Немного о фейках. Приведённый выше очень популярный пассаж, активно используемый сегодня в круглосуточной телеборьбе за Россию, является сублимацией того, на чем часто в наши дни зиждутся убеждения и иногда даже вера. Интернет сегодня становится создателем параллельной, фейковой реальности, в которой своя, безжизненная, жизнь, ирреальные реалии, неубедительные убеждения, ненаучная наука и безрелигиозная религия. Подпитывается все это вот такими цитатами, мыслями, которые в лучшем случае не принадлежали их "авторам", а в худшем не существовали вообще. Ни для кого не секрет, что одни и те же слова, сказанные разными людьми в разных временах и обстоятельствах это разные слова, так же как, например, грязь, попавшая на вас из под ног пробежавшей свиньи и промчавшегося танка это ведь разная грязь.

Поэтому посмотрим сегодня на некоторые хорошо известные цитаты и проверим, действительно ли эти (именно эти) слова были сказаны, когда и кем

"Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные» Принято считать, что это сказала королева Франции Мария-Антуанетта, услышав, что бедняки восстают из-за отсутствия хлеба. На самом деле это сказал французский философ Жан-Жак Руссо в романе «Исповедь»: "Наконец я вспомнил, какой выход придумала одна принцесса. Когда ей доложили, что у крестьян нет хлеба, она ответила: «Пускай едят бриоши» (сдобные булки).

Фраза "Религия есть опиум народа" действительно принадлежит К.Марксу, но мысль не его. Она высказана
английским писателем и проповедником Чарльзом Кингсли и выглядит так: "Мы используем Библию просто как дозу опиума, успокаивающего перегруженное вьючное животное, — чтобы поддерживать порядок среди бедных". Мало того, фраза Маркса из работы "К критике гегелевской философии права" полностью звучит так: "Религия — это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она — дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа". То есть это не дурман, а лекарство.

"Если я усну, а проснусь через сто лет, и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу, не задумываясь: пьют и воруют». Эта фраза, традиционно приписываемая М.Салтыкову-Щедрину, на самом деле принадлежит М. Зощенко и содержится в юмористическом сборнике «Голубая книга», изданном в 1935 году.

"Русских невозможно победить, мы убедились в этом за сотни лет. Но можно привить русским ложные ценности и тогда они победят сами себя. Эта фраза обычно приписывается Бисмарку. На самом деле это изуродованная фраза военного теоретика Карла фон Клаузевица. Размышляя об итогах Наполеоновских войн, он пишет: "Российскую империю нельзя формально взять под контроль, т.е. оккупировать, тем более силами нынешних европейских государств – да и у 500-тысячной армии под предводительством Наполеона это не вышло. Такую страну можно одолеть, только сыграв на ее собственных слабостях и последствиях ее внутренних противоречий". Как видим, никаких "лживых ценностей" Клаузевиц прививать не предлагает.

"Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой», - эту фразу упорно приписывают У.Черчиллю, хотя она впервые появилась в статье сталинистки Н.Андреевой "Не могу поступиться принципами» в марте 1988 года (см. фото) Но все равно эта фраза не ее, а Исаака Дойчера и содержится в статье о Сталине в Британской энциклопедии 1956 года. Звучит она так: "Суть подлинно исторических достижений Сталина состоит в том, что он принял Россию с сохой, а оставляет с ядерными реакторами".

"Когда я слышу слово «культура", я хватаюсь за пистолет", - это фраза не Геббельса, а драматурга Ганса Йоста из пьесы "Шлагетер», посвящённой немецкому ветерану Первой мировой, который после оккупации союзниками Рейнской области продолжал подрывать французские поезда. В пьесе Шлагетер обсуждает со своим другом, стоит ли тратить время на учёбу, если в стране оккупация. Друг отвечает, что лучше сражаться, а не учиться и что при слове «культура» он снимает с предохранителя свой.

И, наконец, приведённая выше на фото якобы цитата Даллеса на самом деле является компиляцией нескольких текстов из романа Анатолия Иванова "Вечный зов".

Фрагмент из статьи Андреевой с цитатой.

Любой разговор сегодня о Ницше отдает общим местом, сверхчеловечеством, ютящемся в сетевых пабликах, запахом умершего Бога и нацистских крематориев. Ницше в общественном пространстве в большинстве случаев это набор обывательских общих мест и его любят за то, что он не говорил, за возможность легко оправдывать себя и дурно толковать выхваченную у кого-то цитату.

А ведь Ницше тем и интересен, что не по современному масштабен. И даже тем, что неотделим от Вагнера. Одного нельзя понять без другого, так же как Бунин немыслим без Рахманинова. Вообще «продолжаться в другом» это особенность того времени. Главный вопрос, который задает Ницше - совместим ли нигилизм, в атмосфере которого он жил, с какой–либо формой веры в божественное? Вообще в своих рассуждениях о Боге Ницше парадоксален, истоки его философии это, несомненно, христианские истоки (этому вопросу посвящена, в частности, работа К.Ясперса). Когда Ницше провозглашает смерть Бога, то это не означает, что возможность диалога с религией оказывается для него навсегда закрыта. Провозглашая эту смерть, он вовсе не подбрасывает грядущему сонмищу атеистов основной аргумент, не эпатирует, этот тезис не становится «Квадратом Малевича» в философии. Говоря о смерти Бога, он считает, что преодоленным оказался лишь нравственный Бог, но не Бог как идол (поэтому он рассматривает возможность пантеистической религии). Ницше называет смертью Бога, то есть преодолением нравственного Бога, завершение любой возможности религиозного опыта как такового.

Взамен Ницше предлагает не атеистическую метафизику, претендующую на адекватное описание реальности, в которой Богу просто не находится места. Ведь такая метафизика все равно представляла бы собой одну из форм веры в нравственного Бога, то есть, в объективный порядок, существующий в мире, гарантией и основанием которого выступает Бог. Он считает, что этот аргумент кончился, считает, что вера в Бога долго являлась мощным фактором рационализации, она дисциплинировала человека и все это позволило ему выйти из первобытных джунглей и сформировать «научное» видение мира. А оно, в свою очередь, открыло дорогу техническому прогрессу, делающему существование более легким и безопасным. Теперь технический прогресс способен воссоздавать и развивать сам себя и именно поэтому современный «цивилизованный» человек не нуждается более в вере в Бога хотя бы потому, что эта вера рассматривается даже служителями Церкви как ненужная и устаревшая ложь. Согласно Ницше, Бога убили сами верующие; однако это высказывание следует понимать не только в этом прямом, буквальном смысле, но, прежде всего, его надо связывать с улучшением условий жизни человека, которое сделало ненужной и устаревшей «гипотезу Бога», как основания и конечной цели мирового развития и сами верующие согласились с этим.

То есть Ницше ничего не придумывал, не был борцом и радикалом, он просто констатировал то, что произошло, то, что современный ему «вавилонский плюрализм» мнений и поступков подорвал веру в любые идеи, которые претендовали на отображение объективной структуры бытия. Констатировав «смерть Бога» Ницше открыл дорогу Хайдеггеру, который пошел дальше, провозгласив завершение метафизики в целом и констатировав «смерть Бытия». После этого появление Фуко с его «смертью Человека» было уже предопределено, что определило вообще предопределенность всего, что говорит и делает постмодерн.

Ницше сегодня, в век твиттера и клипового сознания пугает своими «лонгридными» объемами и фундаментальностью. Поэтому лучше начать с книги, состоящей из незавершенных фрагментов 1880-х годов, в которых речь идет о том, о чем сказано выше, о нигилизме, воле к власти, морали, религии. Книги, так и называющейся «Воля к власти» (М., 2016). Книгу легко можно растащить на афоризмы, что сейчас модно, и также по ней легко подняться с другим, более масштабным вещам автора. Тут главное – не читать комментаторов и апологетов, а читать самого Ницше.

#редкаякнига По выходным - необычные книги. В 1911 году вышла интересная и актуальная сегодня "Поваренная книга для голодающих", прославляющая вегетарианство. Ее автором стала Наталья Борисовна Нордман (псевдоним Северова), жена И. Е. Репина. Ей принадлежало несколько идей, например, «раскрепощение прислуги» через упрощение работы на кухне и систему «самопомощи» за столом (сегодняшнее «самообслуживание»), но ее главным делом стала проповедь вегетарианства.

"Какие чувства вызывает слово «Вегетарианство», - спрашивает она в этой книге, - Прежде всего тоску. Чуется что-то холодное, невкусное, бездарное, ужас берет перед какими-то тюрями и кашами. Если кто-нибудь пожелает убедить вас в вегетарианстве и поведет вас в вегетарианскую столовую – тогда кончено… Темное, грязное помещение. Где-то наверху или заднем дворе, особенный запах скуки, неумело приготовленные кушанья, сравнительно очень дорогие, непременно слюнявый бледный лакей, выдохшийся квас или стерилизованное топленое молоко – все это как бы создано, чтобы отрезвить вас от самого горячего увлечения.
Беда в том, что идея вегетарианства как и многие гениальные идеи, брошенные в мир светлыми умами, прежде всего попадают в руки старых дев, сектантов, которые тотчас опытными руками делают из них заезженную добродетель, лишенную жизненности и блеска. Почему бы, кажется, вегетарианству не войти в нашу жизнь торжествуя, с музыкой, цветами и вином. Почему бы лучшим поварам не поразить мир разнообразием своего творчества на новом пути, почему бы электричеству лучших ресторанов не залить светом прекраснейшие плоды земли и почему бы не зачаровать людей возможностями радостной, здоровой, беззаботной жизни. И не только богатым открываются эти радости. Они развертываются главным образом пред теми, у которых ничего нет и именно ИМ посвящаю я свою книгу".

Сегодня эту книгу многие могли бы взять на вооружение. Ниже - несколько рецептов.

Для понимания "школьных бунтов", как политического аргумента стоит не только вспомнить историю (крестовый поход детей, последние дни Германии и т.д.) но и проанализировать несколько вещей. Обратить внимание на конфликт, как суть политического процесса, на политическое событие - было ли оно у протестов без протеста, у политики или того, что ей сегодня считается.

Конфликт лежит в основе любой политической и культурной системы и политика есть поиск форм разрешения этого конфликта. Политика есть преодоление, то есть движение с усилием – последнее меняет в процессе движения и сам объект движения и то, на что оно направлено.
Последние несколько лет этот конфликт, переосмысленный из причины в угрозу, сознательно устранялся. Политика представляла собой то византийско-постмодернистскую игру, где Адорно прекрасно уживался с Шишом Брянским. То обиду бывшего холуя, впущенного на блекнущее политическое поле, где одно корыто на всех, только едят с разных сторон.

Конфликт в этих условиях не может существовать, у него нет основы, поэтому система стала проседать и конфликт пришлось создавать искусственно. Отсюда откровенно блеклые персонажи, имитирующие конфликт. Дело кончилось тем, что конфликта не стало.

Закономерно следом стала исчезать главная составляющая политики - политическое событие, то есть то, что по мысли А.Бадью, «дает проявиться возможности, которая была невидимой или немыслимой». То есть политическое событие это то, что вырывает возможность из невозможного (студенты у Сорбонны в 1968 году кричали «требуйте невозможного!). Последние годы новых возможностей не создавалось, да они и не были нужны. Одни и те же лица застыли на экранах. Поэтому при декларативном стремлении к будущему возникла его боязнь, при формальном движении вперед началось парадоксальное возвращение назад. Поэтому заговорили о «застое», фигуры, которые, казалось бы, навсегда исчезли из общественного пространства, вновь появились в нем.

Что такое «застой» в политике? Это отсутствие идеи, которую не могут заменить никакие заклинания каналов. Идея есть движение и реализуется она только в движении. Именно поэтому и Сталин и Мао Цзе дун создавали различные «движения», которые иногда грозили государству, но идеально воплощали жизнь идеи, воссоздавали среду ее существования.
В последние же годы естественный ход вещей был объявлен главным механизмом движения, а государство стало суммой, получаемой в ходе математической операции «обольщение плюс тотальный надзор». И если раньше работала схема «у нас власть – у вас блага», то незаметно в последние годы она заменилась на «у нас власть и … у нас и блага».

В результате в обществе стало копиться раздражение. Слишком на многие вопросы ответов не было. А раздражение опасно тем, что у него нет понятных причин. Есть причины у злости, понятно, откуда берется обида и где истоки боли. Но у раздражения нет причин, оно возникает из ниоткуда, из ощущения «все плохо» и постепенно захватывает человека целиком, наполняя все вокруг. Это как у Мамардашвили, который вспоминал, что, будучи маленьким, читал газеты, не понимал что там, но понимал, что ложь. Такому обществу ничего уже нельзя предложить, на любое предложение оно отвечает «Уйдите!!! Отстаньте!!!»

Показательны интервью с участниками. Основной лейтмотив «Не "за", не "против" - просто все достало". Поэтому у нынешнего «протеста» не было вождя, так как это не протест, а продукты брожения. В прямом и переносном смысле. Хождение по улицам взад и вперед возникает в том числе и от бессознательного стремления к движению, от желания хоть куда-то идти, почувствовать себя участником хоть каких-то процессов, побыть в любой другой роли, кроме молчаливого зрителя на галерке и клакера в партере, аплодирующего по свистку.

Сегодня мало книг, которые помогают разобраться в механизмах политических процессов, хотя кажется, что таких книг много. Одну книгу (А.Бадью) мы рассматривали. Сегодня у нас А.Пятигорский "Что такое политическая философия". (М., 2017). Это цикл лекций, помогающий без многочисленных толкователей и комментаторов самостоятельно понять происходящее.

Трагедия в Петербурге заставляет ещё раз вернуться к такому явлению, как терроризм. Без понимания, с чем мы имеем дело, говоря о терроризме, борьба с последним будет вестись бесконечно и бесцельно. То есть опять будут гибнуть люди.

Нынешний терроризм имеет весьма своеобразную природу. В отличие от терроризма второй половины XIX - начала XX веков, который имел четкую цель и был направлен против конкретных людей, сегодняшний терроризм «бесцелен» в том смысле, что он направлен не на отдельных людей или конкретные группы, а направлен «вообще». Если вспомнить, что современный терроризм нередко объявляют реакцией на внешние международные условия, то тогда его бесцельность, его рефлекторный характер становятся очевидны.

Простуда или грипп возникают как реакция на неблагоприятные внешние условия, у них нет задачи уничтожить (победить) человека или навредить ему, а если даже им удается свести человека в могилу, то они гибнут вместе с ним. То есть у них нет цели, а есть процесс, вызванный определенными условиями, процесс, который протекает вяло или активно. И поэтому нельзя победить терроризм, защитив потенциальные жертвы, то есть убрав предполагаемые цели. Во-первых, нельзя убрать и защитить всех. Во-вторых, цели нет, вернее, процесс и есть цель. А значит и борьба должна строиться, исходя из этого положения.

Если встать на эту позицию, то становится ясным, что задача террористов – спровоцировать конфликт, который ни к чему не ведет, не решает никаких задач. Просто конфликт «вообще», лишенный конкретного содержания. Таким образом, решаются сразу две задачи. Первая - под знамена «конфликта вообще» можно собрать максимально большое количество самых разных людей, а вторая – в рамках «конфликта вообще» становятся неважными конкретные поводы, будь то нефть, атом, Коран, Библия или Сирия. То есть поводом к террористическому акту становится что угодно. Таким образом этот конфликт кооптирует любые противоречия, как значимые, так и не значимые и, пропустив через себя, превращает их в политическую энергию, приводящую, в терминологии Г.Бейтсона к «схизмогенезу». Энергию (и это важно понимать), неизбежно меняющую обе противоборствующие стороны.

Поскольку речь зашла о политической энергии… Сегодня политика, как уже говорилось, почти перестала существовать и на ее сцене действуют не политики, а либерально-демократические проекты, политтехнологические посредственности, которые почти полностью несамостоятельны в принятии решений. В то время как люди получают все больше проблем, политики все меньше могут им помочь, поскольку завязли в корпоративных соглашениях и все меньше могут обещать без риска потом оказаться лжецами. То, что считается сегодня политикой, рождается не в кабинетах, а в ток шоу и обслуживает не конкретных людей, а абстрактные «ценности демократии». Однако потребность в реальной политике осталась и из этой потребности вырастает терроризм, который создает политическую энергию, то есть генерирует политику. Разумеется, такую, какая им (и не только им) понятна и выгодна. Поэтому убивать террористов можно бесконечно - это не убьёт терроризм. Незыблемый закон конного боя состоит в том, что конницу, несущуюся галопом, можно остановить только конницей, пущенной в галоп. То есть одну политику можно победить только другой, более сильной политикой.

Для понимания терроризма важно рассмотреть его еще под одним углом, под углом борьбы «истории» и «неистории», понимая и то и другое, как состояние, в котором пребывает общество. Сегодняшняя Европа (включая США и Россию) живет, преимущественно, настоящим и будущим, в то время как Ближний Восток прошлым и настоящим. При этом особенностью развития западного, нетрадиционного, в терминологии К.Леви Стросса условно «горячего» общества является то, что прогресс техники, информационных систем, прав человека и пр. являются факторами, усиливающими ощущения пребывания в будущем и разрыва с историей, с прошлым. Прошлое теряет свою монолитность, перестает быть осевой сущностью, обесценивается, фрагментируется, рассыпается на «хорошее» и «плохое», из фундамента цивилизации становится средством, поводом и предлогом. Не случайно популярны фразы типа «будущее сбывается уже сегодня», «настоящее это нереализованное будущее».

В традиционных ближневосточных обществах («холодных») информационно-технологический прогресс часто вызывает прямо противоположную реакцию, выражающуюся в стремлении к возрождению традиционных форм прошлого. История становится важнейшей основой консолидации, прошлое идеализируется как точка, где сходятся все начала и концы, все цели и средства. Не случайно отсылки к истории, традиции постоянно звучат в речах ближневосточных лидеров и даже уничтожение памятников и святынь боевиками ИГИЛ есть признание силы истории, война с ней, попытка выйти из нее, преодолеть ее силовое поле, чтобы немедленно создать свою, новую историю.

Иными словами, если мы с террористами живем в одном мире, то это не значит, что мы живем в одном времени. А это, в свою очередь, означает, что историко-временной фактор должен быть включен в противостояние, необходимо уравняться с ними во времени, в противном случае, прямо по Лао Цзы, ударяющий наполненным (историей) по пустому (внеистории) имеет много шансов одержать победу. Если же победа случится, то нельзя забывать слова Унамуно, обращенные к Франко: «Победить – не значит убедить». После победы нужны будут технологии переобучения и переубеждения побежденных, включения их в настоящее и будущее, иначе «повторится все, как встарь» и вновь будут гибнуть люди.

О решении проблемы терроризма и о его сущности необходимо думать. В противном случае, как писал А.Пятигорский, «недуманье о каких-то вещах имеет своим прямым следствием ослабление, а иногда и прекращение социальных отношений, связанных с этими вещами». Добавим – прекращение в одностороннем порядке. А значит будут новые трагедии. В заключение интервью А.Пятигорского, где содержится ряд важных замечаний о природе и сути терроризма. http://gtmarket.ru/laboratory/publicdoc/2006/458

Наступившая Страстная неделя даёт возможность немного отвлечься от нашей обычной тематики и обратить внимание на один из самых трагических и знаменитых судебных процессов в истории - суд над Иисусом Христом. Обратить внимание не с точки зрения христианского благочестия, а через некоторые детали происходившего, давая каждому читателю возможность сделать вывод самостоятельно. В древней Иудее существовали два суда - Великий и Малый Синедрионы. Суду Великого синедриона подвергались только его члены и высшие священники. Всех остальных судил Малый (местный) Синедрион. В нем допрашивали и решался вопрос о том, не надо ли дело передать в Великий синедрион. Поэтому Христос очутился в местном синедрионе, у первосвященника (это оспаривается) Анны. Там дело разрешить не смогли и отправили обвиняемого в Великий Синедрион, который и осудил Христа на смерть. Великий Синедрион считался и считается одним из самых справедливых судов в мире, где все было направлено к тому, чтобы избежать ошибки и несправедливости.

Он состоял из 71 человека (чтобы голоса никогда не разделялись поровну). Членами синедриона выбирались левиты (священники) и миряне, дочери которых могли быть замужем за священниками, то есть могущие доказать свое происхождение. Запрещалось назначать в Синедрион очень старых, кастратов и бездетных, как слишком жестоких.

Юрисдикцией Великого Синедриона было идолослужение, лжепророки, богохульники, соблазнители и государственные преступники. Все предписания клонились в пользу обвиняемого (презумпция невиновности). Дело начиналось разбором оправдывающих обстоятельств, свидетелями могли быть только лица высокой нравственности и незаинтересованные. Враги не допускались вообще, причем врагом считался всякий, с кем подсудимый, поссорившись, не разговаривал три дня. Рабы, женщины, игроки в кости, голубятники, ростовщики, торговцы, виновные в обмере и обвесе, воры, родственники между собой или судьями не допускались на суд.

Свидетель, давший показания в пользу обвиняемого, не мог уже свидетельствовать против. Судья при полной доказанности вины должен был спросить свидетеля, старался ли он отговорить преступника и знал ли преступник, что именно ему угрожает. Если свидетель отвечал отрицательно, приговор смягчался. Кандидаты в Синедрион могли принимать участие в дебатах только тогда, если их мнения были в пользу подсудимого. Подача голосов шла, начиная с младших, чтобы старшие своим мнением не влияли на неопытных. Для оправдания хватало простого большинства, для обвинения нужно было большинство в два голоса.

Приговор оправдательный объявлялся и исполнялся немедленно, осуждение объявлялось только на следующий день. Тогда снова открывалось формальное совещание, и каждый мог свободно отказаться от обвинения, если за ночь он передумал. Во время шествия на казнь «один из служителей правосудия стоит у двери судилища, держа платок, другой же верхом сопровождает шествие до того пункта, с которого он еще ясно может видеть первого. Если бы являлся кто-нибудь, желающий доказать, что осужденный невиновен, то первый машет платком, а верховой с поспешностью возвращает осужденного», и дело разбирается снова. Мало того, сам осужденный имел право сказать: «У меня еще имеется довод в мое оправдание", тогда его возвращали. Так он мог быть возвращён пять раз.

Книга, в которой содержатся другие подробности произошедшего, интересна тем, что принадлежит не богослову и не историку, а советскому писателю Юрию Домбровскому, автору знаменитого "Факультета ненужных вещей" и именуется "Суд над Христом" (в черновиках есть другие версии названия). Писатель очень дорожил этим текстом. О Христе он высказывал свои мысли в третьей части романа, а материалы, помогающие глубже раскрыть эту тему лежали после смерти писателя в папке "Приложения", подготовленные к печати. Один из машинописных вариантов «Суда над Христом», предваряется дарственной надписью Ю.Домбровского: «Вот итог моих пятнадцатилетних трудов - тут все до строчки взято из изученных мною трудов – а их было полторы тысячи». При жизни писателя текст не был опубликован, сегодня же он доступен в Интернете.

Около двух лет назад вышла небольшая художественная книжка одного современного автора. В повести рассказывалось о том, как священник переживает случившуюся с ним личную драму. Книга отнюдь не из специфического разряда "православной прозы", в ней есть ряд интересных наблюдений и моментов. Мы сознательно не даём ни автора, ни названия, потому что нас в данном случае интересуют всего лишь заметки о смысле чтения и литературных приоритетах главного героя.

"Я пытаюсь вспомнить, что из книг стало для меня навсегда достоянием души и понимаю, что это все равно, что вспомнить всю свою жизнь. Конечно, я люблю поэзию, то есть то, что сегодня любят все меньше, люблю за то, что как и христианство, она занимается внутренней сутью явлений... Внешние качества людей и предметов, то, что лежит на поверхности, буквальность используются ею как средство приведения к анагогии. Тайному, спасительному смыслу текста, превращающегося в лестницу, ведущую к престолу.

Поэтический образ постигает скрытую суть природы, людей и событий, не нарушая их целостности, не ломая ничего и никого не терзая, открывая широчайший простор для всех, кто талантлив и чувствителен к живому слову. Для тех, кто понимает, что родник, кипящий в сердце, извергающийся образами, смыслами, оттенками не принадлежит тебе, а просто дан в пользование. И как только его пытаются присвоить, вытекает искренность, появляется в словах принуждение, а в образах манерность, вычурность, фиглярство – тот самый песок, в который на глазах уходит живая вода настоящей поэзии.

Мне нравится Цветаева, хотя многие и попрекают меня тем, что она была неверующей. Да, это так. Но для меня важно, что в эпоху, когда все сместилось, перемешалось, оказалось выворочено вверх дном, она сохранила религиозную верность себе и стремление все время быть на самом переднем крае поэзии, в ее зрачке, там, где идет битва за душу человека. Продлись немного ее годы, и она стала бы таким же первоверховным апостолом господнего слова, как Павел из Савла стал апостолом любви. Поэтому страсть, боль и горечь ее стихов предельно искренни, честны и требуют такой же честности по отношению к ней.

Совсем другой поэт Тютчев. Именно он помог мне не только понять и полюбить неизреченную красоту природы вокруг меня, но и тех, кто тоже искренне любил ее - Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Левитана, Нестерова, Чайковского. Именно Тютчев еще в школе дал мне возможность увидеть извечную борьбу аполлонического и дионисийского начал в своей душе, научил ценить сокровенное и уметь находить его там, где всё кажется обыденным и привычным. Он повел меня, как ребенка, по путям поэзии и с тех пор я, утратив опору, растерявшись, пытаюсь нашарить вокруг себя эту милующую, родную руку. Бальмонт, Брюсов, Верхарн захватили и пленили меня красотой яркой, полноценной жизни, не знающей полутонов, молодостью, насыщенной не утратившими яркости и силы красками, звуками, запахами.

Было всегда интересно наблюдать, как поэты входили в мою жизнь. Одни врывались, как комета, рассыпаясь искрами, ошеломляя и подавляя, как Маяковский, который поразил меня тем, что был совершенно не похож на свои стихи. А другие постепенно, медленно, издалека, как Самойлов и Коржавин, с которыми я окончательно сблизился, когда настали дни моей разлуки. И где-то в стороне от них, на обочине, стоит маленький теплый комочек, удивительная Ника Турбина, которую я читал, обжигаясь о ее недетскую, скомканную страданиями душу.

Если же говорить о прозе, то ее центром для меня с первой страницы навсегда стал Чехов. Его способность к гармонии слова и совершенство стиля так потрясли меня еще в школе, что, мучаясь над письмом к Вике и не находя слов, разрывая и вновь принимаясь писать, я искренне горевал оттого, что Чехов, мой бедный милый Антон Павлович уже умер. И поэтому я не могу пойти к нему и умолить открыть мне тайну сложения слов. Я прочел его всего как безумный, словно не помня себя, большими глотками, как умирающий от жажды в пустыне пьет холодную воду долгожданного родника.

И начал читать заново. Именно от Чехова я пошел дальше, к Толстому, Куприну, Гаршину, Бунину. Помню, как я осторожно вступал в мир европейской литературы, как переходил от Тютчева к Метерлинку, а от него к Уайльду, Ибсену, Гамсуну, Гюго. Я проходил сквозь миры каждого, как по бесконечной анфиладе прекрасных комнат, где можно приостановиться, отдохнуть и идти дальше, не видя конца и наслаждаясь бесконечной сменой чувств и впечатлений.

Эти книги пробуждали во мне не только способность мыслить, но и смирение перед исполинским величием человеческого духа, во мне оживало стремление потрясти весь мир… И нежелание это делать. Хотелось просто молчаливо стоять в стороне и наблюдать. Из влюбленного в Софию строгого византийца я вырастал в буйного человека готики, любящего яркие краски, порывистые, неудержимые соборы Парижа, Амьена, Шартра, Реймса, кружащие голову вихрями образов, загадочных символов, солнечным светом, рассыпающимся на неровный пол красками витражей. Даже мой почерк тогда стал прямым, с острыми углами, похожий на тексты средневековных рукописей.

Из готики я в возбуждении ворвался в эпоху Возрождения, а затем европейского и русского модерна. Солнечная поэзия Бальмонта, нежная грусть лирики Блока, притушенные краски Сомова, Нестерова Тулуз-Лотрека, Дени, Климта, Врубеля, утонченный эротизм Бердслея, манерные гостиные и спальни Мажореля, изящные вазы Галле, оплывающие линии Гимара, Орта и Гауди так действовали на меня, что я терялся в пространстве и времени. Современная речь начинала казаться мне грубой, дома топорными, музыка вульгарной, а лица безвкусными и вытертыми, как старое замшевое пальто. Мне мучительно хотелось хотя бы на миг войти в мир Сецессиона и Ар Нуво, когда источником вдохновения были изогнутые линии цветов ириса, плющ, вьющийся по чугунной ограде, потемки, сгустившиеся в углах мира, страсть, увядание и жуткое очарование порока и смерти... И тогда я мучительно жалел о том, что многое не заметил и не прочел ранее и тем самым ослабил фундамент, на котором возводил сейчас здание своего духа.

Но лишь в семинарии, где несколько лет я буквально тонул в книгах академической библиотеки, я открыл для себя красоту и цельность античной литературы и понял, почему развалины древнего Рима в фундаменте западной цивилизации оказались прочнее любых современных бетонных опор. Петроний и Апулей сказали мне о жизни Рима больше, чем тома Моммзена, раскрыв мне яркую картину античного бытия, проникнутого вульгарной жаждой жизни сагре diem и демонстративным наслаждением всеми ее благами. Именно их опыт научил меня чувствовать то, что они не решаются сказать словами, боясь силы освобожденного из уст слова. В беззаботных сплетениях разных басен на милетский манер и легковесных анекдотах я отчетливо увидел прозрения грядущей гибели Римской империи, как видел потом у Казановы и Сен-Симона зарницы Французской революции. Именно античность стала тем словарем, с помощью которого я понял мировую трагедию Ницше, сухой рационализм Гегеля, откровения Флоренского, скепсис Шестова и восторженность Флоровского. Живая вода античности течет в их жилах и ею напоен воздух их кабинетов и келий".

Кризис демократии, который сегодня стал уже общим местом в западной публицистике, активизировал поиски спасительного берега, к которому можно пристать и на котором можно спастись. Право явно больше не работает, о моральных и этических ограничениях смешно говорить. Поэтому этим берегом все чаще оказывается справедливость - не случайно на том же Западе мы наблюдаем всплеск интереса к марксизму и в целом к левым идеям, которые никогда не исключали справедливость из своего понятийного словаря.

Справедливость, безусловно, более широкое понятие, нежели демократия. Если демократия есть согласие мнений, то справедливость - согласие форм жизни. В рамках демократии представление о должном, о правильном и справедливом выучивается, в рамках справедливости - выбирается. Демократия регулирует только отношения между людьми и социальными группами. Справедливость гармонизирует отношения человека и мира во всех его проявлениях – от вещей до растений. Не случайно социолог и философ Бруно Латур требовал от каждого («Парламент вещей: за политическую экологию». «Making Things Public. Atmospheres of Democracy») быть более справедливым к вещам. Владимир Соловьев называл подлинную справедливость «равенством в нравственном смысле», а это сильно отличается от равенства в правах человека.

Для России понятие справедливости всегда было чрезвычайно актуально.
Справедливость в российском общественном сознании всегда была и остается высшей добродетелью, которая должна лежать в основе того, что происходит, что делается.
Справедливой власти прощалось все, единственным средневековым требованием общества к монарху (на эту тему есть отдельная книга) было "царь должен быть справедлив". Этим же во многом объясняется, например, трепетное отношение к Победе 1945 года - она была и остаётся апофеозом справедливости. Она вернула справедливость в обиход после долгого перерыва, разделившего революцию, когда «восстанавливали справедливость» (в этом парадокс жизнеспособности раннего большевизма) и 1945 год.

Именно поэтому в СССР активно поддерживались освободительные движения 1960-х годов – освобождать порабощенных людей было справедливо. Именно поэтому национальное сознание не приняло ни реформ 1990-х, ни их идеологов – отнять общее (пусть даже условно общее) и разделить его между несколькими людьми было апофеозом несправедливости. И можно сколько угодно твердить, что богатые люди нужны, что их богатствами богатеет страна, что в их магазинах мы отовариваемся, что они доплачивают за нас – богатства, полученные несправедливо, не станут в общественном сознании праведными ни через год, ни через сто лет. Справедливостью нельзя откупиться, справедливость нельзя купить, ввести, установить, насадить… Ее можно только восстановить, так как справедливость от Бога и если она когда-то была, то нужно вернуть ее, вот и все. Разумеется, здесь мы сталкиваемся с очень большой размытостью понятия и становимся перед необходимостью ухватиться за метафизические аргументы, но как бы то ни было, вопрос о необходимости возвращения справедливости в лексикон, в обиход, в жизнь ставится сегодня все настойчивее.

На Западе все это тоже понимают. Не случайно там вышла масштабная книга Паоло Проди "История справедливости. От плюрализма форумов к современному дуализму совести и права". (М., 2017). Автор поднимает тему справедливости из самых глубин и прослеживает ее развитие до наших дней. К сожалению, у него есть одна проблема - будучи профессиональным юристом, автор часто путает точное исполнение закона, тщательное следование ему со справедливостью. Но что делать, тонкости, о которых мы говорили выше, понятны без словаря нашему сознанию и часто не подлежат переводу на другие языки. Легко, например, перевести слово "свобода". А ну ка переведите иностранцу слово "воля", да ещё растолкуйте разницу между этим и предыдущим понятием. Легко? Вот то то и оно.