Христос Воскресе! Вчера в Иерусалиме сошёл Благодатный Огонь. Данное событие, происходящее ежегодно около 2000 лет так же регулярно вызывает сомнения и критику. Особенно активизируется тема, разумеется, накануне Пасхи. Чтобы разобраться в вопросе, предлагаем недавно вышедшую книгу, в которой в подробностях изложены все известные свидетельства о Благодатном Огне с древности до наших дней. С праздником.
История с блокировкой телеграма, в результате которой пострадали, как часто бывает, люди не очень опытные, а профессионалы закалились, весьма показательна как симптом реального состояния государства. Стремление запрещать, гипертрофия силовых органов, которые правы по определению и на которые вся надежда, есть точный индикатор слабости государства. В основе этих явлений лежит страх, который занимает все больше места и в нашей жизни и в жизни государства. Государственный страх порождается различными причинами, во многом смешением до неразличимости виртуального и реального мира, при этом мир виртуальный, непонятный, воспринимается как угроза реальному миру. Характерная деталь - если раньше враг был, главным образом, внешним, то теперь он угрожает именно изнутри. Отсюда страхи перед вирусами, болезнями, террористами, диссидентами, преступниками. Телеграм переописывается как источник террористической угрозы, хотя инструмент не может быть источником (в этой же абсурдной логике следовало бы запретить все кухонные ножи, как потенциальный источник убийства). Государство отчетливо ощущает этот страх и поэтому с одной стороны запрещает, с другой все время пытается в качестве единственной меры нейтрализации перенести эти страхи вовне – Госдеп, Сирия, Британия, Украина и так далее.
Эти страхи в самых разнообразных формах транслируются вниз – о страсти администраций различных общественных мест развешивать запрещающие таблички, ограничивать движение людей, закрывать двери (что приводит к катастрофам типа Кемеровской) все хорошо знают. Страх заставляет хоть что-то запереть, носители этого страха обожают защелки, замки, крючки, щеколды, им надо хоть куда-нибудь хоть кого-то не пустить. Они спокойнее себя чувствуют, когда все заперто, выключено и запрещено, так как в темноте и через запертую дверь до них, как им кажется, труднее добраться. Есть еще и ментальные национальные страхи - часто люди, не испытывающие страха в самых острых ситуациях (авариях, нападениях, в пожаре, в бою) теряются, боятся идти за справкой в паспортный стол или собес. Глобальное бесстрашие парадоксальным образом побеждается службой одного окна. С врагом понятно, что делать, а вот что делать с лицом в служебном окошке?
Кроме того, запретами производится искусственное прерывание развития, модернизации, сброс сложности, что закономерно выводит на первый план не умных и творческих людей, а силовые ведомства, чиновников, трусоватых обывателей. Если на всех каналах устраивающие государство, безопасные для государства Малахов и подобные ему, значит неизбежно будут что-то запрещать, что на него не похоже. В этих условиях, когда возрастает роль власти, как источника запретов, все больше людей начинают от нее зависеть. Так легче, ибо ответственность это тоже источник страха. Чем больше люди верят в государство, тем больше ненавидят личную ответственность. Возрастает роль «интерпассивности» (Пфаллер) общества, то есть человек все чаще как бы перепоручает прямо или косвенно вместо себя кому-то другому возможность наслаждаться, понимать, сознавать. Например, журналистам из СМИ перепоручается смотреть события и понимать их, человек записывает на флешку фильм, но не смотрит его, то есть обязанность смотреть и наслаждаться символически перепоручается флешке, кандидатам на выборах перепоручается бороться за страну, гордиться ей, получать выгоды от ее роста и возможностей. С телеграмом та же история – ему во-многом была перепоручена свобода и ответственность. Обладание собой заменяется условным «доступом к телу» Дурова, сопричастность ему в процессе пребывания в Телеграме это попытка занять у него уверенности и успеха, которым не обладает пребывающий.
На тему страха и его механизмов есть небольшая, но очень важная работа Ренаты Салецл. (О страхе. М., 2014). На примере самых очевидных современных вещей она точно объясняет нам нас самих, откуда берутся осознанные и неосознанные страхи, как они, а не обстоятельства, управляют реальностью. Через эту книгу становятся понятны многие вещи – от так называемых выборов до блокировок Телеграма.
Эти страхи в самых разнообразных формах транслируются вниз – о страсти администраций различных общественных мест развешивать запрещающие таблички, ограничивать движение людей, закрывать двери (что приводит к катастрофам типа Кемеровской) все хорошо знают. Страх заставляет хоть что-то запереть, носители этого страха обожают защелки, замки, крючки, щеколды, им надо хоть куда-нибудь хоть кого-то не пустить. Они спокойнее себя чувствуют, когда все заперто, выключено и запрещено, так как в темноте и через запертую дверь до них, как им кажется, труднее добраться. Есть еще и ментальные национальные страхи - часто люди, не испытывающие страха в самых острых ситуациях (авариях, нападениях, в пожаре, в бою) теряются, боятся идти за справкой в паспортный стол или собес. Глобальное бесстрашие парадоксальным образом побеждается службой одного окна. С врагом понятно, что делать, а вот что делать с лицом в служебном окошке?
Кроме того, запретами производится искусственное прерывание развития, модернизации, сброс сложности, что закономерно выводит на первый план не умных и творческих людей, а силовые ведомства, чиновников, трусоватых обывателей. Если на всех каналах устраивающие государство, безопасные для государства Малахов и подобные ему, значит неизбежно будут что-то запрещать, что на него не похоже. В этих условиях, когда возрастает роль власти, как источника запретов, все больше людей начинают от нее зависеть. Так легче, ибо ответственность это тоже источник страха. Чем больше люди верят в государство, тем больше ненавидят личную ответственность. Возрастает роль «интерпассивности» (Пфаллер) общества, то есть человек все чаще как бы перепоручает прямо или косвенно вместо себя кому-то другому возможность наслаждаться, понимать, сознавать. Например, журналистам из СМИ перепоручается смотреть события и понимать их, человек записывает на флешку фильм, но не смотрит его, то есть обязанность смотреть и наслаждаться символически перепоручается флешке, кандидатам на выборах перепоручается бороться за страну, гордиться ей, получать выгоды от ее роста и возможностей. С телеграмом та же история – ему во-многом была перепоручена свобода и ответственность. Обладание собой заменяется условным «доступом к телу» Дурова, сопричастность ему в процессе пребывания в Телеграме это попытка занять у него уверенности и успеха, которым не обладает пребывающий.
На тему страха и его механизмов есть небольшая, но очень важная работа Ренаты Салецл. (О страхе. М., 2014). На примере самых очевидных современных вещей она точно объясняет нам нас самих, откуда берутся осознанные и неосознанные страхи, как они, а не обстоятельства, управляют реальностью. Через эту книгу становятся понятны многие вещи – от так называемых выборов до блокировок Телеграма.
Истерия по поводу биткоина, которая быстро и, судя по всему, организованно поднялась и так же угасла, лишний раз показывает, что биткоин это не только деньги. Это инструмент для создания понятной и, главное, управляемой реальности. Наглядный пример это безумный рост биткоина без реальных изменений в его сути или использовании – за два месяца на сто процентов. При этом ширится разрыв между обьемом торгов биткоинами (в 32 раза с 2012 года) и его рыночной ценой (она выросла более чем в 1000 раз). Если бы любая валюта любой страны продемонстрировала такой рост, то экономики этих стран обрушились в дефляцию. Биткоин эта виртуальная реальность, появившаяся всего лишь потому, что для ее создания возникли технические возможности. То есть это валюта, основанная на технологии. Впервые в истории вопрос о технологии возникновения валюты не менее, а то и более, важен, чем сама валюта.
Не менее важно понимать, что это инструмент управления не только финансовыми рынками. Сегодня вообще функционал повседневных вещей стремительно расширяется, их основные, изначальные функции уходят в тень, с их помощью управляют различными процессами. Например, телефон давно уже не только средство общения, болезни и эпидемии создаются искусственно для управления сознанием и реальностью, в машине статус не менее значим, чем функция движения и так далее. Сегодня, например, репутация биткоина, его «образ» больше, чем его финансовый вес. Поэтому биткоин это средство (прежде всего для ведущих игроков типа США) контролировать сеть, причем оценивая именно ее капитализацию (американцы лучше всего понимают только финансовые критерии, поэтому сегодня, например, в эстетическую оценку произведения искусства всегда включается его стоимость). Можно обратить внимание на то, что рост биткоина начался именно после того, как в 2013 году в американском сенате начали активно хвалить биткоин, назвав его легитимной финансовой услугой. За месяц стоимость биткоина утроилась, а венчурные инвестиции в биткоин, равные нулю в 2012 году спустя два года составили 400 миллионов долларов.
Биткоин это симптом всеобщей неуверенности в завтрашнем дне. Абсолютное большинство владельцев биткоинов не верят им, то есть покупают их для того, чтобы потом обменять на реальные деньги. Так обычно поступают с предметами искусства, но не с деньгами. То есть это предмет коллекционирования, карточка участника игры, но не деньги. Однако это явление, скорее всего, временное. Вполне возможно, биткоин это новый вид оценки тех вещей, которые до сих пор не оценивались из-за из невозможной стоимости. Но если сегодня мировые состояния стремительно растут, то есть люди могут покупать то, что раньше никто и никогда не мог купить (десятки домов, огромные отрасли производств и так далее), то, возможно, в биткоинах будут покупать города, страны, океаны, реки, континенты, планеты. Или бессмертие, сверхновые возможности человека.
Принципиально новые формы «товара», возникающего сегодня на рынке, требуют новых форм и видов финансов. Раковинами каури можно оплатить связку бус, но не книгу, на золотые червонцы безумие покупать кефир и картошку. Когда вокруг спрос на новое, доллары, евро и рубли становятся символом старого, ушедшего статичного капиталистического времени, сменяющегося текучим информационным временем. Информационная эпоха произвела новую форму денег - инфо-деньги. То есть деньги, полностью лишенные не только материальной формы, но и любого централизованного национального гаранта. Это ничьи нематериальные деньги. Идеальное средство интеграции, гарантия честности сделки и стабильный накопитель ценности.
О биткоине уже написано немало. Но мы рекомендуем проверенное. Натаниэль Поппер, репортер газеты The New York Times, главной тематикой которой являются инвестиции, финансы и новые технологии, рассказывает в своей книге «Цифровое золото» историю первых сторонников Биткоина с 2015 года, в том числе о ключевых фигурах индустрии — братьях Уинклвосс и анонимном создателе криптовалюты Сатоши Накамото. Книга поможет разобраться и понять феномен биткоина. Тем более, что она есть в сети.
Не менее важно понимать, что это инструмент управления не только финансовыми рынками. Сегодня вообще функционал повседневных вещей стремительно расширяется, их основные, изначальные функции уходят в тень, с их помощью управляют различными процессами. Например, телефон давно уже не только средство общения, болезни и эпидемии создаются искусственно для управления сознанием и реальностью, в машине статус не менее значим, чем функция движения и так далее. Сегодня, например, репутация биткоина, его «образ» больше, чем его финансовый вес. Поэтому биткоин это средство (прежде всего для ведущих игроков типа США) контролировать сеть, причем оценивая именно ее капитализацию (американцы лучше всего понимают только финансовые критерии, поэтому сегодня, например, в эстетическую оценку произведения искусства всегда включается его стоимость). Можно обратить внимание на то, что рост биткоина начался именно после того, как в 2013 году в американском сенате начали активно хвалить биткоин, назвав его легитимной финансовой услугой. За месяц стоимость биткоина утроилась, а венчурные инвестиции в биткоин, равные нулю в 2012 году спустя два года составили 400 миллионов долларов.
Биткоин это симптом всеобщей неуверенности в завтрашнем дне. Абсолютное большинство владельцев биткоинов не верят им, то есть покупают их для того, чтобы потом обменять на реальные деньги. Так обычно поступают с предметами искусства, но не с деньгами. То есть это предмет коллекционирования, карточка участника игры, но не деньги. Однако это явление, скорее всего, временное. Вполне возможно, биткоин это новый вид оценки тех вещей, которые до сих пор не оценивались из-за из невозможной стоимости. Но если сегодня мировые состояния стремительно растут, то есть люди могут покупать то, что раньше никто и никогда не мог купить (десятки домов, огромные отрасли производств и так далее), то, возможно, в биткоинах будут покупать города, страны, океаны, реки, континенты, планеты. Или бессмертие, сверхновые возможности человека.
Принципиально новые формы «товара», возникающего сегодня на рынке, требуют новых форм и видов финансов. Раковинами каури можно оплатить связку бус, но не книгу, на золотые червонцы безумие покупать кефир и картошку. Когда вокруг спрос на новое, доллары, евро и рубли становятся символом старого, ушедшего статичного капиталистического времени, сменяющегося текучим информационным временем. Информационная эпоха произвела новую форму денег - инфо-деньги. То есть деньги, полностью лишенные не только материальной формы, но и любого централизованного национального гаранта. Это ничьи нематериальные деньги. Идеальное средство интеграции, гарантия честности сделки и стабильный накопитель ценности.
О биткоине уже написано немало. Но мы рекомендуем проверенное. Натаниэль Поппер, репортер газеты The New York Times, главной тематикой которой являются инвестиции, финансы и новые технологии, рассказывает в своей книге «Цифровое золото» историю первых сторонников Биткоина с 2015 года, в том числе о ключевых фигурах индустрии — братьях Уинклвосс и анонимном создателе криптовалюты Сатоши Накамото. Книга поможет разобраться и понять феномен биткоина. Тем более, что она есть в сети.
Мы сегодня наблюдаем новое рождение массы. Цифровой массы. Интернет идеальное место, где можно создать массу. Причем массу очень интересного свойства. Каждый член массы сознает себя в единстве с такими же как он, но при этом, не имея с остальными физического контакта, он чувствует возрастающее одиночество. Масса составляется из одиночеств. Возникает своеобразное квазихристианское анахоретство, когда, уходя из реального мира, человек становится одиноким для него, но не одиноким по сути – рядом с ним теперь всегда Сеть, как раньше Бог. Если раньше аскеты, анахореты и затворники были примером отношения к жизни, то теперь таким примером является человек, умеющий жить и зарабатывать в сети, не выходя на улицу, из любого места. Тот самый исихастский «одинокий в толпе» человек, остающийся один на один с собой и Богом даже в многолюдном сборище возвращается в обиход. Люди, едущие в место, идущие по улице с телефонами в руках, с наушниками – они не с нами, они с сетью. Причем раньше человека в толпе найти еще было можно. Сегодня человека в сети не найти. У человека в сети, в отличие от человека в толпе, нет лица, имени, возраста, физических данных, он может быть одновременно в разных местах. Сетевая масса это новый тип массы, не понижающий индивидуальность, как у Фрейда, а стирающий любые черты, оставляющий вместо человека набор цифр, которые нужно всего лишь переставить местами, чтобы убить одного и получить другого человека.
Причем порядок цифр не важен. Многие наверняка замечали, что можно набрать в поисковике любое сочетание слов или даже букв и почти всегда окажется, что это уже было, это что-то для кого-то значит. То есть пустоты нет, все заполнено, как вселенная излучением, невидимой цифровой материей, которая состоит из чего угодно. Поэтому, например, на сайте сегодняшней акции в защиту Телеграм, есть странный, несочетаемый набор слов и действий. «Блокировка телеграм – национальный позор» (когда и почему телеграм стал фактором формирования нации и ее сознания?), «против цензуры» (против цензуры вообще выступать невозможно, ибо любое понятие требует конкретизации), проклятия Роскомнадзору, хотя он просто исполнитель, а заказчик ФСБ, но по нее ни слова. Тут же коррупция, необходимость принести с собой два бумажных самолетика, предложения жертвовать деньги на Либертарианскую партию (которой тоже нет), и умилительное изображение собаки. Каждый отдельный элемент абсолютно несочетаем с другими и может существовать в отдельности, но все они, взятые вместе, составляют структуру, которая не способна работать по определению. Тем не менее масса вполне удовлетворена и в этом интересный феномен массового сетевого сознания.
Тут интересно еще одно обстоятельство. Нежизнеспособность сетевой массы при выходе в офлайн. Две реальности – сетевая и офлайновая, коммутируются по тем самым отдельным элементам, указанным выше, но все вместе, составляющее в сети странную, но жизнеспособную картину, оказывается совершенно ни на что не способно при перенесении на улицу. На площади оказывается сборище сетевых анахоретов, которые не составляют единства, даже на площади, в непосредственной близости друг от друга общаются через сеть и, по большому счету, теряются в реальных пространствах (не случайно очень многие сетевые деятели возражали против широченных тротуаров, возникших в ходе реконструкции улиц Москвы – их пугает пространство, они не в состоянии занять его собой). Возникает аналогия с буддийской «кучей зерна», которую видишь, но не можешь взять в руки – в ладонях всегда остаются только отдельные зерна. Страстное желание члена сетевой массы, сетевого зернышка, сокрушить противника, возмутиться, протестовать, начинает рассасываться сразу за дверью квартиры и донести его до площади не удается в принципе. Эта масса пугает власти тем, что не очень понятно, как ей управлять, но при этом видно, что она почти полностью безопасна.
Эти несколько тезисов всего лишь информация к размышлению над новым виртуально-социальным феноменом. Можно опереться на Фрейда и Гассета в попытке понимания психологии масс, но нынешняя масса ждет исследователя.
Причем порядок цифр не важен. Многие наверняка замечали, что можно набрать в поисковике любое сочетание слов или даже букв и почти всегда окажется, что это уже было, это что-то для кого-то значит. То есть пустоты нет, все заполнено, как вселенная излучением, невидимой цифровой материей, которая состоит из чего угодно. Поэтому, например, на сайте сегодняшней акции в защиту Телеграм, есть странный, несочетаемый набор слов и действий. «Блокировка телеграм – национальный позор» (когда и почему телеграм стал фактором формирования нации и ее сознания?), «против цензуры» (против цензуры вообще выступать невозможно, ибо любое понятие требует конкретизации), проклятия Роскомнадзору, хотя он просто исполнитель, а заказчик ФСБ, но по нее ни слова. Тут же коррупция, необходимость принести с собой два бумажных самолетика, предложения жертвовать деньги на Либертарианскую партию (которой тоже нет), и умилительное изображение собаки. Каждый отдельный элемент абсолютно несочетаем с другими и может существовать в отдельности, но все они, взятые вместе, составляют структуру, которая не способна работать по определению. Тем не менее масса вполне удовлетворена и в этом интересный феномен массового сетевого сознания.
Тут интересно еще одно обстоятельство. Нежизнеспособность сетевой массы при выходе в офлайн. Две реальности – сетевая и офлайновая, коммутируются по тем самым отдельным элементам, указанным выше, но все вместе, составляющее в сети странную, но жизнеспособную картину, оказывается совершенно ни на что не способно при перенесении на улицу. На площади оказывается сборище сетевых анахоретов, которые не составляют единства, даже на площади, в непосредственной близости друг от друга общаются через сеть и, по большому счету, теряются в реальных пространствах (не случайно очень многие сетевые деятели возражали против широченных тротуаров, возникших в ходе реконструкции улиц Москвы – их пугает пространство, они не в состоянии занять его собой). Возникает аналогия с буддийской «кучей зерна», которую видишь, но не можешь взять в руки – в ладонях всегда остаются только отдельные зерна. Страстное желание члена сетевой массы, сетевого зернышка, сокрушить противника, возмутиться, протестовать, начинает рассасываться сразу за дверью квартиры и донести его до площади не удается в принципе. Эта масса пугает власти тем, что не очень понятно, как ей управлять, но при этом видно, что она почти полностью безопасна.
Эти несколько тезисов всего лишь информация к размышлению над новым виртуально-социальным феноменом. Можно опереться на Фрейда и Гассета в попытке понимания психологии масс, но нынешняя масса ждет исследователя.
Сегодня День Победы.
К сожалению, с каждым годом этот день все больше опошляется. На улицах мигранты торгуют маскарадными пилотками и фальшивыми знаменами, на машинах копеечные наклейки «Спасибо деду за победу», «На Берлин», на разных местах тел и зданий георгиевские ленты. Во всем видно ленивое усилие праздновать Победу и абсолютная неспособность это сделать. Духовное и эстетическое достояние Победы переходит на наших глазах в бесспорную и неоспоримую собственность массовой культуры. Победа уменьшается до размеров исторического эпизода, который к тому же быстро всасывается прошлым, уходит сквозь пальцы.
Но флажки и пилотки это не просто пошлость. Это игры в то, во что играть нельзя. В церковной традиции сколько бы с оригинала чудотворной иконы ни списали копий, от каждой из них все равно может быть чудо. Копия в этом чуде равна оригиналу. Так же в каждой пилотке – частица памяти, отблеск трагедии, зачем же надевать ее, если не готов идти воевать и погибнуть? Зачем придавать китчу трагическое, историческое измерение, которое он не вместит? С помощью пилоток, флажков и гимнастерок, которые потом лежат в урнах и просто на земле, Победа становится на уровень потребительского блага и ее предназначение в этом качестве только одно. Быть израсходованной, потребленной, так же, как и прочие блага массовой культуры. Из Победы ухитряются извлечь развлечение, становится нормальной мысль о том, что Победа может быть таким же шоу, как Камеди-клаб. Подлинная Победа заменяется целлулоидной развлекательной версией, которую она может не пережить.
В чем проблема этой версии? В ней Победа зависит не от объективных исторических причин, а от стихийных реакций потребителей, склонных к упрощениям и отсутствию рефлексии. Победа утрачивает уникальность и выпускается массовым тиражом для всех, теряя свое важнейшее свойство - вести за собой сквозь десятилетия туда, на ступени Рейхстага, к каждому из тех, кто погиб и кто выжил. Кстати, вы никогда не думали, что такое гибель на ступенях Рейхстага 30-го апреля 1945-го? За день-два до Победы, когда все предопределено, когда позади четыре года, когда «еще немного, еще чуть-чуть»…Невозможно представить.
Пилотки и знамена сегодняшних дней это валюта, на которую культурное мещанство пытается купить трагедию. В ходе этой оплаты неизбежно происходит инфляция этих вещей, а с ней и Победы. Поэтому с каждым годом все больше пафоса, шума, наклеек, квазипатриотической риторики, веселья, развлечений, с помощью которых ведется возгонка победного настроения, надлежащих, как всем кажется, чувств. И именно в экспоненциальном росте пилоток и преувеличенно фальшивом внимании к ветеранам отчетливо видно ощущение утраты той трагической реальности, которую мы называем Победой. Уходящие на глазах ветераны передали нам право на Победу, а наследники оказались недостойны чести. Последние и сами это чувствуют и оттого столько трескотни и пафоса, которыми стараются задрапировать отчетливое понимание того, что Победа бездарно растрачена. И это не исправить. Ничем.
Сегодня Победа это не место трескотни и ленточек. Это пространство немоты, ибо выразить ее нельзя. Молчания, ибо сегодня уже погибли почти все, кто помнит Победу, ушли “на страну далече”, воссоединились. Мы никогда не сможем поставить себя на место погибших, не сможем воссоздать их жизнь и сказать “с их точки зрения”. И не стоит себя обманывать. Они ушли, а, значит, больше не будет подлинных, правдивых, щемящих фильмов и книг о войне. Значит, не нужно больше ничего снимать и писать – это будет ложь, что видно по современным поделкам. Можно только помолчать. У фотографии или могил. И в этом молчании, в его «гласе хлада тонка» мы услышим, почувствуем Победу. Если настроена душа.
С Днём Победы!
К сожалению, с каждым годом этот день все больше опошляется. На улицах мигранты торгуют маскарадными пилотками и фальшивыми знаменами, на машинах копеечные наклейки «Спасибо деду за победу», «На Берлин», на разных местах тел и зданий георгиевские ленты. Во всем видно ленивое усилие праздновать Победу и абсолютная неспособность это сделать. Духовное и эстетическое достояние Победы переходит на наших глазах в бесспорную и неоспоримую собственность массовой культуры. Победа уменьшается до размеров исторического эпизода, который к тому же быстро всасывается прошлым, уходит сквозь пальцы.
Но флажки и пилотки это не просто пошлость. Это игры в то, во что играть нельзя. В церковной традиции сколько бы с оригинала чудотворной иконы ни списали копий, от каждой из них все равно может быть чудо. Копия в этом чуде равна оригиналу. Так же в каждой пилотке – частица памяти, отблеск трагедии, зачем же надевать ее, если не готов идти воевать и погибнуть? Зачем придавать китчу трагическое, историческое измерение, которое он не вместит? С помощью пилоток, флажков и гимнастерок, которые потом лежат в урнах и просто на земле, Победа становится на уровень потребительского блага и ее предназначение в этом качестве только одно. Быть израсходованной, потребленной, так же, как и прочие блага массовой культуры. Из Победы ухитряются извлечь развлечение, становится нормальной мысль о том, что Победа может быть таким же шоу, как Камеди-клаб. Подлинная Победа заменяется целлулоидной развлекательной версией, которую она может не пережить.
В чем проблема этой версии? В ней Победа зависит не от объективных исторических причин, а от стихийных реакций потребителей, склонных к упрощениям и отсутствию рефлексии. Победа утрачивает уникальность и выпускается массовым тиражом для всех, теряя свое важнейшее свойство - вести за собой сквозь десятилетия туда, на ступени Рейхстага, к каждому из тех, кто погиб и кто выжил. Кстати, вы никогда не думали, что такое гибель на ступенях Рейхстага 30-го апреля 1945-го? За день-два до Победы, когда все предопределено, когда позади четыре года, когда «еще немного, еще чуть-чуть»…Невозможно представить.
Пилотки и знамена сегодняшних дней это валюта, на которую культурное мещанство пытается купить трагедию. В ходе этой оплаты неизбежно происходит инфляция этих вещей, а с ней и Победы. Поэтому с каждым годом все больше пафоса, шума, наклеек, квазипатриотической риторики, веселья, развлечений, с помощью которых ведется возгонка победного настроения, надлежащих, как всем кажется, чувств. И именно в экспоненциальном росте пилоток и преувеличенно фальшивом внимании к ветеранам отчетливо видно ощущение утраты той трагической реальности, которую мы называем Победой. Уходящие на глазах ветераны передали нам право на Победу, а наследники оказались недостойны чести. Последние и сами это чувствуют и оттого столько трескотни и пафоса, которыми стараются задрапировать отчетливое понимание того, что Победа бездарно растрачена. И это не исправить. Ничем.
Сегодня Победа это не место трескотни и ленточек. Это пространство немоты, ибо выразить ее нельзя. Молчания, ибо сегодня уже погибли почти все, кто помнит Победу, ушли “на страну далече”, воссоединились. Мы никогда не сможем поставить себя на место погибших, не сможем воссоздать их жизнь и сказать “с их точки зрения”. И не стоит себя обманывать. Они ушли, а, значит, больше не будет подлинных, правдивых, щемящих фильмов и книг о войне. Значит, не нужно больше ничего снимать и писать – это будет ложь, что видно по современным поделкам. Можно только помолчать. У фотографии или могил. И в этом молчании, в его «гласе хлада тонка» мы услышим, почувствуем Победу. Если настроена душа.
С Днём Победы!
В советское время одним из важнейших показателей серьезности книги, ее качества и уровня являлась труднодоступность. За «Нервом» Высоцкого, знаменитым «белым» двухтомником Цветаевой ездили далеко в провинцию, в другие республики, ходили на московские и ленинградские книжные «черные рынки». Двадцать с лишним лет назад любые книги стали общедоступны. И вдруг…Книгу «Страдающее средневековье» после выхода мы не могли найти несколько недель. «Только что была», «нет в наличии», «разобрали» - об этом нам говорили во всех серьезных книжных магазинах Москвы. Такого ажиотажа, причем не созданного искусственно, причем не вокруг книги модного автора, нам не встречалось много лет. После этого найти книгу стало для нас принципиальным вопросом.
И вот, все произошло. Книга эта действительно необычна. Она выращена из одноименного сообщества «ВКонтакте» (https://vk.com/souffrantmittelalter), что является, очевидно, началом новой эры в истории научной и научно-популярной литературы. Сообщество лет шесть назад основали студенты семинара ВШЭ по медиевистике, которым руководит крупный медиевист М. Бойцов и прославилось оно необычной формой пропаганды средневекового искусства – там постили средневековые миниатюры со смешными актуальными подписями. Сообщество стало невероятно популярным (более трехсот тысяч подписчиков), материала накопилось много и возникла идея создания книги. Однако администраторы паблика решили не просто перенести на бумагу «веселые картинки» - смотреть их долго в любом случае невозможно – а воспользоваться возможностью создать серьезную и актуальную работу по средневековой иконографии. Работу над книгой возглавил специалист по демонологии М. Майзульс, который решил сделать основой книги малоизвестные изображения, которые нарушают наши привычные представления о Средневековье, как времени благочестия и смирения. Оказалось, что сотни иллюстраций средневековых рукописей содержат сцены откровенных непристойностей, кощунств, издевательств над теми вещами, которые являлись для человека того времени неприкосновенными да и сегодня остаются таковыми. Не случайно предваряет книгу серьезное и актуальное в свете современного радикального акционизма рассуждение о границах дозволенного и недозволенного в искусстве, критериях и их деформациях, возможностях выносить суждения. Книга выбивает почву из под ног многих «ревнителей благочестия», строящих свои представления о допустимом и недопустимом на противопоставлении нынешних порочных времен и доброго старого прошлого, где царила благодать, святость, чистота и взаимное умиление.
После этого большого «введения», представляющего собой самостоятельное исследование, книга в подробностях знакомит читателя с «запретными темами» средневекового искусства, разнесенными по разделам: «Звериное», «Человеческое», «Божественное». Названия параграфов порой провокационно: «благочестивые ослы, сексуальный декор», святые «трансвеститы»». Последние главы книги рассматривают использование алхимической символики в христианском мистицизме. Впервые под одной обложкой объединены темы, о которых почти нет исследований, но при этом эти темы интересны почти всем, так как очень близки современному человеку. Авторы знакомят читателя с современным состоянием исследований по всем этим темам и приводят основательную библиографию для тех, кто хотел бы двинуться далее. Средневековье в данной книге становится многомерным и полиморфным пространством, в котором всему есть свое место.
Данная книга демонстрирует принципиально новую стратегию взаимодействия между читателем и автором, стратегию, родившуюся в эпоху информационных технологий. Перед нами, без сомнения, принципиально новая научная книга, рассчитанная не на членов научного сообщества (как обычно бывает), а на самого простого человека, интересующегося темой Средневековья. Однако в ней нет заигрывания с читателем, попытки опуститься до его уровня (о опускаться за читателем можно бесконечно), а есть хороший стимул к саморазвитию. Если интересно – сделай усилие, чтобы стало еще интереснее.
И вот, все произошло. Книга эта действительно необычна. Она выращена из одноименного сообщества «ВКонтакте» (https://vk.com/souffrantmittelalter), что является, очевидно, началом новой эры в истории научной и научно-популярной литературы. Сообщество лет шесть назад основали студенты семинара ВШЭ по медиевистике, которым руководит крупный медиевист М. Бойцов и прославилось оно необычной формой пропаганды средневекового искусства – там постили средневековые миниатюры со смешными актуальными подписями. Сообщество стало невероятно популярным (более трехсот тысяч подписчиков), материала накопилось много и возникла идея создания книги. Однако администраторы паблика решили не просто перенести на бумагу «веселые картинки» - смотреть их долго в любом случае невозможно – а воспользоваться возможностью создать серьезную и актуальную работу по средневековой иконографии. Работу над книгой возглавил специалист по демонологии М. Майзульс, который решил сделать основой книги малоизвестные изображения, которые нарушают наши привычные представления о Средневековье, как времени благочестия и смирения. Оказалось, что сотни иллюстраций средневековых рукописей содержат сцены откровенных непристойностей, кощунств, издевательств над теми вещами, которые являлись для человека того времени неприкосновенными да и сегодня остаются таковыми. Не случайно предваряет книгу серьезное и актуальное в свете современного радикального акционизма рассуждение о границах дозволенного и недозволенного в искусстве, критериях и их деформациях, возможностях выносить суждения. Книга выбивает почву из под ног многих «ревнителей благочестия», строящих свои представления о допустимом и недопустимом на противопоставлении нынешних порочных времен и доброго старого прошлого, где царила благодать, святость, чистота и взаимное умиление.
После этого большого «введения», представляющего собой самостоятельное исследование, книга в подробностях знакомит читателя с «запретными темами» средневекового искусства, разнесенными по разделам: «Звериное», «Человеческое», «Божественное». Названия параграфов порой провокационно: «благочестивые ослы, сексуальный декор», святые «трансвеститы»». Последние главы книги рассматривают использование алхимической символики в христианском мистицизме. Впервые под одной обложкой объединены темы, о которых почти нет исследований, но при этом эти темы интересны почти всем, так как очень близки современному человеку. Авторы знакомят читателя с современным состоянием исследований по всем этим темам и приводят основательную библиографию для тех, кто хотел бы двинуться далее. Средневековье в данной книге становится многомерным и полиморфным пространством, в котором всему есть свое место.
Данная книга демонстрирует принципиально новую стратегию взаимодействия между читателем и автором, стратегию, родившуюся в эпоху информационных технологий. Перед нами, без сомнения, принципиально новая научная книга, рассчитанная не на членов научного сообщества (как обычно бывает), а на самого простого человека, интересующегося темой Средневековья. Однако в ней нет заигрывания с читателем, попытки опуститься до его уровня (о опускаться за читателем можно бесконечно), а есть хороший стимул к саморазвитию. Если интересно – сделай усилие, чтобы стало еще интереснее.
В День России вернёмся к одному актуальному тексту
О происхождении терминов «Русь» и «Россия» ведутся горячие споры уже не первое столетие. Не касаясь этого сложного вопроса (кто интересуется подробностями, может для начала посмотреть комментарий к «De admini-strando imperio» Константина VII Багрянородного), можно отметить любопытную закономерность.
От «Руси» произошел этноним «русский», ставший универсальным и очень распространенным термином на протяжении нескольких столетий от Владимира Крестителя до Петра Первого. Уже в IX в. термин «Русь» (Rus) перешел в Европу (оно есть в знаменитом «Баварском географе») и там утвердился.
Однако, как отмечает филолог О.Трубачев, в латинской западной книжной традиции было принято добавлять к этническим названиям окончание «ia», поэтому именно в западной книжной традиции впервые возник термин «Rusia» («Russie» «Russia» и т.д.) или «Россия», начавший проникать в конце XVI в. назад на Русь. То есть уже в «Россию».
Слово «российский» с начала было высоким, царским словоупотреблением и только в конце XVII– начале XVIII вв. стало вытеснять термин «русский», точно обозначая смену исторической парадигмы и попытки европейской интеграции.
И с этого момента периодическая смена «российского» «русским» и наоборот в языке стала довольно точным индикатором, отмечающим то стремление России к Западу, то поиски национальной идентичности.
Примечательно, что термин «российский» активно употреблялся при Петре Первом (термин «россияне» впервые применен в надгробном слове Стефану Яворскому), о «российском» языке пишет и М.В.Ломоносов. В целом в XVIII столетии, когда была сделана наиболее яркая попытка подражать Западу, слово «русский» было почти вытеснено словом «российский».
Однако в первой половине XIX столетия, когда после Отечественной войны 1812 года растет национальное самосознание, термин «русский» возвращается в обиход. Так, у Пушкина слово «российский» употреблено только 53 раза, в то время как слово «русский» 572 раза. Попытки выбора собственного исторического пути на рубеже XIX-XX вв. отмечены в равной степени употреблением термина «российский» и «русский», однако на волне патриотического подъема в Первую Мировую войну и антинемецких настроений термин «русский» опять занял лидирующие позиции в языке.
В ХХ столетии термином «советский» фактически осуществили подмену слова «русский», четко, хотя и в рамках «коллективного бессознательного» отметив «собственную гордость», уникальность и своеобразие избранного пути.
В 1990-е годы, когда был вновь взят курс на западные ценности и начался распад и хаос, слово «российский», «россияне» стремительно вернулось в обиход. Примечательно, что словом «российский» в 1990-х годах стало отмечаться нейтральное или положительное, имеющее отношение к России, в то время как термином «русский» отмечались преимущественно отрицательные явления («русская мафия», «новые русские», «русский бизнес»). С начала нового столетия в связи со сменой политического курса и восстановлением национального достоинства вновь начинает активно входить в обиход термин «русский» и позитивном, положительном, определенном смысле.
Так же как быстро выходит из употребления, например, неопределенный и отстраненный термин «эта страна», в 1990-е гг. повсеместно применявшийся у нас к России.
Эта деталь заставляет задуматься над тем, что свидетельством изменения общественной парадигмы могут явиться вещи на первый взгляд не заметные, но повсеместные (как, например, два слова «типа» и «как бы», вошедшие в язык в начале эры виртуальной реальности и отмечающие бессознательную условность любых понятий).
Подробнее о том, откуда берется термин «Россия», когда он заменяет собой «Русь», как возникли термины «Великая Росия», «Расея», почему первоначально наша страна называлась «Росия», с одним «с», а потом «Россия» можно узнать в книге известного ученого Б.М.Клосса «О происхождении названия «Россия»» (М., 2012) – первом научном исследовании на эту тему.
О происхождении терминов «Русь» и «Россия» ведутся горячие споры уже не первое столетие. Не касаясь этого сложного вопроса (кто интересуется подробностями, может для начала посмотреть комментарий к «De admini-strando imperio» Константина VII Багрянородного), можно отметить любопытную закономерность.
От «Руси» произошел этноним «русский», ставший универсальным и очень распространенным термином на протяжении нескольких столетий от Владимира Крестителя до Петра Первого. Уже в IX в. термин «Русь» (Rus) перешел в Европу (оно есть в знаменитом «Баварском географе») и там утвердился.
Однако, как отмечает филолог О.Трубачев, в латинской западной книжной традиции было принято добавлять к этническим названиям окончание «ia», поэтому именно в западной книжной традиции впервые возник термин «Rusia» («Russie» «Russia» и т.д.) или «Россия», начавший проникать в конце XVI в. назад на Русь. То есть уже в «Россию».
Слово «российский» с начала было высоким, царским словоупотреблением и только в конце XVII– начале XVIII вв. стало вытеснять термин «русский», точно обозначая смену исторической парадигмы и попытки европейской интеграции.
И с этого момента периодическая смена «российского» «русским» и наоборот в языке стала довольно точным индикатором, отмечающим то стремление России к Западу, то поиски национальной идентичности.
Примечательно, что термин «российский» активно употреблялся при Петре Первом (термин «россияне» впервые применен в надгробном слове Стефану Яворскому), о «российском» языке пишет и М.В.Ломоносов. В целом в XVIII столетии, когда была сделана наиболее яркая попытка подражать Западу, слово «русский» было почти вытеснено словом «российский».
Однако в первой половине XIX столетия, когда после Отечественной войны 1812 года растет национальное самосознание, термин «русский» возвращается в обиход. Так, у Пушкина слово «российский» употреблено только 53 раза, в то время как слово «русский» 572 раза. Попытки выбора собственного исторического пути на рубеже XIX-XX вв. отмечены в равной степени употреблением термина «российский» и «русский», однако на волне патриотического подъема в Первую Мировую войну и антинемецких настроений термин «русский» опять занял лидирующие позиции в языке.
В ХХ столетии термином «советский» фактически осуществили подмену слова «русский», четко, хотя и в рамках «коллективного бессознательного» отметив «собственную гордость», уникальность и своеобразие избранного пути.
В 1990-е годы, когда был вновь взят курс на западные ценности и начался распад и хаос, слово «российский», «россияне» стремительно вернулось в обиход. Примечательно, что словом «российский» в 1990-х годах стало отмечаться нейтральное или положительное, имеющее отношение к России, в то время как термином «русский» отмечались преимущественно отрицательные явления («русская мафия», «новые русские», «русский бизнес»). С начала нового столетия в связи со сменой политического курса и восстановлением национального достоинства вновь начинает активно входить в обиход термин «русский» и позитивном, положительном, определенном смысле.
Так же как быстро выходит из употребления, например, неопределенный и отстраненный термин «эта страна», в 1990-е гг. повсеместно применявшийся у нас к России.
Эта деталь заставляет задуматься над тем, что свидетельством изменения общественной парадигмы могут явиться вещи на первый взгляд не заметные, но повсеместные (как, например, два слова «типа» и «как бы», вошедшие в язык в начале эры виртуальной реальности и отмечающие бессознательную условность любых понятий).
Подробнее о том, откуда берется термин «Россия», когда он заменяет собой «Русь», как возникли термины «Великая Росия», «Расея», почему первоначально наша страна называлась «Росия», с одним «с», а потом «Россия» можно узнать в книге известного ученого Б.М.Клосса «О происхождении названия «Россия»» (М., 2012) – первом научном исследовании на эту тему.
В связи с успешным началом Чемпионата мира по футболу обратим внимание на некоторые интересные трансформации футбола в последнее десятилетие, трансформации, отражающие глобальные процессы.
Что происходит в целом? Процесс игры становится все более зрелищным и не менее важным, чем результат, который может быть вполне предсказуем. Практики концертных шоу все больше проникают в фанатскую среду, которая не может избежать влияния современной сценической поп культуры и начинает меняться. Выражается это, в частности, в том, что заметно растет количество молодых девушек-болельщиц, которые все чаще болеют не за команду или клуб, а за отдельного игрока, создают из него и того, что с ним связано, кумира со всеми сопутствующими этому процессу атрибутами. Не случайно наибольшим успехом все больше пользуются игроки с привлекательной внешностью.
Футбол превращается в бизнес-процесс, где опять же, результат является лишь частью общей маркетинговой стратегии. Игрок, как и все, что с ним связано, становится товаром, имеющий вполне конкретную, осязаемую цену. Бизнес-составляющая футбола на глазах истребляет такое явление, как чисто национальные команды и выводит на первый план продавцов, финансистов, владельцев клубов и т.д., которые владеют технологиями раскрутки и продажи зрелища, в то время как игрок и игра все больше отходят на второй план и теряют свою уникальность. То есть футбол превращается в особую сферу общественного бытия, куда можно спрятаться от проблем окружающего мира, развлечься, встряхнуться и в которой сама спортивная составляющая уже почти не важна.
Любопытная и немаловажная деталь - футбол в современном обществе является конкурентом религии, её альтернативой. Согласно общей тенденции секуляризации религиозного и сакрализации повседневного, сегодня футбол становится феноменом постхристианского западного мировоззрения.
Согласно двум социологическим опросам, проведенным накануне чемпионата мира 2006 г. самоидентификация с футбольным клубом или сборной сильнее любого другого вида самоидентификации, в том числе религиозной (Англия) и семейной (Нидерланды). Схожие результаты давали и опросы в Италии. Сакрализуются места проведения матчей, цвета команд, как святыни раздаются фрагменты покрытий стадионов. Матчи проводится в субботу и воскресенье, причём в последние годы все чаще днём, и таким образом человек автоматически ставится перед выбором - или футбол или религия. Наиболее бурно развитие фанатского движения происходит в странах, где религия до последнего времени играла или играет весьма заметную роль - Италия, Испания, Португалия, Греция, Турция, Россия.
На эту тему нового места футбола существует, пожалуй, единственная статья с названием, приобретающим особое значение в свете вчерашней победы над саудитами: "Ислам в европейском футболе". Опубликована она в научном сборнике "Мир ислама" и содержит много интересных наблюдений над религиозной составляющей игры. Поскольку сборник малодоступен, а в сети статьи нет, мы публикуем скрины статьи полностью.
Что происходит в целом? Процесс игры становится все более зрелищным и не менее важным, чем результат, который может быть вполне предсказуем. Практики концертных шоу все больше проникают в фанатскую среду, которая не может избежать влияния современной сценической поп культуры и начинает меняться. Выражается это, в частности, в том, что заметно растет количество молодых девушек-болельщиц, которые все чаще болеют не за команду или клуб, а за отдельного игрока, создают из него и того, что с ним связано, кумира со всеми сопутствующими этому процессу атрибутами. Не случайно наибольшим успехом все больше пользуются игроки с привлекательной внешностью.
Футбол превращается в бизнес-процесс, где опять же, результат является лишь частью общей маркетинговой стратегии. Игрок, как и все, что с ним связано, становится товаром, имеющий вполне конкретную, осязаемую цену. Бизнес-составляющая футбола на глазах истребляет такое явление, как чисто национальные команды и выводит на первый план продавцов, финансистов, владельцев клубов и т.д., которые владеют технологиями раскрутки и продажи зрелища, в то время как игрок и игра все больше отходят на второй план и теряют свою уникальность. То есть футбол превращается в особую сферу общественного бытия, куда можно спрятаться от проблем окружающего мира, развлечься, встряхнуться и в которой сама спортивная составляющая уже почти не важна.
Любопытная и немаловажная деталь - футбол в современном обществе является конкурентом религии, её альтернативой. Согласно общей тенденции секуляризации религиозного и сакрализации повседневного, сегодня футбол становится феноменом постхристианского западного мировоззрения.
Согласно двум социологическим опросам, проведенным накануне чемпионата мира 2006 г. самоидентификация с футбольным клубом или сборной сильнее любого другого вида самоидентификации, в том числе религиозной (Англия) и семейной (Нидерланды). Схожие результаты давали и опросы в Италии. Сакрализуются места проведения матчей, цвета команд, как святыни раздаются фрагменты покрытий стадионов. Матчи проводится в субботу и воскресенье, причём в последние годы все чаще днём, и таким образом человек автоматически ставится перед выбором - или футбол или религия. Наиболее бурно развитие фанатского движения происходит в странах, где религия до последнего времени играла или играет весьма заметную роль - Италия, Испания, Португалия, Греция, Турция, Россия.
На эту тему нового места футбола существует, пожалуй, единственная статья с названием, приобретающим особое значение в свете вчерашней победы над саудитами: "Ислам в европейском футболе". Опубликована она в научном сборнике "Мир ислама" и содержит много интересных наблюдений над религиозной составляющей игры. Поскольку сборник малодоступен, а в сети статьи нет, мы публикуем скрины статьи полностью.