Сегодня мы представим здесь три фото книжных полок и стеллажей ведущих магазинов англоязычных книг Парижа. На полках представлены книги об истории и культуре России и, очевидно, данный набор книг исчерпывает весь круг вопросов и запросов западного общества, связанных с Россией. А также формирует основной комплекс идей и представлений о нашей стране и тех, кто в ней проживает. Итак:

Первое фото. Верхняя полка: «К огню. Империя, война и конец царской России», «Трагедия народов – русская революция. 1861-1924», «Русский путь к просветлению», «Дом смерти» (понятно о чем). Вторая полка: «Архив Митрохина» в двух томах (перебежчика из КГБ), Сталин, Аллилуева, «Рандеву в российских чайных комнатах», Сталин, но молодой, Молотов, «Разговоры со Сталиным», «Поворотные точки русской революции», «Десять дней которые потрясли мир» (то есть опять о революции). Третья полка: «Россия и Европа», Ленин, Троцкий, Сталин, Крым, некая опасная женщина, ближние и дальние соседи, дочь Сталина и просто Сталин, «Великий страх», «Дневник диссидента», Сталин. Четвертая полка: Революция, «дневник охранника Гулага», последние дни Сталина, Крым, СССР Горбачев - «Новая Россия», «Новый царь», «Очень дорогой яд», Сталинский англичанин, «Однажды в России», «Путинская клептократия», торговля в России. Российская полититка – «парадокс слабого государства». Пятая полка: «Зима наступает» (Каспаров), «Черный ветер, белый снег» (и так понятно), «советское мышление», «новая холодная война», Ворота Европы (Беларусь), «Меньше знаешь – лучше спишь», опять Беларусь, гражданская война.

Второе фото: книга о Славяно-греко-латинской академии, Революция, «Европеизированная элита России», «Россия против Наполеона», книга о городе Львове, «дневник охранника Гулага», Россия в революции, Ленин в поезде, «Сталин и ученые». Третье фото: Революция, ужасы в Сибири, Ленин в поезде, Сталин, Рузвельт и Сталин, «Дьявольский альянс», опять Сталин, Афганцы, «Ландшафты коммунизма», Алексиевич, «Советское столетие», Сибирь. Вот и все. Суммируя, можно сказать, что именно узнает читатель этих книг (или простой зритель у полок). Главная фигура России – Сталин, за ним Ленин, главное событие – революция, главное явление – Гулаг, главные регионы – Крым, Сибирь и Беларусь, главный город – Львов. Горбачев это новая Россия, а Путин клептократия. Да, еще Россия воевала с Наполеоном и в Афганистане. Вот, собственно, и все. Россия воспринимается в Старом Свете как Америка с бородой, то есть государство с двухсотлетней, но тёмной историей, да и эта история как в фокусе сошлась в сталинской эпохе, после чего при Горбачеве блеснул ненадолго свет и вновь все угасло. Мы на этих полках наглядно наблюдаем, по выражению П.Десаи, «кардинальные отличия в системном восприятии» Западом России. Хорошо это или плохо – не будем об этом говорить, чтобы удержаться на тонкой грани беспристрастия. Это источник. Это так. И каждый может подумать сам над этим.

Феноменология повседневности в последнее время привлекает все больше внимания и в целом это очень новая тема, окончательное открытие которой произошло, во многом, благодаря французской «школе Анналов» (Февр, Блок, Бродель и т.д), участники которой начали изучать историю людей и подробности их жизни, а не экономические и политические процессы. В Россию интерес к повседневности пришел гораздо позже, потому что, в целом, не поощрялся официальной наукой. Сегодня «жизненный мир» как его называл Гуссерль, исследуется в самых различных аспектах. От особенностей цвета (Пастуро) до особенностей поведения и привычек (Серто). Сегодня тема повседневности чрезвычайно актуальна. Мы живем в мире, где на глазах меняется все – от социальных связей до деталей быта - и познание «жизненного мира» становится особенно актуальным в условиях, когда мы неожиданно выяснили, что не знаем сами себя, не знаем, на что способны, не отличаем шумы от сигналов. Неудивительно, что наш жизненный мир создают все подряд. Дети, которые прогрессивнее родителей и телеподозреватели, которые еженедельно открывают еще одну, неизведанную, грань человеческих пороков.

Повседневность это темпоральность. Время не имманентно, его ощущение рождается из нашей связи с вещами. Время это я плюс что-то из того, что меня окружает, поэтому в квартире, где годами ничего не меняется, время перестает существовать и наоборот, оно возникает и ускоряется там, где все время что-то движется, появляется и исчезает. Повседневность это также соотношение места и пространства, ибо пространство возникает там, где есть время и исчезает вместе со временем. Становится тесно потому, что останавливается время, а не потому, что не хватает квартирного метража. Повседневность это две важнейшие составляющие: «я делаю» и «со мной делается», то есть, то я управляю реальностью, то она управляет мной (я то забочусь, то мной овладевает озабоченность) и точное соотношение между этими двумя категориями и есть «идеальная повседневность». Повседневность, которая так же невозможна, как идеальный философ Пятигорского, но к которой следует стремиться.  

Повседневность складывается из темпоральности и статики, сиюминутности и традиции. Последняя связывает нас с историей, утверждает горизонтальные и вертикальные связи, придает миру повседневности глубину. Все знают, что за праздничным столом нужно говорить тосты, а за повседневным молчать, что все надо есть с хлебом и нельзя его топтать и выбрасывать, что через порог не здороваются, а на дорожку присаживаются, что лучше не ронять вилки и ложки, если не хотим кормить лишние рты. Все знают, но почти никто не понимает, это то самое «коллективное бессознательное», в терминологии «школы Анналов», через которое времена и эпохи входят в нашу жизнь и делают ее интересной и разнообразной.      

Сегодня на тему повседневности почти каждую неделю появляется что-то новое. Далеко не все можно читать – птичий научный, квазифилософский язык свидетельствует, что книга написана для своих, а не для всех остальных, поэтому не хочется вмешиваться в чужой разговор. После встречи с фразой «В феноменологической установке (благодаря феноменологической редукции) жизненный мир открывается как коррелят интенционально действующей субъективности, как сфера значений, конституированных трансцендентальной субъективностью» хочется выйти на свежий воздух и вспомнить Щедрина: «Никогда я так ясно не сознавал, что пора пить водку, как в эту минуту». Поэтому попробуем предложить на эту тему последнюю новинку «Феноменология повседневности» (Вильнюс., 2015), представляющую собой работы участников белорусско-норвежского проекта, посвященного исследованию повседневности. В книгу вошли работы историков, философов и социологов. Первая часть книги «создает базу», то есть рассматривает развитие темы повседневности в традиционной и нетрадиционной философии, а затем идут статьи, переосмысляющие отдельные аспекты повседневности – фотографию, медиа, спорт и его соотношение с властью, театр и живопись. Книга не проста в чтении, но необходима для понимания современного состояния феноменологии повседневности.

Отступим ненадолго от серьезной тематики и на рубеже выходных и рабочей недели обратим внимание на книгу полегче, нежели наш основной материал. Это сборник воспоминаний о жизни знаменитого московского дома номер 17 по Большой Ордынке, где в квартире у известного писателя и сатирика Виктора Ардова в послевоенные годы подолгу жила Анна Ахматова. У нее бывали Зощенко, Пастернак, Бродский, Раневская и многие другие. Написал ее сын Виктора Ардова, Михаил, ныне здравствующий непосредственный участник и свидетель большинства описываемых событий. Эта книга принадлежит одновременно к нескольким жанрам – литературоведению, москвоведению, исторической географии, мемуаристике с прибавкой «занимательное…», хотя многие истории из книги сначала дают возможность посмеяться, а затем задуматься. В данную книгу, помимо, собственно, самой «Легендарной Ордынки» Михаила Ардова, вошли «Table-talks на Ордынке» Бориса Ардова (брата Михаила) и воспоминания «Рядом с Ахматовой» артиста Алексея Баталова. Книга есть в сети. Кстати, поскольку мы сегодня обращаемся к жанрам легковесным, можно также обратить внимание на несколько любопытных фактов из жизни Булгакова, найденных на канале @lit_kaif...
https://t.me/lit_kaif/9176

" Got thirteen channels of shit on the TV to choose from» (У меня есть сорок каналов дерьма по ТВ, чтоб было из чего выбирать) пел когда-то «PinkFloyd» («Nobody home»). Кто из нас, просмотрев вечерний выпуск новостей, хоть раз не задал себе вопрос: «А зачем мне это показали  и рассказали?». Кто из нас не видел в топе Яндекса примерно такую подборку: теракт, убийство, поджог, взрыв и отравившийся. У каждого время от времени возникает ощущение, что новости собирают маньяки или выгнанные за пьянство патологоанатомы. Когда же люди хотят хоть как-то избавиться от такого рода «новостей» из морга, им тут же рассказывают: «Это не журналисты такие. Это жизнь такая. Мы только зеркало». На любой вопрос на эту тему мы видим с трудом сдерживаемую агрессивность по отношению к тем, кто задает элементарные, в сущности, вопросы по поводу качества продукции. Отсюда становится понятно, что позиция это не личная, а должностная.

Каналы пускают в эфир то, что похоже на их владельцев. В наших, разумеется, интересах. Дескать, они рады бы преподносить нам что-то серьезное и вечное, но это мы с вами настойчиво хотим смотреть и читать исключительно про убийства, жизнь «звезд» и прочую «осетрину второй свежести», а все остальное «всё равно не поймём». Простые рыбаки и мастеровые понимали то, что говорил им Христос, обычные, только вчера крещеные киевляне поняли со слуха сложнейшее «Слово о законе и благодати» Иллариона, просто прочитанное им в церкви, И.Сытин огромными тиражами печатал дешевые, по копейке за том, издания классиков для простых людей. Булгаковский Полиграф Полиграфович читал не Ната Пинкертона, а «Переписку Энгельса с Каутским»…  Еще совсем недавно миллионы людей понимали и Высоцкого и Бродского и Пастернака и фильмы Тарковского и «PinkFloyd» с «EmersonL&P», покупали втридорога на черном книжном рынке Цветаеву и Н.Федорова - а сейчас вдруг оказались обречены на убогие «новости» о трупах и Малахова с Кеосаяном.

Новости сегодня больше чем новости – это инструмент управления не только людьми. Известно, что время бомбежек Югославии авиацией НАТО корректировалось по графику новостных выпусков CNN, а военная операция США «Буря в пустыне» осуществлялась как «война для телевидения». Определить свое отношение к новостям, к их все возрастающему месту в нашей жизни сегодня одна из самых актуальных задач самосохранения и выживания в условиях захлестывающего нас вала информационного мусора.

Для этого известным Аленом де Боттоном, британским писателем, философом и публицистом (многие его книги переведены у нас) была написана книга с характерным названием «Новости. Инструкция для пользователя». (М., 2015). Он задает важные вопросы – что такое новости, для чего мы их смотрим, что происходит в результате просмотра и можно ли их не смотреть. «Мы ставим наши жизни, - пишет он, - в зависимость от получения очередной дозы особо важной информации о самых значительных достижениях, катастрофах, преступлениях, эпидемиях и любовных неурядицах, выпавших на долю человечества в любом уголке нашей планеты после того, как мы узнали обо всем этом в прошлый раз. Данная книга – попытка показать, что эта повсеместно распространенная и знакомая привычка гораздо более неестественна и потенциально опасна, чем представляется». Новости сегодня имеют религиозный характер и «занимают положение, по меньшей мере равное тому, которое в прошлом отводилось религии: заутреня превратилась в информационный выпуск за завтраком, вечерняя молитва – в итоговый выпуск новостей. Новости … требуют, чтобы мы относились к ним с тем же благоговейным ожиданием, какое ранее испытывали к вере. Здесь тоже мы надеемся прикоснуться к откровениям, узнать, что хорошо и что плохо, понять глубину страданий и осознать логику существования. Здесь тоже отказ от участия в ритуалах может привести к обвинениям в ереси. Новости … создают в нашем сознании новую планету вкупе со своими, зачастую сильно разнящимися приоритетами». Книга небольшая и легко читается, а для тех, кто привык к электронным текстам, она есть в сети.
 http://knijky.ru/books/novosti-instrukciya-dlya-polzovatelya?page=1

И вновь о книге. О роли и значении книги в наше время активно спорят, не замечая, что спор о книге это всегда спор о сути нашей европейской цивилизации, христианской цивилизации, которая создала особую культуру книги, вмещавшую в себя все: от оформления до характера употребления. К книге обращались в любой жизненной ситуации, книга и отношение к ней были точным индикатором нравственного и общекультурного уровня цивилизации. Круг чтения формировал круг общения, любая политическая, социальная, возрастная группа имела свой круг авторов и текстов, создававших внутренние связи, темы для общения, ориентирующих на решение тех или иных задач. Уровень и содержание библиотек становились показателем уровня культуры общества и цивилизации в целом, способность «мыслить книгами» становилась показателем культуры и уровня цивилизованности.

Именно поэтому уничтожение александрийской библиотеки или рукописей майя было воспринято европейским сознанием, как катастрофа, как лишение человечества возможности открыть для себя еще одну сторону Божьего замысла о человеке. Поэтому фашизм прошел точку невозврата даже не после концлагерей, а после костров из книг, которые сегодня такой же символ нацистского «Entmenschlichung», как и газовые камеры. Именно возникновение письменного сознания, опиравшегося на установление причинно- следственных связей, привело, в конце концов, к появлению истории. Книга становилась началом и концом священного ритуала, началом и концом истории. «Слово», «нарратив» стоит у истоков истории, ее финалом становится снятие печатей с книги «в деснице у Сидящего на престоле… написанной внутри и отвне, запечатанной семью печатями». (Откр. 5.1). Книга в средневековье выражала опыт святости, как воплощенное в тексте богословие и благочестие.

Отсюда традиция особого оформления и украшения книги, расположения текста, разнообразие шрифтов и заставок. С помощью этих изобразительных средств раскрывались и подчеркивались различные смысловые оттенки текста.Ф.Фукуяма в одной из своих последних работ отмечает, что марксизм, а вместе ним и коммунизм сошел с исторической сцены не потому, что проиграл гонку вооружений. А потому, что к 1980-м годам, когда загорелись зарницы цифровой эры, исчезла социальная опора марксизма – пролетариат. Если быть абсолютно точным, то не исчезла, но перестала быть смыслообразующим, опорным социальным слоем. Сегодня, по мнению Фукуямы, такая же опасность грозит капитализму. Стремительно размывается, исчезает средний класс, который всегда был его опорой. Продолжая эти аналогии, можно констатировать, что сегодня европейской цивилизации угрожает серьезная опасность в виде исчезновения книжной культуры. На саммите в Давосе 2008 г. среди четырех важнейших событий ближайших 15 лет было названо  исчезновение книг.

Но посткнижный мир это по определению мир, лишенный исторической памяти, а значит и связи времен. А значит и истории. От полноты бытия, состоящего из прошлого, настоящего и будущего (троичное, то есть совершенное время), остается только то время, в котором происходят нынешние события. То есть зыбкое и весьма неопределенное настоящее, поскольку оно есть балансирование на тончайшей, неуловимой грани между прошедшим и наступающим. Посткнижный мир это мир, где книга полностью поглощена компьютером, где она стала архаизмом, подобным каменному рубилу под музейным стеклом.

Безусловно, книга в айпаде это удобно, легко и практично (правда, большие объемы текста читать в электронном варианте сложно), с одной только разницей. Это уже не книга. Это голый текст, механическая функциональная основа, остов. В скелете тоже можно найти свою эстетику, он играет важнейшую роль, но едва ли кто-то будет спорить, что все-таки лучше, когда скелет покрыт плотью и еще красиво одет и обут. Не говоря уже о том, что скелет самостоятельно жить не способен.

Было бы ошибкой думать, что трансформация книги в планшет это формальное внешнее, не распознаваемое в системе социокультурных координат, действие, отражающее естественный процесс наступления цифровой эпохи.

Можно вспомнить, что переход от античности, в которой написанный текст был второстепенен по сравнению с риторикой, к христианству отразился, в том числе и во внешних формах, выразившихся в переходе от свитка к кодексу. Замена же кодекса на компьютерный дисплей по мнению Р.Шартье «производит более радикальный переворот, поскольку изменяются сами способы организации и структура носителя письменного текста».

Последнее соображение заставляет обратить внимание на амбивалентный характер восприятия книжной и компьютерной реальности. В обществе нормально воспринимается, когда человек общается с книгой, ее героями, это свидетельство глубокого проникновения в текст, установления таинственной духовной связи между автором и читателем. Но когда человек начинает общаться с компьютером, в лучшем случае на него начинают поглядывать с нехорошей улыбкой, в худшем кладут в постель и бегут за врачом, священником и нотариусом. Это проистекает из ментального осознания книжной и компьютерной реальности, как живой (первая), и мертвой (вторая). Парадоксален, но непреложен тот факт, что компьютерные тексты и в целом (Интернет)-реальность, населенная миллионами движущихся и говорящих персонажей, воспринимается как мертвая ирреальность, иной, холодный, бездушный, инфернальный мир. Поэтому большинство и ведет себя в сети иначе, нежели в повседневном мире (может показаться странным, но для понимания закономерностей такого поведения может помочь исследование феноменологии средневекового юродства). Книгу нельзя испачкать, порвать, сжечь, выбросить, наступить на нее ногой, она требует уважения и особого отношения. Она живая. Разбить, сломать, выкинуть компьютер, отнестись к нему с пренебрежением и различными оттенками презрения есть норма жизни. Он мертвый. Некто сидит днями за книгой – молодец, будет толк. Засел в Интернете, часами не отрывается от экрана – знак беды, сигнал тревоги. Книга есть средоточие истины, компьютерный мир – вместилище лжи. От книги можно набраться сил, компьютер высосет из тебя все соки.

Одна из лучших работ, посвященных значению книги в истории человечества, ее влиянии на культуру и сознание, это «Галактика Гутенберга» М.Маклюэна. Она посвящена феномену печатной культуры и таким коммуникационным медиа, как письменность и печать. Главный вопрос, которым задается Маклюэн, таков: в работе человеческого сознания нет и следа линейности или последовательности, но именно такая цепь стала для нас индикатором логики и рассудка. Как же случилось так, что на многие века линейная и непрерывная структура, где каждый последующий элемент зависит от предыдущего, стала принципом организации всего общества, его физических и социальных структур? Основной тезис Маклюэна состоит в том, что письменность и печать (они упоминаются вместе и взаимозаменяются, потому что дело, начатое первой, завершила вторая технология) ответственны за появление и развитие западного типа культуры со всеми вытекающими из нее последствиями. Устная культура характеризуется эмоциональностью, разнообразием ощущений и переживаний, - считал он. - Письменная же культура — исключительной холодностью, однообразностью эмоций, узостью спектра. Письменная культура это культура визуальная. Будучи написано, слово перестает принадлежать миру слуха, теперь оно воспринимается глазом.

Письменность переводит речь в визуальную материю. Значит, речь идет об эмоциональности устного мира и холодности визуального. И дело не только в том, что теряется магическая сила слова, сила, которой обладало слово устное. Визуальный мир холоден еще и потому, что он односоставен, он исключает из своей системы другие пространства и чувства, выдвигая на первый план только одну способность — способность выражать все словами по законам письменной речи. Технологией письма и печати порождено линейное мышление, особый тип логики (причинно-следственные связи), представление о пространстве, как контейнере; и о времени, как о прямой с делениями. Принцип работы алфавита и печатного станка: фрагментация, гомогенизация, формирование последовательной линии и механическое повторение, — передается на все общество.

Последним на сегодня периодом в мировой культуре, который является действительно периодом культуры, то есть сферы, охватывающей все сферы жизни, был модерн (ArtNouveau, Jugenstil), совпадающий у нас с Серебряным веком. Это время оказалось настолько плотно «набито» смыслами, образностью, нереализованными замыслами, прозрениями, что и сегодня нынешний обезлюженный, бескультурный, словно в «Ашане» купленный «постмодерн», продолжает спекулировать названием и всем тем, что открыла такая короткая, но необыкновенная эпоха. Это были очень странные, нервные, трагические и прекрасные годы, когда все могли писать, рисовать, играть, когда источником вдохновения были изогнутые линии цветов ириса, плющ, вьющийся по чугунной ограде, потемки, сгустившиеся в углах мира, страсть, увядание и жуткое очарование порока и смерти. Когда искрящаяся пена шампанского стекала мраморной лестницей в особняке Шехтеля под ноги Веры Холодной, когда красотой просто болели, мечась в испанке на кроватях, следя за ускользающей жизнью, как за меркнущей тенью вольтижера на театральном занавесе, который так и не открылся.

Вглядываясь в ту эпоху, видишь череду мыслителей, мистиков, мечтателей, визионеров, поэтов, музыкантов, всю радость и весь цвет мира, к которым нельзя не потянуться. Солнечная поэзия Бальмонта, нежная грусть лирики Блока, притушенные краски Сомова, Нестерова, Тулуз-Лотрека, Дени, Климта, Врубеля, утонченный эротизм Бердслея, манерные гостиные и спальни Мажореля, изящные вазы Галле, оплывающие линии Гимара, Валькотта, Орта и Гауди и сегодня так действуют на чуткое воображение, что можно потеряться в пространстве культуры и не захотеть возвращаться в сегодняшнее время.
 
Истоками модерна был кризис Европы, отразившийся и у Шпенглера там и в «Вехах» здесь, а сам кризис раскладывался на Мировую войну, перевороты в области политики, духа и техники (самолет, автомобиль, кинематограф, новые школы), усиливался идеей прогресса, наивной верой в то, что техника спасет человека, что новое по определению лучше старого. Поэтому гибель «Титаника» стала таким потрясением. Корабль, который не мог затонуть, затонул в первом же рейсе. Неужели нас обманывает наша вера? Поэтому культура модерна стала культурой решительного отказа от прежней культуры, когда сжигалось то, чему поклонялись и поклонялись тому, что сжигалось, при этом модерн парадоксальным образом бросил тело старой культуры, но не оставил его. Был отвергнут принцип мимесиса (подражания природе), традиционный для западной культуры со времен античности, и на его место был выдвинут принцип создания новых реальностей. Начались попытки создать язык эпохи, началось активное отрицание всего старого.
 
Отсюда базаровский (и не только) нигилизм, политический анархизм, сатанизм, отсюда Нечаев, Бакунин, Штирнер, Кроули, Маринетти, «ничевоки», кокаин, страсть к революциям, которые полностью не только отрицают старое, но и уничтожают его, чтобы никто не надумал вернуться. С одной стороны Вагнер и Ницше, сверхчеловечество и желание потрясти весь мир. С другой пессимизм Шопенгауэра, кошмары Бодлера, когда жизнь кажется «оазисом ужаса в песчаности тоски», пахнущие ладаном пальцы Вертинского, журналы «Весы» и «Аполлон», страсть к ирисам, которые вянут, не успев до конца расцвести. Без пряного воздуха модерна не было бы ни Бергсона с его интуитивизмом, ни Фрейда с его сновидениями и  бессознательным.

Никогда так тесно не сплетались философия, психология и искусство. В принципиальном алогизме и идиотизме дадизма и сюрреализма можно видеть бунт против регламентирующей роли разума и утверждение единственно истинной реальности – бессознательного. Именно Фрейд, имевший для Запада в то время то значение, которое Маркс имел для России, открыл для искусства и новые темы (сновидения, кошмары, галлюцинации) и новые творческие методы (метод случайных ассоциаций и впечатлений, метод автоматизма письма и т.д.). В искусстве соединяются и переплетаются культуры и времена – восток и запад, юг и север, мифология, сказки, язычество, античность. Мир пытаются переделать и изменить искусством, для чего искусство выносят на улицу. Фасады домов украшаются картинами и надписями, проходят мистерии и празднества, позднее это доведут до апофеоза Мейерхольд, Татлин и Малевич. Не случайно именно тогда были поставлены глобальные вопросы о бытии и метафизике, оформленные и высказанные позднее Хайдеггером.
 
Модерн охватил все стороны жизни, он стал стилем жизни, частями которой становились архитектура, одежда, вазы, мебель, издания, цвета - серо-голубой, оливково-зеленый, соломенный, палевый, бледно-розовый.  Все части были равновелики, любой элемент мог стать главным, что особенно хорошо видно в архитектуре, когда главным может быть дверь, окно или лестница. Благодаря возникновению новых технологий строительства и новых материалов, прежде всего бетона, стало возможным менять характер материала – из бетона можно было создать текучие линии, и он увлек за собой и другие материалы. Следом за ним «потекли» дерево, мрамор, стекло. Для того, чтобы это увидеть, нужно сходить в особняк Горького (Шехтеля) на Никитской.

В целом же этот праздник духа и страсти не мог продолжаться долго, как не может продолжаться долго всякое возбуждение и напряжение. Модерн стал увядать и погиб на Западе под грузом проблем 1930-х годов, хотя название эпохи было присвоено и модерном с тех пор стали называть все подряд главным образом для того, чтобы создать хоть какую-то почву для «постмодерна». А в советской России был просто ликвидирован, объявлен буржуазной пошлостью. Парадоксальным образом его черты можно затем видеть лишь в линиях станции метро «Маяковская», в сочетании камня и металла, в бледных небольших мозаиках – так тонкая травка пробивается сквозь асфальт. Автор станции Душкин сильно рисковал, но «Маяковская» и сегодня одна из самых лучших и выразительных станций метро.     
 
Посоветовать одну книгу о модерне невозможно – есть отдельные великолепные работы по архитектуре, живописи, настроениям того времени. (Из последних наиболее интересных – каталог (на двух языках) выставки в парижском музее Монмартра «Autour du Chat Noir: Arts & Plaisirs à Montmartre 1880-1910 («Вокруг Chat Noir: искусство и удовольствия Монмартра 1880-1910»). 2012. – в нем изумительно показана LaBelle Époque, ее атмосфера через призму мира кабаре). Но надо с чего-то начинать. Для этого лучше всего подойдет В.Д.Сарабьянов «Стиль Модерн». М., 1989. Надеемся, что окажется интересно.