Глядя на тренды современного интеллектуального дискурса, становится понятным, что один из главных трендов это критика капитализма. П.Мэйсон, Т.Седлачек, Д.Грэбер, А.Левентхаупт, Т.Пикетти, У.Блум и пр. всесторонне анализируют то, что происходит сегодня в том поле, что по старой памяти еще именуется «капитализмом» и приходят к неутешительным выводам. Рынок не расставил все по своим местам, не отрегулировал, не создал гармонию и что делать с этим сегодня, не очень понятно. Не случайно в западной интеллектуальной сфере растет интерес к марксизму и левой идее (Р.Декалан, Д.Мари, Э.Мэрифилд), приспосабливающей марксизм к современности. Литературы на эту тему, выпущенной на Западе за последнюю пару лет, наберется уже приличная полка (одного А.Бадью вышло уже несколько книг). В России тоже не идут мимо - выходят новые работы о Ленине или работы типа труда Слезкина, где на эпоху смотрят через окна «Дома на набережной».

В чем проблема нынешнего капитализма? Подошел к концу железный век, для которого было характерно материальное воплощение идеи или мечты, а также определенный тип производства. Каким бы ни представлялся дворец в сознании, он не мог формировать среду человека, пока не был построен. Иной (виртуальный) мир принадлежал Богу, земля – человеку. Сегодня мир реальности и мир виртуальности принадлежит только человеку и виртуальную реальность вовсе не обязательно облекать в плоть.

Вместе с этим окончилась технологическая  эпоха, в основе которой лежал базовый энергоноситель с прилагаемой к нему политической системой. Поиск новых источников энергии означает непременную смену привычных политических и идеологических моделей. Вернее, либеральной западной модели,  в основе которой лежит простая схема – поднимать уровень потребностей и удовлетворять. Сначала движение вперед (создание новой модели Iphone), потом замедление движения - расширение ( модификации, улучшение возможностей) и вновь движение.

Главная задача власти в этой модели – создавать механизмы оживления потребления. Благодаря этой системе создается иллюзия стабильности. Во-первых, общество наблюдает процесс развития, а значит и движения вперед. Во-вторых, процесс удовлетворения спроса является механизмом покупки властью лояльности у населения. В-третьих, возникает жесткая связка между количеством денег (материальными благами) и количеством счастья, то есть каждая новая модель «Мерседеса» должна делать человека счастливее.

Однако все это больше не работает. Рост количества материальных благ оказался прямо пропорционален количеству времени и сил, затрачиваемых на их получение, постоянная боязнь отстать от моды и от времени порождает все большее количество стрессов. Наращивание потребностей и их удовлетворение одновременно наращивает безработицу, углубляет социальное неравенство и уродует окружающую среду. Потребление оживить не больше не удается.

Последние десятилетия эту отжившую модель пытались спасать путем постоянного расширения круга новых благопотребителей. Первый раз его расширили в 1960-е годы (деколонизация), второй раз – в 1990-е (распад социалистического лагеря. как видим, срок созревания кризиса 25-30 лет), сегодня пришла третья волна, которую пытались направить на Ближний Восток, но сделать это не удалось. Система производства благ работает вхолостую и отчетливым показателем этого являются огромные долги, поскольку возможности, которые больше нельзя наращивать в реальности, продолжают наращиваться в виртуальном пространстве. Печатаются ничем не обеспеченные деньги (отсюда мировой финансовый кризис и 22 трлн долга у США), создающие иллюзию богатства, долги оплачиваются долгами или пустыми обязательствами, держащимися только на доверии. Не случайно главным субьектом современной мировой финансовой системы стал финансовый спекулянт. То есть главной проблемой системы стала сама система и выйти из нее можно только выбравшись из под развалин. Но для начала с помощью книг стоит разобраться в проблеме, ибо выбираться нужно не "вообще", в куда-то.

Проблема одиночества сегодня, в век массовых и молниеносных коммуникаций, становится все более насущной для миллионов людей. Христианство принесло равенство между одиночеством и уникальностью. Уникальность всегда одинока – этот постулат был утвержден в Христе и распространялся на всех, кто хочет ему следовать. Не случайно апостол Павел считал брак уделом слабых, ибо сильные могут оставаться одни. Отказываясь от мира, человек становится одиноким для мира, но не одиноким по сути – рядом с ним всегда был Бог.

Одиночество перестало пугать (в античность одиночества боялись), одиночки (аскеты, анахореты, затворники, странники) стали примером отношения к жизни. Создатели исихазма сумели сформировать тип человека, «одинокого в толпе», остающегося один на один с собой и Богом даже в многолюдном сборище.

С упадком христианства одиночества опять начинают бояться, в XIXвеке в европейской философии возникает немыслимый ранее вопрос «зачем быть одиноким?» (ответ на этот вопрос в прошлом столетии давали многие – от Соловьева и Штирнера до Сартра, Камю и Мамардашвили), вся советская идеология строится на отталкивании от одиночества с помощью преувеличенного значения коллектива в жизни человека. Одиночество уходит из жизни в литературу - Гамлет, Тристан, Фауст, Зигфрид, Парцеваль, бегущий из Москвы Чацкий, «чужой для всех» Онегин, Печорин, Обломов, Ромашов… Особенно остро это ощущалось сто лет назад. Мандельштам («Нет, никогда ничей я не был современник»), Маяковский («какой я к черту попутчик? Ни души не шагает рядом»), Хлебников, герои Чаплина.

После почти 80 лет вынужденного коллективизма, когда в одиночество только лишь ссылали и выбрасывали (Пастернак, Шостакович, Зощенко, Ахматова) опять наступает эпоха одиночек и одиночества. Сегодня, в условиях сетевого коллективизма (а это похуже, чем партийный коллективизм) одиночество становится разновидностью протеста. Особенно, когда вместо форм остались одни оболочки, знаки - художник не рисует, писатель не пишет, читатель не читает, музыкант не играет, певец не поет, политик не занимается политикой. Мазня на полотне – знак. Мат – знак. Дорогой драндулет, телефон, сумка – знак. То есть молчание. То есть немые неучи и невежды находятся в основе мейнстрима и все держится только тотальной порукой посредственностей, поскольку никто не умеет ничего и именно это и объединяет.

Одинокий человек в такой ситуации сродни обратной перспективе. Не знак, а образ. Не молчит, а говорит, соединяя визуальность с языковой образностью. Методы СМИ и власти на него не действуют, система настолько огромна, что не может раздавить одного (мышь копной не придавишь), поэтому людей нужно объединять любой ценой. Посредственности (то есть единицы толпы) говорят только о том, что интересно им. Одиночка может сказать то, что интересно другим, он лучше видит, ему не заслоняют поле видимости чужие спины. Поэтому если слышишь какое-то яркое, нетривиальное высказывание, можешь быть уверен – это говорит одиночество.

Не случайно сегодня государством (ами) утверждается античное отношение к одиночеству (вообще античность сегодня проглядывает во многом), как к противостоянию всякой социальности и оттого оно наделяется чаще всего негативными характеристиками. С точки зрения античности, Homo solus aut Deus, aut daemon – человек или бог или демон, или гордец, или изгой и достоин порицания и жалости. Сегодня на Западе уже всерьез считают (цитируем заключение по делу Брейвика) «По мнению психиатров, в ситуации, когда подавляющее большинство молодых людей активно пользуются блогами и социальными сетями, принципиальное отсутствие аккаунтов и какой-либо информации о себе в сети может свидетельствовать об опасных отклонениях».

Литературы об одиночестве множество (как художественной, так и научной). Возьмем на себя смелость выбрать лишь одну книгу авторов, которые больше 20 лет занимаются проблемами одиночества. Это Н.Е.Покровский и Г.В.Иванченко. Универсум одиночества: социологические и психологические очерки. М., 2008.

В минуты страшной трагедии в Париже, когда на наших глазах гибнет один из великих соборов Европы, вспомним Марселя Пруста. О нем мы уже говорили, но не могли представить, что повод вернуться к нему будет таким.

Прусту повезло родиться и жить в то короткое время, когда культура ненадолго стала гораздо ближе сердцу, когда появилось множество неравнодушных к ней душ. То есть их души не были равны в своей страсти к культуре, к соборам, статуям, картинам, книгам – каждый любил по своему и признавался в этой любви не так, как другие, иногда чужими словами (Пруст, например, словами Рёскина), но добавляя к ним свои чувства и свою интонацию. Все эти признания, собственно, и составили ту эпоху.

Это было время, когда уникальную готическую культуру Средневековья вдруг заметили. Увидели огромные соборы, стоявшие на площадях, порталы, нервюры, своды, витражи, арки, деамбулатории, выросшие из столетий, увидели себя рядом с впечатанным в вечность временем. Правда, для этого понадобилась трагедия – гибель статуй и соборов в годы Первой Мировой войны. Об этом начали писать и говорить Роллан, Батай, наконец Пруст. Гибель средневековых памятников словно подтверждала мысль Гюго о том, что гибель соборов неизбежна от рук адептов «цивилизации книг», то есть современной цивилизации. А ведь Первую Мировую войну развязали, в значительной степени, интеллектуалы. То есть воплощение цивилизации. Именно тогда Пруст написал несколько эссе, составивших сборник «Памяти убитых церквей», сборник, ставший «входным порталом» громадного собора-романа «В поисках утраченного времени», который Пруст строил всю жизнь, как и положено по законам средневекового жанра. В этом сборнике речь идет не только о Средневековье – о Рёскине, которого Пруст боготворил, а также и о Рембрандте. Но главное, все-таки, соборы.

Для Пруста в своих открытиях самых разных сторон культуры Средневековья нет ничего случайного. Он поражен скоростью и техническими характеристиками автомобиля, в котором он передвигается и тут же автомобиль становится для него символом своего времени, воплощенного в технике, которое несётся прямо на собор и кому-то не выстоять. «Колесо управления (руль) весьма схоже с крестом освящения, который держат апостолы, стоящие у колонн Сент-Шапель в Париже», - отмечает он, - водитель держит руль так же, как средневековые фигуры на порталах держат символы своего ремесла – косу, охотничий рог или кисть". Через Рёскина и его «Амьенскую Библию» он рассматривает легендарный собор в Амьене, точно отмечая, что если Рёскина сегодня нет даже в могиле (то, что там есть – не он в любом случае), то мы всегда можем преклонить колени перед камнями Амьена, у которых Рёскин просил пищи для своей мысли и которые еще хранят в себе эту мысль. Действительно, если мы никак не можем нащупать свою дорогу, найти свой источник вдохновения, то почему бы не пройти той дорогой к тому источнику, который уже дал творческую жизнь и душу кому-то.

Сегодня нам с очень горьким чувством придётся перечитать реквием Пруста по храмам, погибшим и пострадавшим в Первой Мировой войне. Казалось бы, это было давно. Но сегодня Dies Irae. И нет с сегодняшнего дня более актуальной книги. Ибо в пламени собора мы видим будущее Европы.

Ежедневно в сети выходят тысячи материалов в самых разных источниках. Действительно ценных из них - единицы. Чтобы найти эти жемчужины, надо потратить уйму времени и сил. Как же хорошо, что есть люди, которые сделают это за вас!


@thealfavit

Сегодня – навигатор по лучшим статьям из сети. Канал «Алфавит» надо зафолловить всем, кто ценит вдумчивое чтение понятных, увлекательных и круто сделанных лонгридов.

Не тратьте время и силы, просто подпишитесь на «Алфавит» и ежедневная доставка интересного контента вам гарантирована!

Без раздумий:
https://t.me/thealfavit

Накануне Пасхи поговорим о Христе. Разговор о нем сегодня выглядит либо проповедью, либо намеком на милостыню, либо распиской в том, что ты идейный неудачник. На самом деле его образ и фигура сегодня, в дни тотального аксиологического кризиса всех старых религий и прежних идеологий становится все более актуальной. Христианство стареет, Христос нет, ибо он единственный, кто не был христианином.

Сегодня он непонятен так же, как 2000 лет назад и так же актуален. Вместо того, чтобы свергать власть и баламутить народ, он толковал об истине, о том, что надо прощать и любить и в результате его не понимали даже те, кто шел за ним. «Те, кто рядом со мной, меня не поняли», - горько вздыхал он. Но он не только говорил – он все делал не так. Называл себя Царем (над ним смеялись), говорил, что может разрушить Храм и в три дня воздвигнуть его (никто не верил), исцелял и воскрешал (принимали как должное), был бездомен, водился с отбросами общества (брезговали), не имел за душой ни копейки (недоумевали). Никто не заметил, кроме горстки таких же отверженных, как он, что он показал главное – настоящую ценность имеет лишь то, что носит в себе частицу вечности. Вечность окружена временем, ее ценность сознается и понимается лишь теми, кто находится в потоке времени. Вечное поправляет временное, входит в него, осмысляет его.

Христос дает человеку главное – самого человека. Дает и следит за тем, чтобы человек не делся никуда от себя, чтобы ему было хорошо с собой самим настоящим. Именно поэтому проповедь Христа была обращена не к «народу», а к человеку. Поэтому Христос впервые провозгласил Любовь важнейшим свойством Бога. До него Бог был «непостижим», «всемогущ», «всемилостив», «справедлив». То есть он был повелителем, грозной силой, могучей волей. И поэтому отношения с ним строились в координате «хозяин – раб», «величие – ничтожество», «сила – слабость», «воля – подчинение». Связующей формой этих взаимоотношений был договор, предусматривающий взаимное уважение и доверие сторон, но не любовь, ибо любовь не терпит никаких формальностей, там, где начинается договор, кончается любовь. Договор, закон не требует близости, ибо, чтобы сохранить отношения, достаточно честно соблюдать внешние условия союза.

Напротив, во взаимоотношениях, построенных на любви, всегда есть контрапункт между действием и реакцией, возможность для чуда, то есть если я не заслуживаю никакой милости, то это не значит, что она не может быть мне оказана. Закон борется с последствиями преступлений, Христос истребляет сам корень преступления. Истинная Любовь по Христу это точное знание, когда именно ты можешь нарушить закон во имя нее, во имя Любви. И только она дает право на это нарушение.

Книг о Христе тысячи и большинство из них находится на полюсах «сложнейшее богословское исследование» с «сотериологиями» и «парусиями» и «сентиментальная слащавая патока» с нимбами, колокольчиками, голубями, облачками на чистом небе, с которого льется малиновый звон. Поэтому лучше для начала взять Александра Меня «Сын Человеческий». Она есть в электронном виде, но лучше найти печатную версию. Тем более, что это нетрудно.

Существуют книги, через которые удивительно видна эпоха, событие, их полутона и настроения. Тысячи книг передают и события и эпохи, но между читателем и автором все равно чувствуется расстояние, из-за которого не слышна интонация, не различимы оттенки голоса и черты лица. А в этих немногих книгах все иначе. Это книги, через которые вам исповедуется сбывшееся, случившееся. Которые остаются где-то в глубине бытия навсегда. Это книги, после которых хочется сесть на диван и долго думать, как жить дальше.

В каждой «области» таких книг очень мало. Так это и должно быть. «Окаянные дни» И.Бунина, «Блокада» (глава из воспоминаний) Д.Лихачева. «Бабий Яр» А.Кузнецова. «Мысли и сердце» Н.Амосова. С этих книг нельзя начинать. Так как потом может очень долго не захотеться читать что-то еще про блокаду, революцию, медицину. Или не захочется вообще.

Они могут оказаться первыми и последними. Они страшней, пронзительней любого вымысла, потому что то, что там - жизнь. Правда. Столько правды и такой правды, что приходится читать частями. Откладывать, осмысливать и вновь возвращаться. По прочтении порой кажется, что так писать нельзя. Об этом нельзя. Но и без этих книг нельзя. Они должны быть, пусть даже и непрочитанные. Чтобы знать на всякий случай – они есть.

Сегодня 33 года со дня Чернобыльской трагедии. Книга «Чернобыльская тетрадь» Г.Медведева из числа тех, что упомянуты выше. Тем, кто хотел бы представить, что там было, нужно читать только ее, так как она не уступает лучшим образцам отечественной военной прозы. Каждый эпизод - и описанный автором и переданный свидетелями - необычайно нагляден, особенно те, где жители Припяти навсегда покидают свой город. «Ровно в четырнадцать часов к каждому подъезду подали автобусы. По радио предупредили: одеваться легко, брать минимум вещей, через три дня вернемся... Везли до Иванкова (60 километров от Припяти) и там расселяли по деревням. Многие, высадившись в Иванкове, пошли дальше, в сторону Киева, пешком. Кто на попутных. Один знакомый вертолетчик, уже позже, рассказывал мне, что видел с воздуха: огромные толпы легко одетых людей, женщин с детьми, стариков — шли по дороге и обочинам в сторону Киева. Видел их уже в районе Ирпеня, Броваров. Машины застревали в этих толпах, словно в стадах гонимого скота.

Трагичным было расставание уезжающих с комнатными животными: кошками, собаками. Кошки, вытянув трубой хвосты, пытливо заглядывая в глаза людям, жалобно мяукали, собаки самых разных пород тоскливо выли, прорывались в автобусы, истошно визжали, огрызались, когда их выволакивали оттуда. Но брать с собой кошек и собак, к которым особенно привыкли дети, нельзя было. Шерсть у них была очень радиоактивна, как и волосы у людей. Ведь животные круглый день на улице, сколько в них набралось... Долго еще псы, брошенные хозяевами, бежали каждый за своим автобусом. Но тщетно. Они отстали и возвратились в покинутый город. И стали объединяться в стаи».

Текст книги есть в сети.

Почти прошло Первое мая - день труда и день отдыха, дата, которая одна только и будет скоро напоминать о том, что когда - то был труд и был досуг. Казалось бы, всем понятно, что это за слова. Однако ... Сегодня труд (работа), а соответственно, и досуг, теряют значение и формы, которые у них имелись последние 300-200 лет. Базовая граница между трудом и досугом перестала существовать.

Работы (труда) в прежнем понимании (определенное рабочее место, обязанности, рабочий день и пр.) уже почти нет. На смену пролетариату пришел прекариат, основу существования которого оставляет не регламентированный, четко оплаченный и защищенный труд, а случайные трудовые отношения (подряды, срочные контракты, неполная занятость, аутстаффинг, работа по вызову и т. д.)

Поскольку сегодня труд и досуг уже трудноразличимы, все чаще говорят о том, что на место труда, понимаемого, как правило, в индустриальной форме, идет деятельность, то есть социальная активность, где труд перемешан с досугом, то есть когда общение, коммуникации, встречи, брейнстормы приносят деньги.

Меняются в связи с этим и социальные отношения. Если старики жили, чтобы работать и чтобы заслужить работой отдых, то поколение миллениалов согласно работать, чтобы жить, но еще лучше – просто жить. Из досуга сегодня начинают черпать смысл и деньги, он стал «последней религией европейцев», их неоязыческим исповеданием, ибо христианские каноны к такому образу жизни как то неприменимы.

Трудовая деятельность в сфере досуга (Mickey Mouse jobs) приобретает все большее распространение. Складывается новый рынок деятельности, новые профессии, которые созданы для того, чтобы обслуживать досуг. Иными словами, досуг начинает приносить прибыль, что стало революционным открытием нашего времени. Поэтому досуг нагружается смыслами, присущими ранее только трудовой сфере.

Так семантику свободного времени сегодня наполняет лексика с преобладанием понятий долга и обязанности: «мне нужно заняться спортом», «я должен читать газеты». Поэтому сегодня человека, его социальную роль и значение все чаще оценивают не по работе, а по досугу. Не случайно социолог Ж.Дюмаздье называл этот переворот «сегодняшней культурной революцией».

Эта революция породила своих протагонистов - специфическую прослойку «беззаботных безработных», тех, кто сознательно живет вразрез с трудовой логикой, прослойку, которая состоит из маргиналов, лиц с размытой профессиональной идентичностью, люмпен-интеллектуалов. Да и зачем работать? Материальный продукт теперь производят иммигранты, обитатели Третьего мира.

С другой стороны, огромное количество «работ» сегодня уже просто не нужно и сохраняется просто по инерции. В статье «Вullshit jobs» («фуфловые работы») антрополог Д.Грэбер подчеркивает, что развитие технологий и рост производительности труда могли бы позволить нам работать 3–4 часа в сутки, а всё остальное время посвятить отдыху и саморазвитию.

Но в реальности цивилизация не идeт по этому пути, а придумывает, чем заполнить высвободившееся время. И заполняет работами, абсолютно не нужными, типа телемаркетинга, когда люди звонят вам по многу раз на день и предлагают какие-то продукты. Это работа не приносит удовлетворения никому, она является разрушением достоинства, которое когда-то было у труда. Грэбер утверждает, что в этом horror vacui, в этой «боязни пустоты», боязни общества дать людям свободное время сказывается старый страх, что ребенок начнет заниматься онанизмом, а взрослые люди выйдут на улицы и устроят перманентную оранжевую революцию или еще какие-нибудь глупости. Поэтому их всех нужно чем-то занять 24 часа в сутки.

Именно этим темам посвящены два номера журнала «Логос» № 3 (105) 2015 г. и № 1 2019 г.

Сегодня День Победы.

С каждым годом этот день все больше опошляется. На улицах мигранты торгуют маскарадными пилотками и фальшивыми знаменами, на машинах копеечные наклейки «Спасибо деду за победу», «На Берлин», на разных местах тел и зданий георгиевские ленты. Во всем видно ленивое желание праздновать Победу и абсолютная неспособность это сделать. Духовное и эстетическое достояние Победы переходит на наших глазах в неоспоримую собственность массовой культуры. Победа уменьшается до размеров исторического эпизода, который быстро всасывается прошлым, уходит сквозь пальцы.

Но флажки и пилотки это не просто пошлость. Это игры в то, во что играть нельзя. В церковной традиции сколько бы с оригинала чудотворной иконы ни списали копий, от каждой из них все равно может быть чудо. Копия в этом чуде равна оригиналу. Так же в каждой пилотке – частица памяти, отблеск трагедии, зачем же надевать ее, если не готов идти воевать и погибнуть? Зачем придавать китчу трагическое, историческое измерение, которое он не вместит?

С помощью пилоток, флажков и гимнастерок, которые потом лежат в урнах и просто на земле, Победа становится на уровень потребительского блага и ее предназначение в этом качестве только одно. Быть израсходованной, потребленной, так же, как и прочие блага массовой культуры. Из Победы ухитряются извлечь развлечение, становится нормальной мысль о том, что Победа может быть таким же шоу, как Камеди-клаб. Подлинная Победа заменяется целлулоидной развлекательной версией, которую она не переживет.

В чем проблема этой версии? В ней Победа зависит не от объективных исторических причин, а от стихийных реакций потребителей, склонных к упрощениям и отсутствию рефлексии. Победа утрачивает уникальность и выпускается массовым тиражом для всех, теряя свое важнейшее свойство - вести за собой сквозь десятилетия туда, на ступени Рейхстага, к каждому из тех, кто погиб и кто выжил. Кстати, вы никогда не думали, что такое гибель на ступенях Рейхстага 30-го апреля 1945-го? За день-два до Победы, когда все предопределено, когда позади четыре года, когда «еще немного, еще чуть-чуть»…Невозможно представить.

Пилотки и знамена сегодняшних дней это валюта, на которую культурное мещанство, ходящее в музеи только чтобы «пощупать за бока вечность» (С.Черный) пытается купить трагедию. В ходе этой оплаты неизбежно происходит инфляция этих вещей, а с ней и Победы. Поэтому с каждым годом все больше пафоса, шума, наклеек, квазипатриотической риторики, веселья, развлечений, с помощью которых ведется возгонка победного настроения, надлежащих, как всем кажется, чувств.

И именно в экспоненциальном росте пилоток и преувеличенно фальшивом внимании к ветеранам отчетливо видно ощущение утраты той трагической реальности, которую мы называем Победой. Уходящие на глазах ветераны передали нам право на Победу, а наследники оказались недостойны чести. Последние и сами это чувствуют и оттого столько трескотни и пафоса, которыми стараются задрапировать отчетливое понимание того, что Победа бездарно растрачена внуками. И это не исправить. Ничем.

Победа это не место трескотни и ленточек. Это пространство немоты, ибо выразить ее нельзя, нельзя ни с чем сравнить. Молчания, ибо сегодня уже погибли почти все, кто помнит Победу, ушли “на страну далече”, воссоединились. Мы никогда не сможем поставить себя на место погибших, не сможем воссоздать их жизнь и сказать “с их точки зрения”. И не стоит себя обманывать. Они ушли, а, значит, больше не будет подлинных, правдивых, горьких фильмов и книг о войне. Значит, не нужно больше ничего снимать и писать – это будет ложь, что видно по современным бондарчуковским поделкам. Можно только помолчать. У фотографии или могил. И в этом молчании, в его «гласе хлада тонка» мы услышим, почувствуем Победу. Если настроена душа.

С Днём Победы!

Сегодня, когда наступило состояние interregnum (в терминологии А.Грамши «новое еще не работает, старое уже не работает») в поисках спасительного «философского камня», который превратит всех нечестных в честных, богачей в расточителей и умножит мудрость премьера Медведева, начинают обращаться к «формальному методу» Шкловского. Методу, изобретенному почти столетие назад, но сегодня актуализирующемуся с каждым днем. Как известно, «формальный метод» родился в недрах ОПОЯЗа (общества изучения поэтического языка), созданного до 1920 года В.Шкловским. (К ОПОЯЗу имели отношение Б.Эйхенбаум, Ю.Тынянов Р.Якобсон, О.Брик и другие).

В своих работах «Воскрешение слова» и «Искусство как приём» Шкловский резко критиковал подход к искусству (и литературе, в частности) как к «системе образов» и выдвигал тезис об искусстве как сумме приёмов художника («формальный метод в литературоведении»). Он считал форму литературного произведения единственным реальным носителем специфики искусства, а содержание относил к «внехудожественной» категории. Для Шкловского «техника» писательского мастерства была интереснее текста, который, как считал создатель «формального метода» писатель мог бы и не писать. Сторонники «формального метода» рассматривали произведение как сумму приемов, которые только и нуждаются в изучении, предметом литературоведения они считали литературность, а не литературу, произведение не имеет никакой связи с автором, жизнью, идеологией – роман должен быть о романе, текст о тексте.

Важнейшим инструментом работы с текстом Шкловский считал «остранение», то есть придание изучаемому предмету странности, необычности с целью вывести его за пределы обыденности и после этого изучать без «автоматизма восприятия». Разумеется, «формальный метод» Шкловского вырос не на пустом месте – там есть и Гуссерль с его неразрывной связью вещи и наблюдателя, и символисты и А.Веселовский с его «поэтикой сюжетов». Одна из главных и интересных тем Шкловского – вещь в процессе создания и созданная вещь это не просто незавершенная и завершенная, а две принципиально разных вещи. Поэтому не стоит стремиться завершить вещь – длящаяся незавершенность оставляет перспективу, делает вещь живой, позволяет вовлечь в процесс ее создания самые разные элементы, причем, нередко, крайне далекие друг от друга. «Сопряжение далековатых идей», как говорил Ю.Тынянов, «несходство соединяемого» мы видим у Эйзенштейна, Татлина, Вертова, Лисицкого, Родченко и многих других. Шкловский называл формализм «первой русской теорией, охватившей или охватывающей мир» и это так и оказалось впоследствии.

Век формалистов оказался недолог. Главный конфликт возник не в недрах сторонников метода, а за пределами своего круга. Формалисты развивали науку, но аудиторию для науки развивали другие. Их перестали понимать, время стремительно их обгоняло. «У нас украли время» - скажет потом Шкловский. В результате у многих из них начинается тоска по несостоявшейся биографии, биографии, которая обернулась лишь списком прочитанных книг и перечнем «не взлетевших самолетов мечты». Спасая себя, теоретики становятся писателями и поэтами (Шкловский, Тынянов, Мандельштам), но помогло это не всем - формализм стал ругательством и бесплатной путевкой в Сибирь.

Однако формализм оказался живуч и перспективен. Всю вторую половину прошлого столетия он воскресает в семиотических школах, в западных интеллектуальных проектах, течениях, движениях, в теории жанров, в деконструктивистской архитектуре, в постмодернистской эстетике, в software studies. Его можно при желании видеть даже в одновременно мертвом и живом коте Шредингера.

На эту тему три года назад вышла трехтомная исчерпывающая трехтомная антология «Формальный метод» (Т.1. «Системы», Т.2. «Материалы», Т.3. «Технологии». М., 2016), включающая в себя программные статьи, интервью, рецензии ведущих «формалистов», сопровождаемые блестящими статьями известных современных исследователей.

На выходных – необычные книжки. А именно – «Буратино» в переложении А.Толстого. - Эка невидаль, - скажет любой человек, - и что здесь необычного?Необычного много. Мало кто знает, что сказка о деревянном человечке Пиноккио, написанная Коллоди и вольно переложенная в «Буратино» А.Толстым, много десятилетий истолковывалась самым неожиданным образом.

В 1942 году итальянский литературовед П.Баржделлини прочел эту книгу, как … аллегорию жизни Христа. Пиноккио сын плотника, каждый образ человека и животного, каждый предмет и ситуация в истории Пиноккио имеют свою аналогию в Евангелии, и наоборот: крещение (старик в ночном колпаке выливает таз воды на голову Пиноккио), тайная вечеря (в таверне «Красный рак»), Ирод как владелец кукольного театра Манджофоко (пожиратель огня) и даже сделанный из хлебного мякиша колпак Пиноккио связывается с причастием. Эта точка зрения получила как истовых сторонников, так и яростных противников.

Не меньше различных автобиографических и культурологических слоев вскрывается в «Буратино» А.Толстого. Сегодня литературоведы уже не сомневаются в том, что детская сказка о Буратино Толстого на самом деле фельетон о литературной жизни и быте 1920-х годов, в котором Толстой выразил личные пристрастия и антипатии. Одним из центров сказки у Толстого становится Пьеро, за которым скрыт Александр Блок. Пьеро - лирический поэт, имеющий отношения с актрисой Мальвиной, бежавшей из театра - это намёк на драматические отношения Блока с актрисой МХТ Андреевой, уходившей из театра и возвращавшейся. Пьеро пишет стихи о «тенях на стене» - это устойчивый образ поэзии Блока да и все стихи Пьеро довольно точно пародируют стиль и приемы Блока. Знаменитый палиндром А.Фета «А роза упала на лапу Азора» отсылает нас к драме А.Блока «Роза и Крест», где есть героиня Изора в розовом саду. Кстати, наперсницу Изоры в «Розе и Кресте» зовут так же, как лису в сказке Толстого, - Алисой.

Театр Карабаса Барабаса это откровенная пародия на Мейерхольда с его теорией актера-сверхмарионетки. В «Буратино» можно найти отсылки и к Белому, и к Брюсову, к «Сатирикону», Метерлинку, оккультным увлечениям начала века и т.д. Не случайно первоначально Толстой хотел назвать свою сказку «романом для детей и взрослых» - искушенные люди того времени с легкостью прочитывали второй план сказки, в то время как детям доставались лишь очевидности.

Но есть в сказке и реалии, современные ее времени написания. Стихи Пьеро: «Будем жить все лето мы на кочке этой. Ах, - в уединении, всем на удивление…» это «привет» Толстого эмиграции, которую он очень хорошо знал и не очень жаловал, даже будучи в Париже, отчего получил прозвище «Нотр хам де Пари». Вполне возможно, что переименование Пиноккио (кедровый орешек) в Буратино (марионетка, кукла), которая пытается вырваться из театра Карабаса Барабаса есть намек Толстого на самого себя или в целом на писательский круг того времени. Круг, который именно в момент возникновения «Буратино» (вторая половина 1930-х годов) из сообщества свободных творческих людей окончательно превращается в сервильную обслугу власти. Здесь же логичен и образ Дуремара, как карикатура на служилого интеллигента, образованного, но легко продающегося тем, у кого власть и деньги (ср. Васисуалия Лоханкина в «Золотом Теленке»).

Отсюда логически вытекает и пропагандистский пафос 1930-х годов - описание Страны Дураков строится как карикатура на западный мир: тощие голодные собаки, коровы, куры, а «свирепые бульдоги», охраняют покой «сытых котов в золотых очках, под руку с кошками в чепчиках». Власти Страны Дураков защищают «богатеньких и почтенненьких» и обижают бедных и слабых.

Вот так неожиданно для нас раскрываются привычные с детства вещи. Очевидно, общественное сознание ощущает эту многоплановость произведения, его скрытые смыслы и аллегории, не проявленные до конца.

В предыдущем посте мы представляли вам совершенно неожиданный взгляд на книгу о Буратино, которая при внимательном рассмотрении оказалась тонкой пародией на литературный мир Серебряного века. Сегодня у нас такой же неожиданный взгляд на «Приключения Незнайки» Н.Носова. Автор статьи в «Новом мире» (2005, №3) о «Незнайке» А.Райков попытался сделать Незнайку объектом философско-критических рассуждений, рассмотреть произведение Носова как биографию пусть и вымышленного героя и применить к этому герою законы биографического жанра. Получилось интересное наблюдение.
 
Незнайка ярко одевается и все делает «шиворот-навыворот». Последнее лишь на первый взгляд. Он пытается обрести себя в творчестве (в музыке, живописи, поэзии), однако наталкивается на тотальное непонимание именно потому, что его творчество нетрадиционно. Реакция окружающих на его творения именно такая, какая должна быть, когда старое борется с новым. Его ругают, проклинают и гонят. При этом в конфликте со Знайкой, обиженным на его стихи, Незнайка довольно точно формулирует творческое кредо  “— Что? — закричал Знайка. — Когда это я прыгал через овечку? — Ну, это только в стихах так говорится, для рифмы, — объяснил Незнайка. — Так ты из-за рифмы будешь на меня всякую неправду сочинять? — вскипел Знайка. — Конечно, — ответил Незнайка. — Зачем же мне сочинять правду? Правду и сочинять нечего, она и так есть”. Классическая ситуация: непризнанный талант и даже отчасти “проклятый поэт”». То есть мы видим творческого индивида и отношение к этому индивиду со стороны окружающего мира.
 
Незнайка, по мнению автора, «олицетворяет собой абсолютно свободную личность». Во-первых, Незнайка свободен как имя. Имена остальных коротышек говорящие (Тюбик, Гусля, Пончик, Торопыжка, Ворчун, Винтик, Шпунтик и т.д.) «При ближайшем рассмотрении каждое имя есть ограничение, накладываемое на коротышку, и как такое ограничение оно может рассматриваться в качестве ограничения его свободы. Но совершенным особняком стоят два имени, два коротышки — Знайка и Незнайка. О чем, собственно, говорят эти имена? Знайка: “Его прозвали Знайкой за то, что он знал очень много”. Незнайка: “Его прозвали Незнайкой за то, что он ничего не знал”. Собственно, эти имена, безусловно, говорят нам о чем-то, но вот о чем, понять очень трудно. И тот и другой привязан к некоему общему знанию. Но что это за знание? — просто знание, и все. Имена Знайка и Незнайка характеризуют именно свободу двух этих коротышек, свободу от всего ограничивающего.
 
Во-вторых, Незнайка свободен той свободой, которую можно назвать аристократической, ее можно назвать свободой древнего грека. А в чем суть свободы древнего грека? — в наличии у него свободного времени, досуга, который обеспечивается ему работой рабов либо земледельцев с ремесленниками. Жизнь древнего грека и есть организация досуга. Жизнь Незнайки также есть организация досуга, и в этом смысле он — древний грек. Характерно его чисто аристократическое презрение ко всякого рода физическому труду».
 
Статью можно прочесть по ссылке http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2005/3/ray10.html Многим она может показаться надуманной. Но мы приводим эту статью как пример рассуждения о вещах очевидных, которые по мере накопления знания и опыта перестают быть таковыми. Это возможно лишь тогда, когда вещи имеют некую онтологическую глубину. Такое рассуждение невозможно при отсутствии должного предмета рассуждения (то есть если Лотман подробно рассуждает о Пушкине, а Мамардашвили о Прусте, даже если мы не знаем масштаб Пушкина и Пруста, но знаем масштаб первых двух, мы обязаны признать значительными предметы их исследований).

Здесь, конечно, несколько иной случай, прецедент, грозящий опасностью создать глубину там, где ее нет (сегодня очень много явлений такого рода вымышленной глубины находятся вокруг нас). Но как бы там ни было, данная попытка интересна именно свои нетрадиционным подходом к традиционному тексту.

Сегодня можно наблюдать огромную популярность книг по психологии/психиатрии. Среди них на одном из первых мест находится книга Виктора Франкла «Психолог в концлагере». Бывший заключенный концлагерей Освенцим, Кауферинг III, Терезиенштадт и Тюркхайм, Франкл сумел на примере своего трагического опыта описать возможность сохранения и обретения смысла жизни даже в лагере, что оказалось очень актуальным для сегодняшних дней. Мы хоть и не в лагере, но тем не менее современные механизмы подавления личности, оказывается, очень схожи с теми. Данная работа стала фундаментом целого направления в психиатрии под названием «экзистенциальная терапия».

На этой книжке принято останавливаться, что отражает очень распространенную тенденцию – из всего массива литературы по той или иной теме/направлению выбирают одну – две книги, к которым сводится вся история (литература, психология, медицина, социология, философия etc). Однако концентрационные лагеря нацизма породили целый ряд работ, которые не менее актуальны и современны, чем работа В.Франкла. Это книги и статьи бывшего заключенного Освенцима, итальянского поэта, эссеиста и прозаика Примо Леви «Человек ли это?» и «Канувшие и спасенные», бывшего заключенного Бухенвальда Эрнста Федерна «Террор как система. Бухенвальд как он был» (на русском языке не издана) – в ней Федерн нашел наглядное подтверждение двух важных психоаналитических гипотез: при сильном психическом напряжении человек регрессирует и развивает в себе инфантильные механизмы защиты.

Также это книга бывшего узника Освенцима Э.А. Коэна «Человеческие привычки в концентрационном лагере» (на русском не издавалась), бывшего заключенного лагерей Буно-Моновиц, Бухенвальд и Берген-Бельзен Жана Амери «По ту сторону преступления и наказания. Попытки одоленного одолеть». Амери пугала все более распространяющаяся в науке тенденция к сопоставлению в базовых позициях человека и животного, так как именно на этом сопоставлении во многом строилась нацистская машина уничтожения. Также это известная некоторым работа бывшего узника Дахау, психолога Б.Беттельхейма «Просвещенное сердце» и, наконец, книга бывшего заключенного франкистского концентрационного лагеря, польского психолога, психиатра и философа Антония Кемпинского «Освенцимские рефлексии».

Главной заслугой Кемпинского стало выявление особого состояния узника лагеря после освобождения. Это состояние исследователь назвал «КЛ-синдром (синдром концлагеря)» или «постлагерной болезнью. «бывшие узники, в общем, очень чувствительны к аутентичности контактов с людьми; они лучше всего чувствуют себя среди своих, так как только с ними у них есть общий язык; к другим людям они питают определенное недоверие». Наконец, это работа бывшей узницы Освенцима Анны Павельчинской «Ценности и насилие в Аушвице» (на русском не издавалась), посвященная базовым основам существования узников концентрационных лагерей.

Для склонных к литературному осмыслению травматического опыта есть книги писателей, бывших узников С.Посмыш («Знаю палачей из Бельзена»), Т.Боровского («Прощание с Марией» и «Каменный мир»), С.Шмаглевской («Дым над Биркенау»), Э.Визеля («Ночь») и, наконец, роман «Без судьбы» И.Кертеса, единственного на сегодняшний день венгерского лауреата Нобелевской премии по литературе. Эти книги было бы полезно прочесть каждому, кто хотел бы разобраться во многих процессах, происходящих сегодня, так как большинство факторов, которые привели к созданию концентрационных лагерей, никуда не делись и сегодня, просто поменялись внешне, а значит создание структур, занимающихся тотальным расчеловечиванием это просто вопрос времени. Но не будем о грустном…