Тотальное требование перемен и одновременно боязнь их – главный тренд современности. Отсюда все более умножающиеся войны – война это способ все изменить быстро и радикально, возможность ускорить историю, способ управления временем. Все, что не способно меняться, отбрасывается. В рамках пародийной постмодернистской «философии», для того, чтобы сохранить связь с предыдущим культурным слоем, достаточно сохранить формы, в рамках которых можно великовозрастным михрюткой «играть со смыслами». Поэтому нормой становится «новое прочтение» Баха, Вагнера, Толстого, Шекспира, постмодерн постоянно тянет из классики сюжеты, названия, имена, выворачивая их наизнанку. Форма в этих условиях становится реверансом в сторону тех, кто застрял в прошлом (и торговой маркой), а содержание – достоянием "продвинутых" (куда?). Это же касается и Церкви (и здесь и там). Причастие, упакованное как фастфуд, электронные свечи и записки, священники, служащие с лазерными мечами это и есть постмодерн. Форма сохранена (служба, проповедь, приобщение), а содержание полностью изменено. Такие примеры можно назвать крайностями, но это означает, что и то, что находится в границах крайностей, сдвинулось уже очень далеко.

В этих условиях все более актуальной проблемой Церкви становится необходимость сохранить и форму и содержание. Необходимость перемен осознается, но конкретные вопросы, в чем эти перемены должны состоять и как далеко могут зайти, вызывают страх и поэтому не обсуждаются. И это понятно – проблема глобальная, коренится в истоках. Заключается она в том, что сегодня необходимо не просто точное прочтение Евангельского Послания (назовем его так обобщенно), чтобы найти подходящую цитату к тому или иному событию. Необходимо точное понимание Послания. В силу того, что мы сегодня сталкиваемся со все большим количеством глобальных и сложных перемен (мировая политика сегодня демонстрирует симптомы глубокой растерянности, близкой к панике – отсюда стремление при любом вызове хвататься за оружие) Послание становится все менее понятно. Поэтому все более востребованы аллегории, а не конкретные тексты, так как последние уже с большим трудом напрямую подходят к происходящему. Как следствие, возникает массовая и вульгарная экзегеза, которой сегодня занимаются все, кому не лень, христианский талмудизм, толкующий толкования и толкования на толкования и находящий в итоге именно те ответы, которых ждут, а не которые правильны. То есть происходит попытка найти в Писании смысл, который раньше найти не удавалось, актуализировать Писание в рамках тех вызовов, которые сегодня всем бросает время.

Таким образом, проблема только усугубляется, так как толкования до бесконечности дробят смыслы, приходя к сверхмалым величинам, неразличимым ни глазом, ни разумом. «Что такое стул? Стул это ножки, спинка, сиденье. А что такое ножки? Ножки это дерево, краска, лак. А что такое дерево? Дерево это корни, ветви, листья, кора. А что такое ветви? Это…» И т.д. пока стул не будет превращен в пыль. Именно поэтому сегодня так популярна восточная мистика, которая стремится разложить человека на дхармы и увести от тревожной реальности в блаженное ничто, уравнивающее части и целое (можно вспомнить, как это «ничто» описывал Льюис). Почему так? Прежде всего, нет богословия, способного к глобальному осмыслению происходящего. Однако, даже если это богословие возникнет, сможет ли оно ответить на главный вопрос – как в нынешних условиях должно осуществляться Спасение? Все предыдущие эпохи история Спасения была историей спасаемых. Исторический пример был главным. Однако сегодня, в условиях девальвации традиции и ценностей, пример перестает что-либо значить. Все начинается с себя. На этой позиции становится не нужна история, то, что было прежде, ибо имеет значение только то, что есть и будет.

Скорость развития цивилизации повысилась в разы и историческая ткань не выдерживает натяжения, которое создает убегающее будущее. Современные технологические и политические задачи решаются не в порядке продолжения истории, а в порядке ее преодоления. Поэтому во время политических переворотов громят музеи и памятники, а Интернет объявляет книгу ненужной. Возникает несовместимость нынешней эпохи с прошедшими. Это хорошо видно по религиозной живописи. Художники XII – XVIII веков рисовали Христа, Богоматерь, апостолов в костюмах и интерьерах или Античности, или современных живописцам эпох Средневековья, Ренессанса, Барокко. И это не вызывало и сегодня не вызывает отторжения, не создает ощущения диссонанса. Однако представить себе картину с Христом в джинсах, футболке или костюме, а Богоматерью на каблуках и свеггере в прозрачных офисных интерьерах невозможно. Разрыв уже слишком глубок,  пропасть слишком широка для моста.
 
Поэтому вопрос о Спасении, скорее всего, с истории спасаемых будет перенесен на саму весть о Спасении, на вопрос «что это?» На понимание ее природы, действенности, форм, ибо только так можно будет понять, как эта весть распространяется и как она действует на современного человека. То есть речь пойдет о фундаментальных онтологических категориях, которые будут актуализированы и на их основе станут создавать новое «богословие Спасения».     
 
И вот здесь, вполне возможно, на новом уровне окажется востребована идея о том, что история Спасения еще не завершена. Идея, достигшая своего апофеоза в учении Иоахима Флорского. Стоит напомнить, что Иоахим Флорский, живший на рубеже XII-XIII веков, был порождением «переломной» эпохи  «кошмара 1000-го года» ((с) Мишле), когда Европа расстается вступает в эпоху Готики, когда две великие империи – китайская и мусульманская – выходят из игры и начинается эпоха Крестовых походов. Это было время споров, новой схоластики и богословия. Поэтому Флорский не случайно задумался о фундаментальных вещах. В эпоху глобальных трансформаций надо мыслить глобально и о глобальном, а не о мелочах ибо только в такие эпохи мысль освобождается от предрассудков и рамок прошлого, а думание о мелочах хорошо, когда ни о чем другом думать не позволяется. 
 
Идеи Флорского произвели настолько ошеломляющее впечатление, что неоднократно осуждались. Да и сегодня, когда речь заходит о Флорском, все принято сводить к его трем эпохам (Ветхого и Нового Заветов и эпохе Духа), что чревато упрощениями и искажениями. Главная мысль Иоахима Флорского актуальности своей не утратила до сих пор. Он, вопреки традиционной доктрине о том, что Воплощение произошло и тем самым поставило точку в развитии Христианства, обусловив вечное возвращение от вершины к корню, считал, что догмат о воплощении не закрыт, а открыт к будущему. Флорский считал, что Спасение не уже совершилось, а совершается, история Спасения не завершена и не может быть завершена, ибо Спасение продолжается. Тем самым он описывал Христианство, как подвижную систему, тайна которой не уже сотворена, а непрерывно сотворяется, так же как в Троице Сын не родился от Отца, а вечно рождается, а Дух вечно исходит. Хотя учение Флорского было отвергнуто, по сути, именно по этому пути пошла Западная Церковь, истолковав возможность изменения внутренней природы Церкви в форме введения новых догматов.

Примечательно, что на рубеже прошлого и позапрошлого веков (то есть на переломе) наследие Флорского уже привлекло большое внимание. Достаточно вспомнить, как внимателен был к нему В.Соловьев или «религию Третьего Завета» З.Гиппиус и Д.Мережковского. Сегодня Флорский вновь актуален. Парадоксально, но серьезных книг, посвященных именно ему (без бесконечных сопоставлений «Флорский и…) в России сегодня не существует. Поэтому предлагается задача трудная, но благородная: взойти к истокам. Для этого отсылаем к антологии «Философия истории» (М., 1995), где содержится важнейшая работа Флорского «Книга о согласии Ветхого и Нового заветов». Через нее интересно понять, как будут решаться поставленные выше задачи в ближайшее время. Если, конечно, их будут решать.

#редкаякнига Недавно во Франции была издана небольшая любопытная книга, посвящённая "туалетным знакам", то есть символам, обозначающим на дверках кабин мужские и женские отделения. Она интересна не только тем, что забавна, но и тем, что даёт возможность воспринимать эти знаки, как источник по особенностям менталитета тех или иных стран, а также показывает тонкости и своеобразие их чувства юмора. Стоит напомнить, что даже самые, казалось бы, легковесные, несерьёзные вещи могут оказаться источником по исследованию серьёзных процессов. Так, в 1998 году вышел сборник научных работ"Русский школьный фольклор. От `вызываний` Пиковой дамы до семейных рассказов". Авторы статей изучили в подробностях такие знакомые всем вещи, как надписи на партах и стенах туалетов, школьные рукописные анкеты и "садистские стишки" и пришли к очень интересным выводам относительно состояния общества и среды, в которых возникли эти явления. Так что стоит приглядеться и к табличкам на дверях туалетов.

Несколько иллюстраций из книги.

Нашему каналу почти полгода и многие темы, которые обсуждались в самом начале, сегодня не знакомы большинству подписчиков. Поэтому время от времени мы будем к ним возвращаться. Сегодня возвращаемся к жутковатой теме – нацистским концентрационным лагерям в несколько непривычном ракурсе - как к феномену социальной жизни и общественной мысли Европы середины прошлого столетия. Почва для возникновения «феномена Освенцима» (назовем его так), считающегося сублимацией концлагеря, как явления, начала готовиться сразу после окончания Первой Мировой войны.

Система концлагерей была выстроена так, что смерть, которая обычно представляется, как некое мгновение перехода из временной жизни в вечную, как отрицание жизни, оказалась внесена непосредственно в жизнь и существовала в ней продолжительное время. То есть человека, которого раньше убивали (или он умирал) один раз в конце жизни, теперь убивали на протяжении жизни. В результате жизнь и смерть становились неразделимы между собой, смерть теряла признак конца жизни. В этой ситуации человек переставал понимать, жив он или мертв, и если жив, то можно ли назвать жизнью то, что хуже смерти.

«Ретроспективное существование» (по выражению Э.Фромма), то есть существование, когда все лучшее, все похожее на жизнь, осталось в прошлом, а будущего нет, лишь подчеркивали «пребывание в смерти». Одним из следствий системы концлагерей становится равнодушие к смерти. Человек оказывался постоянно находящимся между жизнью и смертью – он не имел сил и желания покончить с собой, но и не имел возможности жить. Возникала неизвестная ранее новая, «третья», пограничная форма существования, формировавшая новый тип человека, которого больше интересовало не «что произойдет», а «как произойдет». То есть боялись не смерти, а умирания и его форм.

Когда реальная смерть наступала, человек лишался последнего права – права оставить свой след, память о себе в этом мире. Еще при жизни в лагере человек лишался самоидентификации, имени, стереотипов поведения, способности мыслить, а после смерти превращался в пепел, не оставляя после себя даже могилы. В результате, Освенцим, по мнению Х.Арендт, впервые в истории предъявил миру парадоксальный «опыт несуществования», когда человек оказывался не нужен даже самому себе.

Провозгласив устами Ф.Ницше «смерть Бога», то есть абсолютного блага, Европа столкнулась в форме Освенцима с явлением Абсолютного Зла. Зла, которому нечего было противопоставить. В связи с этим после войны общественное сознание Европы столкнулась с неразрешимой задачей. Опыт религиозной оценки такого рода событий был к середине ХХ столетия утрачен, а описать и постичь произошедшее в обычных категориях оказалось невозможно, ибо то, что произошло, находилось за пределами любой рациональности и рассудительности, за границами любой науки. Поэтому данный феномен не понят и не осмыслен до сих пор.

Освенцим стал той чертой, перейдя которую, Европа изменилась навсегда. Исчезнув, «концентрационный мир», поставил перед европейским сознанием несколько вопросов, актуальных и сегодня. Первый сформулировал Т.Адорно, считавший, что Освенцим есть факт тотальной культурной катастрофы Запада. Он спрашивал, можно ли после Освенцима жить дальше? Ответ на этот вопрос давал С.Беккет, персонажи которого после Освенцима не столько «живут», сколько «выживают», словно на настоящую жизнь у них под гнетом памяти уже не хватает сил. Еще один вопрос - неужели нельзя было предвидеть этого? Кафка предвидел, но кто обратил на него внимание? И вопрос – если все тогда согласились с Освенцимом, значит ли это, что и я согласился бы? Попытку ответить на этот вопрос мы видим в конфликте поколений в 1960-е.

На эту тему не так много серьезных книг (П.Леви, Ж.Амери, Э.Фромм), но одна из лучших это «Просвещенное сердце» психолога Бруно Беттельхейма. Он в 1938-1939 годахсидел в Дахау и Бухенвальде и видел все своими глазами. Книга фрагментами выходила в давно не существующем журнале «Человек» в 1992 году (№ 2-6), а полностью есть только в сети (http://knigosite.org/library/read/5372). Книга очень актуальна и сегодня.

Вопрос об истоках культуры, времени, человека сегодня ставится довольно часто. Не будучи в состоянии понять, что происходит сегодня, вынужденное объяснять одну плохо категорию с помощью другой, еще менее объясненной, человечество возвращается к истокам в поиске ответов на вопросы. Действительно, первобытность это точка бифуркации, большой взрыв, из которого образовалось человечество, время, накопившее огромную историческую энергию. Не случайно 99% истории человечества занимает первобытность.
 
Как формировались представления о мире в ту эпоху, о времени и пространстве? Понятия времени не было, так как ощущение его движения, течения создают изменения вещей и событий вокруг. В то время формы и типы топоров почти не меняются тысячелетиями, поэтому создается ощущение, что времени нет. А раз его нет, то вечность становится ближе, человек живет в ней. Поэтому каждый день начинался заново, воспринимался как один и тот же день и это представление легло затем в основу циклического восприятия времени, характерного не только для первобытности, но и для античности. То же самое касается пространства – оно очень ограничено и заключено в границы охоты и промысла. Не случайно изобретение лука резко расширило границы человечества – раненое небольшое животное или птица могли уйти очень далеко и за ними приходилось бежать. Тело было выражением души, место души было в голове, а не в сердце (мы, европейцы, когда говорим «я», прикладываем руку к груди (сердцу), а японцы до сих пор к носу (голове)). Развитие тела шло в тех областях, что были необходимы для жизни – руки, пальцы, челюстно-лицевой угол. Развитие мозга было связано именно с необходимостью думать, как изменить ситуацию? Поэтому не труд создал человека, как думал Энгельс, а человек создал труд, так как сначала человек думал, а потом делал. Развитие мысли создало в антропологии тезис «философствующий дикарь», о возможности существования которого спорят до сих пор.
 
Самый сложный вопрос это характер мышления человека истоков. Его особенностями были отсутствие четкой логики и связности событий (сегодня мы бы не поняли, о чем идет у них речь). Мышление носило конкретный, а не концептуальный, как сегодня, характер - один образ следовал за другим в связи, которой мы не знаем. То есть наше мышление построено на понятиях, а мышление того времени строилось на вещах.

Важнейшим шагом стало наименование окружающих предметов, то есть внесение в мир порядка, борьба с энтропией, новый взгляд на мир. Наименование стало первой попыткой проникнуть в тайну явления (животное не знает загадок). Так возникает абстрактное мышление, которое позволило приподняться над действительностью. Не случайно мы говорим «размышлять НАД чем-то», словно помещая себя над предметом. Отдельный вопрос о характере языка и речи. Они осваивали только окружающее пространство (примерно так в арабском языке сейчас есть десятки определений понятия «верблюд» и «Аллах», то есть тех, кого араб чаще всего видел под собой и над собой). Чего не видели, того не называли. Сначала возникло существительное (= вещь), потом глагол (высокая степень абстрагирования, фиксировавшая тип изменения вещи). Важный характер имели жесты, совпадавшие с понятиями, и внешние признаки вещи – очертания, формы, цвета, поэтому не было понятия «дерево» - были только понятия видов деревьев. Интонации заменяли определения – мы до сих пор, говоря «большой слон» или «маленькая мышь» понижением и повышением тона обозначаем размер, хотя для этого уже есть отдельное слово. Появление языка создает параллельную реальность.
 
Для понимания процессов и явлений, описанный выше, лучше всего подойдет классическая работа К.Леви Стросса «Первобытное мышление».  (издавалась много раз, есть в сети, поэтому год издания не очень важен). Исследуя особенности мышления, мифологии и ритуального поведения людей «первобытных» обществ с позиций структурной антропологии, Леви-Строс раскрывает закономерности и особенности психики человека в различных социальных, прежде всего традиционных, системах. Поэтому книга полезна и для понимания мышления сегодняшнего человека.

#редкаякнига Книга, посвящённая Сталину с автографом Сталина из библиотеки Сталина. Сталин читал много и систематически - по несколько книг в день. Он сам говорил некоторым посетителям своего кабинета, показывая на свежую пачку книг на своем письменном столе: «Это моя дневная норма — страниц 500». В год набегало таким образом до тысячи книг. Вообще, культура книги, стремление к их собиранию, начитанность, что бы там ни говорили, были свойственны первой волне лидеров компартии и их окружению. Свидетельством этому являются большие, тщательно подобранные библиотеки Ленина, Бухарина, Троцкого, Зиновьева, Рыкова, Кагановича, Демьяна Бедного - библиотека последнего была, без преувеличения, уникальной.

Сталин начал собирать библиотеку в 1925 году и даже завёл у себя в штате должность библиотекаря. Книги в библиотеке были из самых разных областей знания - философия, психология, социология, политэкономия, финансы, промышленность, сельское хозяйство, русская и мировая история, дипломатия, военное дело, беллетристика, художественная критика, вся российская классика, журналы, словари, энциклопедии, мемуары. Огромные разделы были посвящены различным аспектам революционного движения и партийного устройства. К концу жизни Сталина общее число книг в его библиотеке превышало 20 тысяч, из которых на 5,5 тысячах книг имелся такой штамп, как выше: "Библиотека И.В. Сталина".

Значительная часть библиотеки находилась в больших шкафах в квартире Сталина в Кремле, другая часть в комнатах и в кабинете Сталина на его даче в Зубалово. Когда в 1935 году для Сталина была построена новая дача в Кунцево, сюда перевезли и все его книги из прежней дачи. Уже после войны дом Сталина в Кунцево был расширен, и здесь был построен специальный блок для библиотеки, на один этаж углубленный в землю. Книги хранились в определенной системе на длинных стеллажах из неструганых досок. Важно помнить, что все эти книги были внимательно прочитаны или тщательно просмотрены - на сотнях книг имеются многочисленные карандашные пометки. Сталин подчеркивал многие фразы и абзацы, делал комментарии на полях, оставлял закладки. Но Сталин пользовался не только своей библиотекой - он часто заказывал книги и журналы из главных государственных библиотек и из библиотеки ЦК ВКП(б).

Сегодня такая книга, как указана выше, в частных собраниях это исключительная редкость, так как вся библиотека Сталина в 1957 году была передана в библиотеку Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и в наши дни малодоступна.

Вопрос о конце Новейшего времени отнюдь не праздный и требующий самого внимательного рассмотрения, ибо чем быстрее мы сумеем разобраться с окончанием одного, тем быстрее мы начнем следующее. Но дело не только в этом. В книге Бытия говорится о том, что, когда Бог привел к человеку животных «нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым». Если вспомнить «Философию имени» Флоренского, то называние, наименование чего-либо в значительной степени означает понимание сущности явления субъекта или объекта, обозначение типологических, ключевых особенностей этой сущности.

Прилагая это к рассматриваемому вопросу, мы приходим к выводу, что тот, кто первым даст название наступающей эпохе, эпохе, сменяющей уходящее Новейшее время, тот отчасти станет «владеть» этим временем. Примером этому является история XIX столетия, когда европейские интеллектуалы построили, как сказал бы Хабермас «большой европейский нарратив», транслировав его обществу через историографию, прессу и школу и тем самым определили и создали Новейшее время. Однако история последнего столетия привела нынешних интеллектуалов в такое замешательство, что сегодняшние призывы к ним определить эпоху, идентичность переживаемого времени наталкиваются на активное сопротивление. Не так давно профессор Принстона Я.Мюллер обвинил тех, кто бросает такие призывы, в том, что они остаются «заложниками логики XIX столетия» и, по сути, призывают вернуться к катастрофам ушедшего века. Так что место остается вакантным.

Для того, чтобы терминологически обозначить наступающее время, нужно убедиться в том, что «прежнее прошло» (Откр. 21.4). Для этого можно воспользоваться определениями «сущностных явлений» Нового (Новейшего) времени, данных М.Хайдеггером в работе «Время картины мира» (наука, машинная техника, искусство, как выражение жизни человека, культура и обезбожение – подробнее говорилось выше), чтобы понять, что ни одно это явление в своем изначальном виде больше не существует. А, значит, Новейшее время закончено и необходимо назвать то время, в которое мы входим. Учитывая последние тенденции («постнаука», «постмодернизм», «постструктурализм» и т.д.) есть соблазн назвать наступающую эпоху «постновейшим временем». Однако здесь мы неизбежно сталкиваемся с тем, что базовое определение термина является только отрицательным или соотносительным: термин прежде всего указывает на то, что пришло после.

Кроме того, употребляя приставку «пост», мы неизбежно должны признать последовательную преемственность эпох и их ключевых признаков, а также вторичность нынешней эпохи по отношению к уходящей. А если вспомнить, какими смыслами нагружаются определения, приведенные выше (под постнаукой обычно подразумевают шарлатанство, упрощение и популяризацию, под постмодернизмом – агрессивное отрицание культуры и т.д.), то «постновейшее время» должно представляться как искажение или полное отрицание всего лучшего, что предложило Новейшее время.

Очевидно, что это не так. Речь идет о понимании, какое место в наступившем времени занимают машины, человек, религия, наука, культура, для чего многое в этих явлениях придется восстанавливать. Поэтому и руководствоваться нужно не принципом отталкивания, а принципом соотношения времен. Значит, необходимо искать определения наступающей эпохи, исходя из тех перемен, которые происходят.
Кратко эти перемены можно описать следующим образом. Необъявленные войны, идущие по всему земному шару и грозящие слиться в одну большую войну всех против всех вновь, остро поставили вопрос о ценности человека. Это означает возвращение человека в культуру, искусство, политику. Политика, которая приобрела в прошлом столетии религиозные черты, уходит из жизни, потому что привычные субъекты политики (война, государства, религии, регионы и пр.) перестают существовать (именно поэтому сегодня политика делается в ток шоу, а не в кабинетах). На их место вполне могут встать совершенно другие субъекты, например, как считает А.Пятигорский, знающие и невежды, и способом разрешения их противоречий будет не война, не экономическое давление, а игра или беседа.

Происходит деиерархизация и разрушение социальных структур (системы сегодня строятся по горизонтали), на месте которых создаются новые, весьма многочисленные образования с новыми внесоциальными элитами. Не случайно, один из современных аналитиков сегодня заявляет, что с Цукербергом надо говорить, как с президентом государства. Индивид в этих условиях приобретает (определяет) собственный статус, не связанный с социумом или группой. Отрегулировать эти отношения может теперь только справедливость, но уже не демократия, так как демократия это согласие мнений, а справедливость это согласие форм жизни. Демократия регулирует только отношения между людьми и социальными группами. Справедливость гармонизирует отношения человека и мира во всех его проявлениях, от вещей до растений (Б.Латур призывал быть более справедливыми к вещам).

Еще одна перемена – централизация. Расколоть и покорить есть фундаментальный принцип современной политики. Но расколы уже показали свою неэффективность и гибельность, единство предъявляет свои возможности и перспективы.
Разумеется, это далеко не все, но именно исходя из этих перемен и следует искать название новой эпохи.

Выше уже говорилось, что необходимо отказаться от противопоставления времен. Однако, возможно, придется отказаться и от самой категории и понятия «времени». Об этом свидетельствует указанная выше смена вертикальной, иерархической, установленной христианством,  парадигмы развития на горизонтальную, а также описанное С.Капицей сжатие и ускорение исторического времени. Огромная скорость движения в космосе воспринимается как стояние на месте, предельная скорость времени отменяет его. Над всем этим еще необходимо думать. Помочь в этом могут две книги. М.Бэрроуз «Будущее: рассекречено. Каким будет мир в 2030 году» (М., 2015) и Д.Роуз «Будущее вещей. Как сказка и фантастика становятся реальностью». М., 2015 Автор первой книги долгое время участвовал в подготовке знаменитого доклада «Глобальные тенденции», ключевым современным футурологическим материалом, показавшим максимальную точность прогнозирования. Автор второй показывает, как вещи, трансформированные сетью, трансформируют нас и насколько мы близки к столетним мечтам человечества – всеведению, телепортации, бессмертию. Автор первой книги говорит об общем, а втор второй о частностях.  Оба вместе могут помочь ответить на поставленный выше главный вопрос – как назвать ту эпоху, в которую мы вступаем и каковы будет ее ключевые характеристики.