Напоминаем, что у канала есть чат для обсуждения серьёзных вопросов. Будем рады общению https://t.me/Dumai_chat
Ни трудом и ни доблестью
Не дорос я до всех.
Я работал в той области,
Где успех – не успех.
Где тоскуют неделями,
Коль теряется нить,
Где труды от безделия
Нелегко отличить...
Но куда же я сунулся?
Оглядеться пора!
Я в годах, а как в юности –
Ни кола, ни двора,
Ни защиты от подлости, –
Лишь одно, как на грех:
Стаж работы в той области,
Где успех – не успех...
Умер Наум Коржавин.
Не дорос я до всех.
Я работал в той области,
Где успех – не успех.
Где тоскуют неделями,
Коль теряется нить,
Где труды от безделия
Нелегко отличить...
Но куда же я сунулся?
Оглядеться пора!
Я в годах, а как в юности –
Ни кола, ни двора,
Ни защиты от подлости, –
Лишь одно, как на грех:
Стаж работы в той области,
Где успех – не успех...
Умер Наум Коржавин.
Через несколько дней, 17 июля , люди, почитающие последнего российского императора, будут вспоминать его по случаю 100-летия с момента гибели. 17 июля 1918 года последний император России Николай II Романов, члены его семьи и несколько человек из обслуги были расстреляны большевиками в подвале купеческого Ипатьевского дома в Екатеринбурге (примечательно, что династия Романовых в XVII столетии началась в Ипатьевском монастыре – история совершила терминологический круг). Сегодня история семьи Романовых заключена в формы исторических и квазирелигиозных спекуляций и даже его канонизация была финалом сложной религиозно-политической борьбы, осложненной компромиссами и даже протестами высших иерархов, таких как, например, Нижегородский митрополит Николай (Кутепов).
Существуют сотни книг о семье Романовых и ее гибели. Эти книги находятся в диапазоне от «женской православной публицистики», которая говорит голосом ожившего лампадного масла до брутальных трудов монархистов, для которых ритуально-жертвенный подтекст произошедшего не является дискуссионным вопросом, а сам царь предстает «яко агнец пред стригущим его безгласен». Все это информационно-эмоциональный мусор, задача которого не привести читателя к истине, а передать ему свои заблуждения и фобии.
Однако мы нашли книгу, которая поможет разобраться в том, что произошло сто лет назад в Ипатьевском доме и в первые дни после расстрела. Это каталог выставки, которая прошла несколько лет назад и на которой были представлены многочистенные документы и артефакты, связанные с жизнью последнего царя и его гибелью. Называется каталог «Гибель семьи императора Николая II. Следствие длиною в век» (М., 2013). В книге четко, архивно, документально зафиксированы все обстоятельства гибели и захоронения семьи царя, а также следственно-розыскные мероприятия, связанные с поиском, идентификацией и захоронением останков погибших. Составители каталога не преследовали цель убедить читателя в чем-то – они хотели разобраться в обстоятельствах произошедшего и представить читателю материалы, а выводы он сделает сам.
Несколько слов о том, зачем вообще нужен был этот расстрел. Развенчанный и сосланный император и, тем более, его семья к тому моменту не представляли никакой опасности и в силу человеческой и политической слабости последнего монарха он не мог при всем желании послужить жупелом. Все трагедии его царствования, начиная с Ходынки, были маркированы в общественном сознании не как преступления, а как знамения. Судя по документам, отношение к бывшему царю в ссылке отличалось насмешливостью, недоумением, иногда тайным состраданием, но не ненавистью. Неприязнь к бывшему царю была продиктована стоеросовым, взращенном столетиями отвращением мужика к барину, которое зиждилось не на отвращении к насилию – оно было естественной частью жизни и взаимоотношений – а на абсолютном непонимании того, чем живет барин. На отвращении однородного к инородному.
Даже развенчанный царь продолжал в общественном сознании оставаться символом исчезнувшей России, которая продолжается, пока жив император. Его расстрел был символическим действием, которое показывало, что назад дороги нет – через кровь очень трудно вернуться. Примерно так Владимир Мономах тысячу лет назад, взяв в плен верхушку половцев, не отдал ее, как обычно, обратно за выкуп, а перебил. Поэтому было так много крови в целом – от нее только вперед, иначе тысячи жертв невозможно будет оправдать. Убийство царя, как и многих других, стало элементом социальной инженерии, залогом построения небывалого общества. Ведь сорняки уничтожают не из за того, что они сорняки, а потому что поле должно быть красивым. Не случайно царю перед смертью сказали, что его убивают всего лишь затем, чтобы его не спасли – фигура императора была не главной в ходе прополки, осуществляемой в рамках огосударствленного и обязательного насилия, которое воспринимается как созидательная, а не разрушительная деятельность, как элемент удержания распадающегося общества от катастрофы.
В целом эта дата хороший повод порассуждать о насилии, что мы и сделаем позже.
Существуют сотни книг о семье Романовых и ее гибели. Эти книги находятся в диапазоне от «женской православной публицистики», которая говорит голосом ожившего лампадного масла до брутальных трудов монархистов, для которых ритуально-жертвенный подтекст произошедшего не является дискуссионным вопросом, а сам царь предстает «яко агнец пред стригущим его безгласен». Все это информационно-эмоциональный мусор, задача которого не привести читателя к истине, а передать ему свои заблуждения и фобии.
Однако мы нашли книгу, которая поможет разобраться в том, что произошло сто лет назад в Ипатьевском доме и в первые дни после расстрела. Это каталог выставки, которая прошла несколько лет назад и на которой были представлены многочистенные документы и артефакты, связанные с жизнью последнего царя и его гибелью. Называется каталог «Гибель семьи императора Николая II. Следствие длиною в век» (М., 2013). В книге четко, архивно, документально зафиксированы все обстоятельства гибели и захоронения семьи царя, а также следственно-розыскные мероприятия, связанные с поиском, идентификацией и захоронением останков погибших. Составители каталога не преследовали цель убедить читателя в чем-то – они хотели разобраться в обстоятельствах произошедшего и представить читателю материалы, а выводы он сделает сам.
Несколько слов о том, зачем вообще нужен был этот расстрел. Развенчанный и сосланный император и, тем более, его семья к тому моменту не представляли никакой опасности и в силу человеческой и политической слабости последнего монарха он не мог при всем желании послужить жупелом. Все трагедии его царствования, начиная с Ходынки, были маркированы в общественном сознании не как преступления, а как знамения. Судя по документам, отношение к бывшему царю в ссылке отличалось насмешливостью, недоумением, иногда тайным состраданием, но не ненавистью. Неприязнь к бывшему царю была продиктована стоеросовым, взращенном столетиями отвращением мужика к барину, которое зиждилось не на отвращении к насилию – оно было естественной частью жизни и взаимоотношений – а на абсолютном непонимании того, чем живет барин. На отвращении однородного к инородному.
Даже развенчанный царь продолжал в общественном сознании оставаться символом исчезнувшей России, которая продолжается, пока жив император. Его расстрел был символическим действием, которое показывало, что назад дороги нет – через кровь очень трудно вернуться. Примерно так Владимир Мономах тысячу лет назад, взяв в плен верхушку половцев, не отдал ее, как обычно, обратно за выкуп, а перебил. Поэтому было так много крови в целом – от нее только вперед, иначе тысячи жертв невозможно будет оправдать. Убийство царя, как и многих других, стало элементом социальной инженерии, залогом построения небывалого общества. Ведь сорняки уничтожают не из за того, что они сорняки, а потому что поле должно быть красивым. Не случайно царю перед смертью сказали, что его убивают всего лишь затем, чтобы его не спасли – фигура императора была не главной в ходе прополки, осуществляемой в рамках огосударствленного и обязательного насилия, которое воспринимается как созидательная, а не разрушительная деятельность, как элемент удержания распадающегося общества от катастрофы.
В целом эта дата хороший повод порассуждать о насилии, что мы и сделаем позже.
Закончился чемпионат мира по футболу. Признаемся честно – редакция канала совсем не футболисты ни в каком виде и нам данное событие было гораздо интереснее с точки зрения реакций людей, чем самого события, ибо реакции очень часто (особенно в наше время) гораздо значимее происходящего, а иногда подменяют или даже заменяют его, становясь происходящим.
Есть события, в обязательном порядке предполагающие участников, причем в большом количестве (матчи, рок-концерты), есть события, для которых участники вообще не обязательны (литургия). Необходимость для события такого рода продолжения себя за свои собственные пределы означает отсутствие внутренней самодостаточности, сильную зависимость от среды – последняя, в конечном итоге, и начинает определять суть и сущность события. Не случайно сегодня футбол (мы об этом уже писали https://t.me/Dumai/920) превращается в квазирелигиозный феномен, его привычные контуры стремительно размываются, что неизбежно скоро приведет к тотальной деформации этой игры, напоминанием о которой останутся две три привычные черты (мяч, поле, игрок), напоминающие о том, что здесь когда-то был футбол. Именно это происходит сейчас с литературой и искусством – современные «постмодернистские» тексты без начала, конца, сюжета и смысла, кляксы и пачкотня на стенах напоминают о том, что когда-то на их месте была настоящая литература и живопись. И это напоминание и является их главной функцией, так как сами по себе они ничего не представляют. Собственно, сам термин «постмодерн», имеющий соотносительный характер, ничего не обозначает, кроме того, что до него был модерн, который и являлся основным явлением.
Возвращаясь к реакциям на футбол… Событие, которое не может быть отрефлексировано, о котором невозможно мыслить, не является событием. Так, Платон утверждал, что зла нет, так как о нем невозможно мыслить, там не о чем мыслить. Реакция на победы и поражения это и есть рефлексия, которая превращает футбол в объект мышления и осмысления. Однако сегодня именно футбол сегодня занимает все больше места в социуме, осваивая пустующие места, оставшиеся после политики, эстрадных шоу, смыслообразующих занятий. Всего того, что изолгалось и обессмыслилось. Футбол пока еще честен (поэтому так дико звучали утверждения, что победа России куплена у Испании), настоящ и именно в этом его главная ценность. Именно он сегодня становится переносчиком и даже создателем смыслов, заставляя думать о том, о чем раньше никому не приходило в голову думать, глядя на игру или участвуя в ней. Древнейшее высказывание о футболе XVI столетия «Pax Vobis Memento Mori Qui Ludetis Pilla» (Мир с вами, помните о смерти, играя в мяч) вдруг вновь становится актуально.
Попыткой осмысления отдельных аспектов футбола является недавно вышедший интересный сборник ««Вратарь, не суйся за штрафную». Футбол в культуре и истории Восточной Европы». М., 2018. В сборнике идет речь о футболе, как явлении культуры и истории, об отдельных фигурах футбола, о футболе в живописи и, наконец, о знаменитых матчах, как, например, легендарный «Матч смерти» в Киеве в 1942 году. Она только что появилась в продаже и поэтому легко доступна. Думаем, каждый, интересующийся этой темой, найдет для себя в сборнике хотя бы одну статью, которая расширит представление о футболе и его составляющих.
Есть события, в обязательном порядке предполагающие участников, причем в большом количестве (матчи, рок-концерты), есть события, для которых участники вообще не обязательны (литургия). Необходимость для события такого рода продолжения себя за свои собственные пределы означает отсутствие внутренней самодостаточности, сильную зависимость от среды – последняя, в конечном итоге, и начинает определять суть и сущность события. Не случайно сегодня футбол (мы об этом уже писали https://t.me/Dumai/920) превращается в квазирелигиозный феномен, его привычные контуры стремительно размываются, что неизбежно скоро приведет к тотальной деформации этой игры, напоминанием о которой останутся две три привычные черты (мяч, поле, игрок), напоминающие о том, что здесь когда-то был футбол. Именно это происходит сейчас с литературой и искусством – современные «постмодернистские» тексты без начала, конца, сюжета и смысла, кляксы и пачкотня на стенах напоминают о том, что когда-то на их месте была настоящая литература и живопись. И это напоминание и является их главной функцией, так как сами по себе они ничего не представляют. Собственно, сам термин «постмодерн», имеющий соотносительный характер, ничего не обозначает, кроме того, что до него был модерн, который и являлся основным явлением.
Возвращаясь к реакциям на футбол… Событие, которое не может быть отрефлексировано, о котором невозможно мыслить, не является событием. Так, Платон утверждал, что зла нет, так как о нем невозможно мыслить, там не о чем мыслить. Реакция на победы и поражения это и есть рефлексия, которая превращает футбол в объект мышления и осмысления. Однако сегодня именно футбол сегодня занимает все больше места в социуме, осваивая пустующие места, оставшиеся после политики, эстрадных шоу, смыслообразующих занятий. Всего того, что изолгалось и обессмыслилось. Футбол пока еще честен (поэтому так дико звучали утверждения, что победа России куплена у Испании), настоящ и именно в этом его главная ценность. Именно он сегодня становится переносчиком и даже создателем смыслов, заставляя думать о том, о чем раньше никому не приходило в голову думать, глядя на игру или участвуя в ней. Древнейшее высказывание о футболе XVI столетия «Pax Vobis Memento Mori Qui Ludetis Pilla» (Мир с вами, помните о смерти, играя в мяч) вдруг вновь становится актуально.
Попыткой осмысления отдельных аспектов футбола является недавно вышедший интересный сборник ««Вратарь, не суйся за штрафную». Футбол в культуре и истории Восточной Европы». М., 2018. В сборнике идет речь о футболе, как явлении культуры и истории, об отдельных фигурах футбола, о футболе в живописи и, наконец, о знаменитых матчах, как, например, легендарный «Матч смерти» в Киеве в 1942 году. Она только что появилась в продаже и поэтому легко доступна. Думаем, каждый, интересующийся этой темой, найдет для себя в сборнике хотя бы одну статью, которая расширит представление о футболе и его составляющих.
Telegram
Что читать
В связи с успешным началом Чемпионата мира по футболу обратим внимание на некоторые интересные трансформации футбола в последнее десятилетие, трансформации, отражающие глобальные процессы.
Что происходит в целом? Процесс игры становится все более зрелищным…
Что происходит в целом? Процесс игры становится все более зрелищным…
Как и обещали (https://t.me/Dumai/934) поговорим о насилии. Физическом насилии, понимание природы и форм выражения которого помогает разобраться во многих сферах, где насилие играет серьезную роль – концентрационных лагерях, во время войны, в школьных и субкультурных сообществах и так далее. Насилие в человеческой истории всегда было главным инструментом, с помощью которого человека переводили в иное состояние, оно оформляло окончательный разрыв между двумя мирами человека.
Физическое насилие было главным средством актуализации для человека его собственного тела. В результате насилия личность человека стирается, нивелируется и больше не может быть предметом рефлексии. В этих условиях единственным концептом человека, открытым для воздействия, остается его тело. Насилие применяется как невербальная форма общения внешнего мира с телом, средством подчинения тела, лишения человека собственности на свое тело и, наконец, превращения человека в тело, плоть, мясо, материю. Как писал Ницше «я - тело, только тело, и ничто больше; а душа есть только слово для чего-то в теле».
Физическое насилие заставляет человека постоянно чувствовать свое тело, то есть ощущать себя противоестественно, ибо человек чувствует себя хорошо, когда не чувствует своего тела. Томас Манн как-то точно заметил, что чем сильнее страдает человеческое тело, тем больше оно является физическим. Человек в процессе насилия вступает в конфликт с собственным телом, которое оказывается неспособно молчать, когда его, например, бьют. Боль говорит вместо слов. Физическая боль становится главным следствием насилия и выполняет важнейшую роль социального стигматизатора, определяя бытие, как существование в пределах боли, как сказал бы Хайдеггер, «бытие-в-боли».
Насилие и, как следствие, боль являются безупречным средством, заставляющим человека сосредоточиться только на себе, на своем теле. Особенность боли и ее отличие от других чувств состоит в том, что боль не направлена ни на один объект во внешнем мире, а только на того, кто ее испытывает. Остальные чувства указывают на то, что происходит за пределами человека. Боль – на то, что происходит в пределах человека. Телесных пределах, то есть боль актуализирует тело, приводит к его предельным ощущениям и заставляет полностью на них сосредоточиться. Чем сильнее боль, тем больше человек есть свое тело и только тело.
Перефразируя А.Арто, можно сказать, что насилие вытекает из стремления уменьшить неизвестное до известного. Насилием человек выворачивается наизнанку, приходит в состояние, когда не только ему, но и всем остальным вокруг становится видно в нем абсолютно все. С помощью насилия человек именно уменьшается, так как из него исчезает то, что составляет его сущность и создает индивидуальность – невысказанное и тайное и остается только социальная оболочка, наполненная инстинктами и рефлексами.
Таким образом, насилие и связанная с ним боль приводят к принципиально новому понятию тела и представлению о нем. Общепринятые представления о теле и понятия о нем, по замечанию Д.Кампера, связаны с христианским отношением к телу Христа, которое породило теологию отношения к телу и сделало мертвое тело (покойник, то есть «кто») притягательным, ввело его в границы человеческого бытия в виде гробниц в храмах, частиц мощей в иконах и реликвариях. А также медициной, которая обозначило мертвое тело, как труп («что») и сделала его предметом науки. Насилие же создает «биологическое тело», которое ощущается только как биология, как насильственная реализация животного состояния в человеке. Такое тело вызывает отвращение.
В заключение необходимо сказать, что есть странное убеждение, согласно которому считается, что то, что раскрывается в человеке вследствие насилия и есть настоящий человек. Откуда это известно? Давление меняет свойства даже металлов. Мы можем сказать, что результатом насилия может быть раскрытие в человеке новых сторон личности, но насколько эти стороны нормальны и естественны? Может ли противоестественное для человека считаться человеческим? На эти вопросы все могут постараться ответить сами.
Физическое насилие было главным средством актуализации для человека его собственного тела. В результате насилия личность человека стирается, нивелируется и больше не может быть предметом рефлексии. В этих условиях единственным концептом человека, открытым для воздействия, остается его тело. Насилие применяется как невербальная форма общения внешнего мира с телом, средством подчинения тела, лишения человека собственности на свое тело и, наконец, превращения человека в тело, плоть, мясо, материю. Как писал Ницше «я - тело, только тело, и ничто больше; а душа есть только слово для чего-то в теле».
Физическое насилие заставляет человека постоянно чувствовать свое тело, то есть ощущать себя противоестественно, ибо человек чувствует себя хорошо, когда не чувствует своего тела. Томас Манн как-то точно заметил, что чем сильнее страдает человеческое тело, тем больше оно является физическим. Человек в процессе насилия вступает в конфликт с собственным телом, которое оказывается неспособно молчать, когда его, например, бьют. Боль говорит вместо слов. Физическая боль становится главным следствием насилия и выполняет важнейшую роль социального стигматизатора, определяя бытие, как существование в пределах боли, как сказал бы Хайдеггер, «бытие-в-боли».
Насилие и, как следствие, боль являются безупречным средством, заставляющим человека сосредоточиться только на себе, на своем теле. Особенность боли и ее отличие от других чувств состоит в том, что боль не направлена ни на один объект во внешнем мире, а только на того, кто ее испытывает. Остальные чувства указывают на то, что происходит за пределами человека. Боль – на то, что происходит в пределах человека. Телесных пределах, то есть боль актуализирует тело, приводит к его предельным ощущениям и заставляет полностью на них сосредоточиться. Чем сильнее боль, тем больше человек есть свое тело и только тело.
Перефразируя А.Арто, можно сказать, что насилие вытекает из стремления уменьшить неизвестное до известного. Насилием человек выворачивается наизнанку, приходит в состояние, когда не только ему, но и всем остальным вокруг становится видно в нем абсолютно все. С помощью насилия человек именно уменьшается, так как из него исчезает то, что составляет его сущность и создает индивидуальность – невысказанное и тайное и остается только социальная оболочка, наполненная инстинктами и рефлексами.
Таким образом, насилие и связанная с ним боль приводят к принципиально новому понятию тела и представлению о нем. Общепринятые представления о теле и понятия о нем, по замечанию Д.Кампера, связаны с христианским отношением к телу Христа, которое породило теологию отношения к телу и сделало мертвое тело (покойник, то есть «кто») притягательным, ввело его в границы человеческого бытия в виде гробниц в храмах, частиц мощей в иконах и реликвариях. А также медициной, которая обозначило мертвое тело, как труп («что») и сделала его предметом науки. Насилие же создает «биологическое тело», которое ощущается только как биология, как насильственная реализация животного состояния в человеке. Такое тело вызывает отвращение.
В заключение необходимо сказать, что есть странное убеждение, согласно которому считается, что то, что раскрывается в человеке вследствие насилия и есть настоящий человек. Откуда это известно? Давление меняет свойства даже металлов. Мы можем сказать, что результатом насилия может быть раскрытие в человеке новых сторон личности, но насколько эти стороны нормальны и естественны? Может ли противоестественное для человека считаться человеческим? На эти вопросы все могут постараться ответить сами.
Telegram
Что читать
Через несколько дней, 17 июля , люди, почитающие последнего российского императора, будут вспоминать его по случаю 100-летия с момента гибели. 17 июля 1918 года последний император России Николай II Романов, члены его семьи и несколько человек из обслуги…
50 лет назад советские войска вошли в Чехословакию. Так была совершена одна из самых серьёзных ошибок советского руководства. По случаю этого "юбилея" мы знакомим вас с двумя пражскими изданиями, посвящёнными тем событиям. Прекрасная фотохроника и масса документов. А также представляем фрагмент воспоминаний легендарной оперной певицы Галины Вишневской, которая хорошо запомнила те дни.
"Беспечно доехали мы до границ Восточной Европы и только теперь почувствовали всю серьезность обстановки... С первых шагов по Чехословакии поняли, что разговаривать по-русски с людьми не следует: нам просто не отвечают и с ненавистью смотрят на нас. Так что, если приходится обратиться к кому-либо, чтобы спросить дорогу, говорим по-немецки — тогда отвечают. Это потрясает — чехи предпочитают слышать немецкую речь, но не русскую!
И мы вспоминаем Прагу 1955 года. Перед русским человеком тогда открывались двери в любом доме, как перед братом. Теперь же мы стараемся ехать только днем: не оставляет чувство опасности — узнав в нас советских, ночью на дороге могут просто убить. Успокаивает в какой-то степени английский номер на нашей машине.
И вот, наконец, Брест — мы дома, и можно сбросить сковавшее душу напряжение. Но что это? Мы едем по Минскому шоссе, и весь день навстречу нам нескончаемым потоком движутся военные машины с солдатами, танки, орудия...
— Господи, Слава, что это — война, что ли?
— Да перестань — маневры.
Нам и в голову тогда не пришло, что наша страна готовилась к оккупации Чехословакии.
В Москве мы были только три недели, и уже самолетом вернулись в Лондон для участия в Фестивале советского искусства, буквально накануне 21 августа 1968 года — дня открытия фестиваля, когда Слава должен был играть с Государственным симфоническим оркестром СССР Виолончельный концерт Дворжака. Этот день я запомнила на всю жизнь.
Утром после завтрака мы пошли погулять. На улицах — толпы народа, несут плакаты: «Русские — фашисты!», «Русские, прочь из Чехословакии!»
Внутри все похолодело... Бежим обратно в гостиницу, включаем телевизор, а там уже все станции показывают, как по площадям и улицам Праги ползут советские танки...
Значит, правда. И как все ясно, хорошо видно: у советских солдат растерянные лица... Тысячи людей на тротуарах... Они не сопротивляются, но с каким отчаянием они смотрят на своих бывших братьев. Многие плачут, другие что-то кричат, голыми руками толкая стальные чудовища... Но вот объектив телекамеры передвинулся в другой конец площади, и мы видим, как несколько женщин, сцепившись руками, бросились на землю — поперек дороги ползущим прямо на них танкам!..
Слава, как безумный, метался по комнате.
— Галя, что же делать? Какой позор! Преступники! Мне стыдно идти сегодня на концерт. Ведь мы русские, советские!
И надо же быть такому совпадению: в Лондоне, в этот трагический для всего мира день, — открытие советского фестиваля, и именно концертом Дворжака в первом отделении.
Через несколько часов Слава вышел на сцену огромного Альберт-Холла вместе с музыкантами Государственного симфонического оркестра. За стенами на улице бушевала демонстрация, и в зале шесть тысяч человек встретили появление советских артистов долго не смолкавшими криками, топотом и свистом, не давая начинать концерт. Одни кричали: «Советские фашисты, убирайтесь вон!» Другие — «Замолчите, артисты не виноваты!»
Слава, бледный, стоял, как на плахе, а я, закрыв глаза и не смея поднять головы, забилась в дальний угол ложи. Но вот, наконец, зал затих. Как реквием по чешскому народу, полилась музыка Дворжака, и Ростропович, обливаясь слезами, заговорил устами своей виолончели...
Думаю, что все присутствовавшие на этом концерте никогда не забудут его.Только отзвучала последняя нота, я кинулась к Славе за кулисы... Мы вышли на улицу — там кричали демонстранты, ожидая выхода артистов оркестра, чтобы выразить им свое возмущение. Увидя нас двоих, они вдруг замолчали и расступились перед нами. В наступившей тишине, ни на кого не глядя, мы быстро прошли к ожидавшей нас машине, и, вернувшись в отель, наконец-то смогли дать выход своему отчаянию..."
"Беспечно доехали мы до границ Восточной Европы и только теперь почувствовали всю серьезность обстановки... С первых шагов по Чехословакии поняли, что разговаривать по-русски с людьми не следует: нам просто не отвечают и с ненавистью смотрят на нас. Так что, если приходится обратиться к кому-либо, чтобы спросить дорогу, говорим по-немецки — тогда отвечают. Это потрясает — чехи предпочитают слышать немецкую речь, но не русскую!
И мы вспоминаем Прагу 1955 года. Перед русским человеком тогда открывались двери в любом доме, как перед братом. Теперь же мы стараемся ехать только днем: не оставляет чувство опасности — узнав в нас советских, ночью на дороге могут просто убить. Успокаивает в какой-то степени английский номер на нашей машине.
И вот, наконец, Брест — мы дома, и можно сбросить сковавшее душу напряжение. Но что это? Мы едем по Минскому шоссе, и весь день навстречу нам нескончаемым потоком движутся военные машины с солдатами, танки, орудия...
— Господи, Слава, что это — война, что ли?
— Да перестань — маневры.
Нам и в голову тогда не пришло, что наша страна готовилась к оккупации Чехословакии.
В Москве мы были только три недели, и уже самолетом вернулись в Лондон для участия в Фестивале советского искусства, буквально накануне 21 августа 1968 года — дня открытия фестиваля, когда Слава должен был играть с Государственным симфоническим оркестром СССР Виолончельный концерт Дворжака. Этот день я запомнила на всю жизнь.
Утром после завтрака мы пошли погулять. На улицах — толпы народа, несут плакаты: «Русские — фашисты!», «Русские, прочь из Чехословакии!»
Внутри все похолодело... Бежим обратно в гостиницу, включаем телевизор, а там уже все станции показывают, как по площадям и улицам Праги ползут советские танки...
Значит, правда. И как все ясно, хорошо видно: у советских солдат растерянные лица... Тысячи людей на тротуарах... Они не сопротивляются, но с каким отчаянием они смотрят на своих бывших братьев. Многие плачут, другие что-то кричат, голыми руками толкая стальные чудовища... Но вот объектив телекамеры передвинулся в другой конец площади, и мы видим, как несколько женщин, сцепившись руками, бросились на землю — поперек дороги ползущим прямо на них танкам!..
Слава, как безумный, метался по комнате.
— Галя, что же делать? Какой позор! Преступники! Мне стыдно идти сегодня на концерт. Ведь мы русские, советские!
И надо же быть такому совпадению: в Лондоне, в этот трагический для всего мира день, — открытие советского фестиваля, и именно концертом Дворжака в первом отделении.
Через несколько часов Слава вышел на сцену огромного Альберт-Холла вместе с музыкантами Государственного симфонического оркестра. За стенами на улице бушевала демонстрация, и в зале шесть тысяч человек встретили появление советских артистов долго не смолкавшими криками, топотом и свистом, не давая начинать концерт. Одни кричали: «Советские фашисты, убирайтесь вон!» Другие — «Замолчите, артисты не виноваты!»
Слава, бледный, стоял, как на плахе, а я, закрыв глаза и не смея поднять головы, забилась в дальний угол ложи. Но вот, наконец, зал затих. Как реквием по чешскому народу, полилась музыка Дворжака, и Ростропович, обливаясь слезами, заговорил устами своей виолончели...
Думаю, что все присутствовавшие на этом концерте никогда не забудут его.Только отзвучала последняя нота, я кинулась к Славе за кулисы... Мы вышли на улицу — там кричали демонстранты, ожидая выхода артистов оркестра, чтобы выразить им свое возмущение. Увидя нас двоих, они вдруг замолчали и расступились перед нами. В наступившей тишине, ни на кого не глядя, мы быстро прошли к ожидавшей нас машине, и, вернувшись в отель, наконец-то смогли дать выход своему отчаянию..."