов и знаков. Эпохи, когда знак архитектуры господствует над архитектурой, сменяются временем, когда архитектура подчиняет себе знак. Эта традиция, заложенная в средневековье, сохраняется и в ХХ столетии – в сталинской архитектуре символ преобладает над содержанием, сегодня же, в эпоху бесформенных торгово-развлекательных центров, символ, оттенки исчезают полностью, форма еле-еле удерживает содержание, ее единственная задача – не дать вывалиться потреблению и развлечению за пределы торгового центра и затопить окружающее пространство.
Серьезных книг на эту непростую тему сегодня очень немного и лучшая среди них – книга-альбом «Сакральное пространство средневековой Москвы», написанная двумя специалистами – А.Баталовым и Л.Беляевым. (М.,2010). Альбом в подробностях раскрывает разные пласты сакральных символов, статус и значение архитектурных ансамблей и памятников, их связи. Книга, безусловно, полезна тем, кто, в принципе, уже хорошо знаком с Москвой и ее архитектурой в целом и хочет пойти дальше.

Ключевая проблема сегодняшнего времени – язык. Язык, которым должно говорить время. То, что каждая переломная эпоха, вбрасывающая в реальность новые образы и понятия, зачастую противопоставленные прежним, обзаводится новым понятийным аппаратом, своим языком передачи смыслов, известно хорошо. Можно вспомнить петровское время, время после войны 1812 года, переворот 1917-го, когда новый язык создавали самые разные социальные и культурные страты. Маяковский сетовал, что «улица корчится безъязыкая - ей нечем кричать и разговаривать», с языком экспериментировали футуристы, символисты, авангардисты. «Оязычи меня щедро, ляпач». Ведь потрясения случаются не только потому, что падает уровень жизни, но и потому что наступает историческая немота. Заканчиваются образы, символы, а вместе с ними и язык, отражающий эти вещи и сам создающий их. А говорить хочется. Особенно если есть, что сказать. Поэтому на передовую выносятся лозунги о свободе слова, свободе, которая приравнивается к свободе предпринимательства, к утоленному голоду. Так было в 1905, и в 1917 и в 1991 годах. Формируются слои, являются люди, которые дают эпохе дар речи, говорят от имени. И если Павел дал дар речи христианской эпохе, то Маяковский – советской.

Сегодня мы сталкиваемся с той же самой проблемой, только на новом, более сложном уровне. Оказалось, что наступившая эпоха немая. Объявившие себя пророками не смогли ничего сказать, кроме этого самого объявления. В результате заговорили претенциозными бессмыслицами, по точному выражению Т.Горичевой «заболтали об уже проболтанном», «дискурсы», «хронотопы» и «симулякры» сменили «даздраперм» и «наркомнацей», унаследовав их историческую несостоятельность и бессодержательность. Но если раньше шариковское высказывание «Желаю, чтобы все…» вызывало смех, то теперь примерно в то же самое («Логика науки есть продукт экстракции из логоса его дискурсивной части») призывали вдумываться. Языковая (а, следовательно, и смысловая) пустота была заполнена хохмачеством, юродством, придурковатостью, в результате чего возникла неприязнь к обдуманному и умному высказыванию. Нереализованная свобода осмысленного слова превратилась в свободу, как безнаказанное кривлянье. В гулкой пустоте, откуда были выметены все смыслы и оттого наполненной духом ничтожества, бессилия, небытия, раздается достоевское «Бобок! Бобок!» - странная попытка заставить заговорить мертвый знак, сменивший живой образ. Образ может говорить, но знак нет. О стену можно разбиться, но о знак стены невозможно.

Отсюда заумные книги ни о чем («Бобок, Бобок»), простодушная вера в то, что можно сказать больше, чем сказал Христос, хотя это не удалось ни И.Флорскому ни М.Булгакову. Булгаков попытался заставить Христа говорить, когда тот молчал (Истина в том, что у тебя болит голова) и получилось жалко и вымученно. Сегодня пытаются заставить говорить эпоху, которая ничего не может сказать, кроме банальностей. «Быть патриотом», «изжить правовой нигилизм» - никто не спорит с тем, что лошади кушают овес и сено, а ночью видно значительно хуже, чем днем, но тогда необходимо понять, зачем все время говорят ни о чем. У Честертона патер Браун нашел искал потайную дверь библиотеки. Заметив полки с книгами, которых не может быть («Змеи Исландии» (там нет змей), «Религия Фридриха Великого», «Жизнь папессы Иоанны») он справедливо заключил, что раз таких книг не может быть, значит, они для чего-то другого. Дверь оказалась за ними. Сегодня надо понять, зачем пытаются заставить говорить немых и почему не говорят те, у кого есть язык. Максима А.Белого «на азиатское извержение чад Европа должна ответить извержением мысли» за прошедшие сто лет стала только острее.

Книга, с помощью которой можно начать задавать вопросы и приблизиться к пониманию смысла языка В.Бибихин. «Мир. Язык философии» (СПб., 2015). Речь в ней идет не столько о языке философии, сколько об обыденном языке, языке, как среде существования, как средстве передачи и создания мысли. Она карманного формата и ее, как словарь для перевода с бессмыслиц на осмысленное, можно носить с собой.