Смерть сегодня тема двойственная. Притягательная и отталкивающая одновременно. Настоящую смерть выводят из обихода. Много лет прошло с тех времен, когда гроб с покойником выносили из подъезда и ставили на две табуретки, чтобы все простились, а затем по разбросанным елочным веткам несли в церковь под звуки полупьяного оркестра. Сегодня настоящие покойники незаметно исчезают из домов и больниц, зато смерть иллюзорная, виртуальная, живет на экранах и даже развлекает. В результате люди живут так, словно им не предстоит умереть и умирают так, словно никогда не жили.
 
Смерть пугает, пугает даже прикосновение к ней – не случайно фондов, помогающих онкобольным, в десятки раз меньше, чем фондов, помогающих детям. Смерть невозможно описать и нет четких понятий, в которых она атрибутируется. В целом вообще существует достаточно лексики для описания жизни, но очень мало для смерти. Боязнь смерти заставляет при ее описании язычески пользоваться эвфемизмами типа «отдать Богу душу». Однако без смерти невозможна жизнь – именно наличие смерти и делает жизнь жизнью. Смерть делает все настоящим, подлинным. В народной традиции бессмертный не считался живущим - пожелание жить вечно рассматривалось как оскорбление, как предложение удела вечного неприкаянного скитальца. У Свифта в Лаггнегге время от времени рождаются струдльбруги – бессмертные люди, которые являются самыми несчастными и презираемыми в государстве.  
 
Важно и то, что смерти «вообще» не бывает – она всегда чья-то. Ею нельзя поделиться. Только твоя личная смерть, осознание личной смертности дает возможность понимания жизни  Чужая смерть ничего не дает для понимания кроме того, что «все умрут, а я останусь», понимания того, что смерть не заключена изначально в природе вещей, что в результате некоего чуда можно и остаться. Смерть, конечность, имплицитно включены в жизнь – ведь все время что-то заканчивается навсегда. Мы привычно встретились со знакомым, не зная, что видим его в последний раз, последний раз уехали из какого-то места, последний раз прошли по той или иной улице – все это напоминание о личном финале.   
 
Интересно различие в отношении к смерти в западном и отечественном менталитете. На Западе главный праздник Рождество, то есть рождение Христа, как человека в ЭТУ жизнь и поэтому смерть страшна, страшны ее формы. Отсюда такое акцентирование на страданиях и муках Христа, а вместе с этим и человека. Поэтому именно на Западе стала возможна эвтаназия – избавление от предсмертных мук. На Востоке, в России главный праздник Пасха – рождение Христа как Бога в ТУ жизнь, в вечность. Муки и смерть это инструмент, условие для дальнейшей жизни. Поэтому главная тема немецкой поэзии - смерть. Ничего страшнее быть не может. Главная тема поэзии русской – неволя, которая страшнее смерти. Если смерть не финал, то может быть нечто и более страшное. Случайно ли смерть мужского рода у немцев и женского у русских? Женщину труднее понять, но с ней легче договориться. Смерть не должна быть беспощадной, она должна быть сострадательной, даже смерть должна пожалеть много страдавшего человека и, поняв его, отступить – ведь туда не опаздывают, а здесь можно что-то и не успеть.  

Разобраться с этими и другими вопросами поможет издание "Археология русской смерти». Это первый в России научный журнал посвященный death studies, в то время как на Западе этой теме больше сорока лет - старейший журнал Omega, посвящённый смерти, издаётся с 1970 года. "Археология русской смерти" выходит с октября 2015 года как в печатном виде, так и в pdf. В настоящий момент изданы четыре номера, все они тематические. Ниже приводятся обложки и содержание номеров.

О свободе мы все слышим сегодня ежедневно и ежечасно. На улицах и в кинотеатрах борются за свободу (раньше это делали на кухнях), пылающее поле битвы за свободу – Интернет, где можно бесстрашно, свободно, под чужим именем и аватаркой с козьей мордой, не выходя из дома, пинать уже уволенного чиновника или давно умершего исторического героя.
Но что такое свобода? Не вдаваясь в дефиниции «от» и «для», сразу отметим, что свобода это не цель, а средство. Инструмент. Свобода нужна для того, чтобы донести до других ту или иную мысль, поддержать общественное равенство (если я имею право говорить, то право отвечать имеют остальные), в конечном счете, делать мир и людей лучше.

Свобода неотделима от ответственности – моральной, религиозной, нравственной, гражданской, наконец, уголовной. Здесь важно понимать, что положение «свобода всегда делает правильный выбор» ошибочно в корне. Свобода неотделима от границ и норм, существующих в обществе не для того, чтобы подавить чью-то индивидуальность (так обычно думают подростки, но потом это проходит), а всего лишь затем, чтобы сделать общество предсказуемым. Как писал Г.Горфункель, нормы и границы есть «рутинное основание для повседневной деятельности… это поддержка и воспроизводство системы всеобщего взаимного доверия». Если бы этого доверия не было, то жизнь превратилась бы в ад.

В целом современный мир весь построен на границах и свободе, как средстве их соблюдения и удержания. Границы (в самом широком смысл) это пафос мира, непременная часть нашего понимания жизни и именно свобода, истинная свобода, дает это ощущение границы. В этом парадокс свободы. Почему сегодня несвободна «свободная» Европа? Именно потому, что она стремится к снятию всех границ. Главный пафос современного «свободного» общества в кардинальном снятии границ. Причем речь идет не о каких-то изживших себя границах, а о границах вообще, границах как таковых. Но без границ существовать нельзя, без границ не станет свободы.

Кроме того, когда открытость достигает максимума, она неизбежно ставит проблему границ на новом уровне и приводит к деградации свободы. Если современные общества эти границы не ставят, а лишь отменяют их (не отменив потребности в границах), то неизбежно появятся и уже появляются те, кто эти границы установит. Причем так, как им ближе и понятнее. Отсюда ИГИЛ, терроризм, радикализм, неофашизм, тоталитаризм. То есть границы устанавливаются насилием. Таким образом, «освободители» и «освобожденные» становятся взаимосвязаны и играют в игру, в которой нет победителей.
Современные социальные деформации, в ходе которых отменяются привычные категории и понятия, неизбежно затрагивают и понятие «свободы». Возможна ли свобода в условиях тотальной зависимости от Интернета, телефона, соседей, пассажиров, сотрудников? Если отмена свободы является важным шагом для дальнейшего движения вперед по цифровому потоку, нужно ли это делать? Да и вообще - если создать свободное общество так и не удалось, может быть, перестать говорить об этом и облегченно погрузиться с мир несвободы? Есть ли все-таки пространства свободы? Наука, искусство, философия, знание – могут ли они быть такими пространствами или же все равно мы остаемся даже там скованными предрассудками, стилями, канонами, чужим успехом и талантами?

В прошлом году вышел небольшой сборник «Философия свободы». (СПб., 2016), где участники решили притронуться к категории «свободы», зная, что нет такой философской системы, в которой предлагалось бы исчерпывающее решение проблемы свободы. Однако их это не остановило и они рассмотрели свободу с трех точек «история свободы», «теория свободы» и «практика свободы». Некоторые статьи очень полезны для самоопределения и прекращения спекуляций на тему «свободы слова» или «свободы совести».

Только что вышло поразительное издание книги Р.Бредбери "451 по Фаренгейту". https://www.instagram.com/p/BY8U_dFAr2B/?hl=en&taken-by=charlesnypelslab Это издание не случайно - при 451 градусе по Фаренгейту воспламеняется бумага, кроме того, сама книга о том, как другие книги жгут по приказу сверху. Ленин больше ста лет назад, когда сидел в тюрьме, уже делал что-то похожее - писал молоком запрещённые тексты, читать которые было можно лишь подогрев страницу на свечке. Молоко подгорало и строчки проявлялись. Кстати, эта книга Бредбери уже выходила в форме большого спичечного коробка с настоящими спичками.

В целом стремление придать книгам и их содержанию художественную форму сегодня приобретает все больший размах. Так, французский художник-иллюстратор Лакомб делает трехмерные книги. Уже изданы «Пиноккио», «Мадам Баттерфляй» и «Алиса в Стране Чудес». Японский художник Ясуки Уно оформил сказку о Белоснежке в виде трехмерной книги с миниатюрами, где все фигурки не нарисованы, а вырезаны лазером.

Была выпущена и очень любопытная кулинарная книга. Ее страницы пусты, и, для того, чтобы рецепт проявился, книгу нужно запечь в духовке. Поэт Раймонд Квинау (Кено) выпустил книгу своих сонетов (их всего 10) и разрезал каждый из них на тонкие полоски в одну строчку длиной. Чиная, можно комбинировать полоски в любом порядке (ритм стиха от этого не изменяется) и получать каждый раз новый стих, которых в сумме выйдет несколько миллионов. Авангардист Снуп Дога выпустил книгу песен «Слова-самокрутки» (Rolling Words), которая сделана из обычных листов для самокруток. Все листы легко отрываются, обложка сделана из конопли, а корешок выполнен в виде серной полоски, которые обычно наносят на борт спичечных коробков.

В Нидерландах недавно выпустили четыре объемные биографические книги «Geschreven Portretten» («Написанные портреты»). Каждая книга имеет вид головы известного человека, судьбе которого она посвящена (Анна Франк, Кадер Абдола, Луи Ван Галь, Винсент Ван Гог).
А американец Тим Бейкер создаёт обложки к книгам из аммонитов - окаменевших раковин вымерших гигантских моллюсков. Так что сегодня книги не только не вымирают - они обретают второе рождение в новых формах. Важно не только то, что напечатано, они как напечатано и издано.

Сегодня у нас «книги в книге» - работа известного исследователя античности, филолога М.Гаспарова «Записи и выписки». «Книга в книге» потому что идей, мыслей, замечаний, походя брошенных реплик в ней на несколько книг. Это, главным образом, книга заметок на разные темы: цитат, рассуждений, пересказов впечатлений и снов. Заметки структурированы в алфавитном порядке (от «А» до «Языка») и каждая отталкивается от определенного термина или просто буквы, то есть возникает, вдобавок, и какой-то немыслимый словарь жизненных образов и сюжетов. Выглядит это примерно так:
ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ. Была статья А. Левкина в «Роднике»: «Почему я не интеллигент». В. П. Григорьев сказал: «Но он не решился бы озаглавить: “Почему я не интеллигентен”».
ИНФЛЮЭНТИК. А Л. Андреев кричал Бунину: вся интеллигенция разделяется на три типа — инфлюэнтик, неврастеник и меланхолик!
«ИДЕИ, как и вши, заводятся от бедности», — говорил К. Зелинский А. Квятковскому. "Идеологическая малярия, — писал сам Квятковский. — За отсутствием крови пишем чернилами».
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ. «Ты слушай не то, что я говорю, а то, что я хочу сказать!» — говорит жена мужу в анекдоте. (Андрей Белый в таких случаях говорил: «меня надо было понимать динамически!» — «Лица», 7, 435) Любители чтения между строк воображают такими всех классиков.
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ есть не что иное, как построение тезауруса: три разных интерпретации — это три по-разному рубрицированных тезауруса (доклад Д. Исх.). «Понимание» — это то, что можешь пересказать, «восприятие» — то, чего и не можешь; принимать одно за другое опасно.
Рассказывал Ю. Ш. На вступительном экзамене девочка изумительно прочла «Пророка». «А кто такой серафим?» — «Херувим». (Я бы удовлетворился). «А что такое зеница? десница?» Не знает. Ш. обращается к ожидающим очереди: «Есть ли кто-нибудь, кто знает, что такое десница?» Мрачное молчание и из угла унылый голос: «Я знаю, только объяснить не могу».
ИММИГРАЦИЯ. Внутренний иммигрант — это значит карьериcт.
Кроме того, в книге помещены статьи об интеллигенции и филологии, которые затем неоднократно издавались (в частности, в его же книге «Филология как нравственность», книге, которая также достойна внимания, хотя в ней не все ровно на наш взгляд): «Интеллигенция и революция», «Примечание филологическое», «Примечание историческое», "Филология как нравственность», «Примечание псевдо-философское», «Прошлое для будущего», «Примечание педагогическое», «Критика как самоцель».
 
На сегодня книга Гаспарова – один из последних блестящих опытов «книг-заметок», которые были хорошо известны ранее, в эпохи интереса к большим монолитным текстам. Тогда эти книги считались чем-то легковесным, но сегодня, во времена клипового мышления, сканвордов и сборников афоризмов, почему-то почти исчезли. Скорее всего потому, что для того, чтобы выразить мысль ясно, точно и коротко нужно иметь самую мысль, а затем способности к ее точному изложению, а сегодня желание к изложению есть у всех, способности у некоторых, а вот мыслей почти ни у кого нет. Но поскольку мы заговорили об этом жанре, полезно вспомнить «Старую записную книжку» Вяземского, «Table-talk» Пушкина, «Записные книжки» Ключевского, «Опавшие листья» Розанова, «Записи» Ельчанинова. Их легко читать, над ними интересно думать, а для многих с их помощью легко даже имитировать начитанность.
Об этой книге много спорили и даже записывали ее в «постмодернистский текст», считая, очевидно, что тем делают автору приятное. Это вообще было принято лет 15 назад – хваля, непременно записать в «постмодернистские тексты», считая это той вершиной, за которой только беспредельность. Потом обнаружилось, что это не только не вершины, но даже не пропасти, а всего лишь унылые ямы на обочине, из которых доносится достоевское «Бобок, Бобок», но к Гаспарову это, в любом случае, не относится. В целом же одну из основных мыслей Гаспарова можно изложить строчкой из «Неотправленного письма» И.Оказова      «...Пиши мне: мне всегда очень нужен кто-нибудь, кто бы меня понимал, хотя бы неправильно». Он пишет нам, ему хочется, чтобы мы его понимали. А хочется ли нам, чтобы он понял нас?