«Стали говорить о любви», - одна из начальных фраз рассказа Чехова, так и называющегося «о любви». Что бы сказал Назанский из «Поединка» Куприна, увидев, во что превратили сегодня любовь. А ведь ему казалось, что дальше уже некуда. Рискнем поговорить о любви, не впадая в советские определения (а ведь такие были) из вузовского учебника общей психологии («Любовь интенсивное, напряженное и относительно устойчивое чувство субъекта, физиологически обусловленное сексуальными потребностями и выражающееся в стремлении быть с максимальной полнотой представленным своими личностно-значимыми чертами в жизнедеятельности другого субъекта таким образом, чтобы пробуждать у него ответное чувство той же интенсивности, напряженности и устойчивости») и в эстрадную пошлость.
Сразу отметим, что определить любовь невозможно – можно лишь описать ее в некоем приближении, сразу апофатическим и катафатическим методом («любовь это и то и то и вон то» или «любовь это и не то, и не это и не вон то»). То есть так, как делал в Евангелиях Христос, который не дал ни одного определения, но говорил, в основном, притчами, наводя на тот или иной предмет, но не касаясь его и давая, тем самым, необходимое условие познания сложнейших вещей (и любви в том числе), то есть свободу. Или как апостол Павел, который говорил как выражается любовь («милосердствует», «все переносит», «сорадуется истине», «не превозносится», «не ищет своего»), но не описывал ее. Настоящая любовь оберегает и ценит свободу, которая заключается не в многовариантности поведения, как принято часто считать, а в выборе лучшего из возможного.
Любовь дает человеку человека. Себя самого и того, другого, она дает человеку лик, который просвечивает сквозь обычное лицо. Любовь это контрапункт и тайна человека, она непостижима. Ни сердцем, ни тем более разумом. И тем более невыразима. Если мы не можем выразить словами красоту вечернего заката, взволнованного моря, монументальных гор, тот как можно выразить словами любовь? Она внелогична и парадоксальна, это те самые пересекающиеся параллельные прямые Лобачевского, непостижимые логикой, но доказуемые только опытом. Любовь это признание безграничной ценности любого человека. Безграничной, то есть не ограниченной ни верой, ни способностями, ни поступками, ни образом жизни, ни отношением к нам. Скупому на чувства всегда не хватает чужих чувств, щедрый на любовь может накормить пятью хлебами и двумя рыбами своего сердца тысячи людей и у него еще останется «десять коробов полных». Смысл любви в постоянной раздаче себя. Если не черпать колодец, в нем зацветет вода и заведутся лягушки. В блокаду выживали именно те, кто отдавал умирающим части своих пайков, а умирали другие – те, кто таскал у умирающих и под койкой втихаря жрал и свое и чужое.
Сразу отметим, что определить любовь невозможно – можно лишь описать ее в некоем приближении, сразу апофатическим и катафатическим методом («любовь это и то и то и вон то» или «любовь это и не то, и не это и не вон то»). То есть так, как делал в Евангелиях Христос, который не дал ни одного определения, но говорил, в основном, притчами, наводя на тот или иной предмет, но не касаясь его и давая, тем самым, необходимое условие познания сложнейших вещей (и любви в том числе), то есть свободу. Или как апостол Павел, который говорил как выражается любовь («милосердствует», «все переносит», «сорадуется истине», «не превозносится», «не ищет своего»), но не описывал ее. Настоящая любовь оберегает и ценит свободу, которая заключается не в многовариантности поведения, как принято часто считать, а в выборе лучшего из возможного.
Любовь дает человеку человека. Себя самого и того, другого, она дает человеку лик, который просвечивает сквозь обычное лицо. Любовь это контрапункт и тайна человека, она непостижима. Ни сердцем, ни тем более разумом. И тем более невыразима. Если мы не можем выразить словами красоту вечернего заката, взволнованного моря, монументальных гор, тот как можно выразить словами любовь? Она внелогична и парадоксальна, это те самые пересекающиеся параллельные прямые Лобачевского, непостижимые логикой, но доказуемые только опытом. Любовь это признание безграничной ценности любого человека. Безграничной, то есть не ограниченной ни верой, ни способностями, ни поступками, ни образом жизни, ни отношением к нам. Скупому на чувства всегда не хватает чужих чувств, щедрый на любовь может накормить пятью хлебами и двумя рыбами своего сердца тысячи людей и у него еще останется «десять коробов полных». Смысл любви в постоянной раздаче себя. Если не черпать колодец, в нем зацветет вода и заведутся лягушки. В блокаду выживали именно те, кто отдавал умирающим части своих пайков, а умирали другие – те, кто таскал у умирающих и под койкой втихаря жрал и свое и чужое.
Любовь дает критерий, по которому всегда можно проверить справедливость и человечность любого поступка, это точное знание, когда ты во имя любви можешь нарушить закон. Только она дает право на это нарушение. Для достижения любви, как и для достижения всякой возвышенной цели, нужна полная самоотдача, напряжение всех сил. Стремление к любой цели, если оно основано на любви, закономерно приводит человека к мысли, что, если не отдать многого – сил и времени, не принести в жертву душевное спокойствие, праздность и лень, то достичь желаемого будет невозможно. Для того, чтобы горел огонь и было тепло, приходится колоть, носить и жечь дрова. И чем выше жертва и самоотдача, тем значительнее достигаемая цель. При этом жертвой, отказом от чего-то своего, личного, человек не просто достигает своей цели, но приходит к гораздо большему - наводит порядок, исправляет и совершенствует мир в целом, стремящийся к энтропии и несправедливости.
Именно в логике «абсурда любви» с точки зрения современного человека можно исправить мир и достичь любой цели. Есть японская притча о «Трех, потерявших по одному ре», иллюстрирующая именно такой подход к жизни. Один гончар нашел на дороге кошелек с тремя ре (золотая монета). На кошельке был указан владелец - плотник. Гончар принес кошелек хозяину, но тот отказался забрать его, сказав, что раз кошелек решил покинуть хозяина, то он не возьмет назад эти деньги. Поскольку гончар настаивал, пришлось пойти к судье. Выслушав их, судья добавил к трем ре еще одну собственную монету и разделил деньги пополам, отдав и плотнику и гончару по два ре, сказав: «Гончар мог забрать себе три ре, и теперь получит два, потеряв один ре. Плотник мог вернуть себе все деньги, но отказался и тоже потеряет теперь один ре. Также и я потеряю один ре. Мы все потеряли поровну». Трудно сказать, что было бы с нами, если бы каждый день сегодня кто-то не оплачивал во имя любви своими деньгами, временем, силами, возможностями общие неудачи и катастрофы.
Любовь к совершенству любимого и есть любовь, - писал Х.Ортега и Гассет. То есть любовь это страсть к пониманию другого человека. В одном из диалогов Платона эта страсть к пониманию зовется erotikhemania– любовное безумие. Любви не может быть, если человек не хочет понять. Проблема в том, что часто мы знаем те или иные вещи, знаем человека, не понимая их (его). Любовь дает это понимание, то есть превращает знание в веру. Любовь берет второстепенное и превращает в главное, берет частности и выделяет целое - не случайно тот же Платон называл любовью жажду целостности и стремление к ней.
Советовать «что-нибудь о любви» чрезвычайно сложно. Но рискнем. Это «Парадокс любви» французского эссеиста, публициста и писателя Паскаля Брюкнера. (М., 2010). Как повлияли социокультурные сдвиги последней трети XX века на мир чувств, отношений и ценностей? Нужно ли выдумывать любовь заново? Достижима ли свобода в любви? Что такое расставание и для чего оно? Страсть и конформизм любви, запреты и пустота супружеского ложа, остывание тела и ожидание нового… Все это у Брюкнера, книга которого доступна в сети.
Именно в логике «абсурда любви» с точки зрения современного человека можно исправить мир и достичь любой цели. Есть японская притча о «Трех, потерявших по одному ре», иллюстрирующая именно такой подход к жизни. Один гончар нашел на дороге кошелек с тремя ре (золотая монета). На кошельке был указан владелец - плотник. Гончар принес кошелек хозяину, но тот отказался забрать его, сказав, что раз кошелек решил покинуть хозяина, то он не возьмет назад эти деньги. Поскольку гончар настаивал, пришлось пойти к судье. Выслушав их, судья добавил к трем ре еще одну собственную монету и разделил деньги пополам, отдав и плотнику и гончару по два ре, сказав: «Гончар мог забрать себе три ре, и теперь получит два, потеряв один ре. Плотник мог вернуть себе все деньги, но отказался и тоже потеряет теперь один ре. Также и я потеряю один ре. Мы все потеряли поровну». Трудно сказать, что было бы с нами, если бы каждый день сегодня кто-то не оплачивал во имя любви своими деньгами, временем, силами, возможностями общие неудачи и катастрофы.
Любовь к совершенству любимого и есть любовь, - писал Х.Ортега и Гассет. То есть любовь это страсть к пониманию другого человека. В одном из диалогов Платона эта страсть к пониманию зовется erotikhemania– любовное безумие. Любви не может быть, если человек не хочет понять. Проблема в том, что часто мы знаем те или иные вещи, знаем человека, не понимая их (его). Любовь дает это понимание, то есть превращает знание в веру. Любовь берет второстепенное и превращает в главное, берет частности и выделяет целое - не случайно тот же Платон называл любовью жажду целостности и стремление к ней.
Советовать «что-нибудь о любви» чрезвычайно сложно. Но рискнем. Это «Парадокс любви» французского эссеиста, публициста и писателя Паскаля Брюкнера. (М., 2010). Как повлияли социокультурные сдвиги последней трети XX века на мир чувств, отношений и ценностей? Нужно ли выдумывать любовь заново? Достижима ли свобода в любви? Что такое расставание и для чего оно? Страсть и конформизм любви, запреты и пустота супружеского ложа, остывание тела и ожидание нового… Все это у Брюкнера, книга которого доступна в сети.
Нынешняя неделя ровно сто лет назад стала одним из самых больших потрясений в тысячелетней истории России. В конце февраля началась революция, первого марта (завтра) падет монархия и наша страна вступит в короткий, но, возможно, самый перспективный период истории, когда возникло множество исторических развилок и миллионы людей, столетиями не знавшие выбора, заметались между ними. Что они выбрали в итоге мы знаем, но это будет потом, после, а пока... Пока выходят газеты и журналы. Посмотрим.
Судя по тому, как идут дела в стране и в мире, подавляющее большинство людей – богатых и бедных, умных и наоборот, там и здесь вдруг разучилось жить. Под тяжестью благ или страдания от их отсутствия, мыслей или того, что ими считается, искушений и невнятных желаний жизнь просела, треснула и рассыпалась на фрагменты, из которых теперь каждый лихорадочно пытается опять собрать целое. Однако получается пестрая бессмыслица (как у персонажа из фильма TheWall), в которой часть соразмерна целому и лишь кое-где проглядывает гармония, радость и красота. То есть получается нечто похожее на древний Георгиевский собор в Юрьеве-Польском, который в средневековье рухнул и тогда же был собран кое-как из руин, и теперь искусствоведы никогда не будут сидеть без работы, пытаясь понять, как изначально выглядели на стенах уникальные резные композиции.
От всего этого, от тревоги и неуспокоенности, возникает ностальгия по любым временам, в которых была хоть какая-то определенность, цели, перспективы. Например, нынешняя массовая ностальгия по «девяностым», хотя невозможно понять, как можно по ним ностальгировать. Тут любопытен феномен сжатия гандикапа между нами и пространством ностальгии. Если старшее поколение сегодня ностальгирует по 1960-70-м (гандикап 40-50 лет), то поколение двухтысячедесятых – по девяностым или нулевым (гандикап 20-10 лет). То есть дальше будут ностальгировать по прошлому году, а вечером – по утру.
В связи с этим в интеллектуальном поле множится количество книг, которые пытаются объяснить, «как перестать беспокоиться и начать жить» (кажется, так некогда называлась работа какого-то безумно популярного гуру). От Берна (что-то типа нашего Макаренко, но претенциозней и бесполезней) до «Дианетики» Хаббарда. Все объясняют, сочувствуют, предлагая некий усредненный вариант счастливого покойного и невозможного, особенно у нас, бытия (помните: "Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит"), оставляя за скобками главный вопрос – в чью пользу должно быть ваше ожидаемое счастье? А также не замечая всех тех, кто нестандартен и кому бормотание «я спокоен, я удивительно спокоен» и венецианские окна не помогают.
Однако, разумеется, есть те, к которым, на наш взгляд, можно обратиться за пониманием того, что происходит и за некоторыми наметками к курсу «что делать». Здесь часто подходят те, кто писал свои работы лет 30-40 назад, то есть совсем в иное время, когда не отвлекали гламур и котики, но кто уже тогда видел, куда все идет и мыслил глобально, целым, а не частями. Среди них Ролан Барт - французский философ, семиотик и критик, один из ведущих представителей структурализма.
Нас интересует его последняя, изданная у нас, книга, конспекты лекций в «Колледж де Франс» в 1976-1977 годах, объединенные названием «Как жить вместе» с типичным, в духе французских интеллектуалов, подзаголовком: «Романические симуляции некоторых пространств повседневности». (М., 2016) Барт занимался изучением различных сфер культуры как семиотических систем, исследовал проблему отношений языка и власти и многое другое.
От всего этого, от тревоги и неуспокоенности, возникает ностальгия по любым временам, в которых была хоть какая-то определенность, цели, перспективы. Например, нынешняя массовая ностальгия по «девяностым», хотя невозможно понять, как можно по ним ностальгировать. Тут любопытен феномен сжатия гандикапа между нами и пространством ностальгии. Если старшее поколение сегодня ностальгирует по 1960-70-м (гандикап 40-50 лет), то поколение двухтысячедесятых – по девяностым или нулевым (гандикап 20-10 лет). То есть дальше будут ностальгировать по прошлому году, а вечером – по утру.
В связи с этим в интеллектуальном поле множится количество книг, которые пытаются объяснить, «как перестать беспокоиться и начать жить» (кажется, так некогда называлась работа какого-то безумно популярного гуру). От Берна (что-то типа нашего Макаренко, но претенциозней и бесполезней) до «Дианетики» Хаббарда. Все объясняют, сочувствуют, предлагая некий усредненный вариант счастливого покойного и невозможного, особенно у нас, бытия (помните: "Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит"), оставляя за скобками главный вопрос – в чью пользу должно быть ваше ожидаемое счастье? А также не замечая всех тех, кто нестандартен и кому бормотание «я спокоен, я удивительно спокоен» и венецианские окна не помогают.
Однако, разумеется, есть те, к которым, на наш взгляд, можно обратиться за пониманием того, что происходит и за некоторыми наметками к курсу «что делать». Здесь часто подходят те, кто писал свои работы лет 30-40 назад, то есть совсем в иное время, когда не отвлекали гламур и котики, но кто уже тогда видел, куда все идет и мыслил глобально, целым, а не частями. Среди них Ролан Барт - французский философ, семиотик и критик, один из ведущих представителей структурализма.
Нас интересует его последняя, изданная у нас, книга, конспекты лекций в «Колледж де Франс» в 1976-1977 годах, объединенные названием «Как жить вместе» с типичным, в духе французских интеллектуалов, подзаголовком: «Романические симуляции некоторых пространств повседневности». (М., 2016) Барт занимался изучением различных сфер культуры как семиотических систем, исследовал проблему отношений языка и власти и многое другое.
В этих лекциях, напоминающих эдакий интеллектуальный перформанс, Барт касается самых разных сторон жизни, глядя на них с непривычных точек. Так, он подходит к рассмотрению семьи через призму предельных, чрезвычайных ситуаций: с одной стороны, семейства «затворницы из Пуатье», полубезумной героини книги Андре Жида, которую ее родственники много лет держали дома взаперти, а с другой – раннехристианского монашества. Совместный быт людей формируется, с точки зрения Барта, как значимые практики, в ходе которых люди как-то согласовывают друг с другом смысл своих поступков. Они делают это на ощупь, и их исследователь тоже действует ощупью: разбивает материал на произвольные, не зависящие от изначальной концепции «фигуры», озаглавливает их условными греческими названиями и рассматривает их в случайном алфавитном порядке. Поэтому книгу можно читать, как угодно - не только с начала, но с середины или с конца.
В своих лекциях Барт проводит в качестве одной из главных мыслей соображение о том, что если вопрос о бытии в какой-то степени решен, то вопрос о «бытии вместе» только поставлен и ответить на него необходимо, так как речь идёт не о правилах общежития, а об онтологической возможности Единства. Это неудивительно, если помнить, какие интеллектуальные и поколенческие битвы шли во Франции и Европе в целом в 1950–1960-е годы, какие баррикады стояли и как поэтому важно было постараться найти общие точки соприкосновения. Это был ответ, но какой. И кто сам без греха, пусть первый кинет в него камень.
В процессе чтения Барта приходится сильно удивляться, если не поражаться тому факту, что все эти сложнейшие мысли, требующие непрерывного напряжения, серьёзной работы интеллекта, предварительного понимания многих вещей были изложены обычным студентам. Об этом же приходится думать, читая или слушая лекции о Прусте Мамардашвили, прочитанные тоже студентам. При всем желании невозможно представить сегодня аудиторию любого российского (и не только) ВУЗа, добровольно, напряженно и с интересом внимающую этим людям, не погибающую от тоски, зевоты, желания выйти в буфет и поковыряться с телефоне.
Очевидно, сегодня Барт, как Мамардашвили, были бы невозможны или стали бы интеллектуальными анахоретами, занимающимися взаимным опылением, то есть увлеченно общающимися с собой и своим близким кругом. Но для того времени именно эта аудитория для интеллектуала была наиболее желанной и благодарной – ведь лекции Барта (или Мамардашвили) были адресованы тем, кто по каким-то причинам не понимает ключевых вещей и, главное, сознает, что не понимает и страдает от этого непонимания. Как в случае с Бартом – от непонимания, как жить в обществе наравне с другими.
Поэтому Барт ничего не говорит о причинах этого непонимания, для него важно, что не могут понять, не могут жить и все. Поэтому сегодня лекции Барта в обществе, где все хотят казаться счастливчиками, хотя в совокупности столько счастья и на свете то нет, могут быть восприняты лишь как собрание примеров из жизни неудачников. Поэтому, прежде чем начать читать Барта, нужно согласиться с собственным несовершенством.
В заключение, пользуясь случаем, хочется обратить внимание на канал @importantlife, автор которого тоже говорит об искусстве и технологиях жизни. В качестве примера он в течение года ставит опыт над собственной жизнью. Идея эксперимента состоит в том, чтобы 2017 год прожить в реализации по-настоящему важных дел, уделяя им почти все время бодрствования, но при этом находя баланс и гармонию сразу во всем, без предпочтений. Возможно, многим окажется близок этот персональный опыт саморазвития и овладения полезными навыками.
В своих лекциях Барт проводит в качестве одной из главных мыслей соображение о том, что если вопрос о бытии в какой-то степени решен, то вопрос о «бытии вместе» только поставлен и ответить на него необходимо, так как речь идёт не о правилах общежития, а об онтологической возможности Единства. Это неудивительно, если помнить, какие интеллектуальные и поколенческие битвы шли во Франции и Европе в целом в 1950–1960-е годы, какие баррикады стояли и как поэтому важно было постараться найти общие точки соприкосновения. Это был ответ, но какой. И кто сам без греха, пусть первый кинет в него камень.
В процессе чтения Барта приходится сильно удивляться, если не поражаться тому факту, что все эти сложнейшие мысли, требующие непрерывного напряжения, серьёзной работы интеллекта, предварительного понимания многих вещей были изложены обычным студентам. Об этом же приходится думать, читая или слушая лекции о Прусте Мамардашвили, прочитанные тоже студентам. При всем желании невозможно представить сегодня аудиторию любого российского (и не только) ВУЗа, добровольно, напряженно и с интересом внимающую этим людям, не погибающую от тоски, зевоты, желания выйти в буфет и поковыряться с телефоне.
Очевидно, сегодня Барт, как Мамардашвили, были бы невозможны или стали бы интеллектуальными анахоретами, занимающимися взаимным опылением, то есть увлеченно общающимися с собой и своим близким кругом. Но для того времени именно эта аудитория для интеллектуала была наиболее желанной и благодарной – ведь лекции Барта (или Мамардашвили) были адресованы тем, кто по каким-то причинам не понимает ключевых вещей и, главное, сознает, что не понимает и страдает от этого непонимания. Как в случае с Бартом – от непонимания, как жить в обществе наравне с другими.
Поэтому Барт ничего не говорит о причинах этого непонимания, для него важно, что не могут понять, не могут жить и все. Поэтому сегодня лекции Барта в обществе, где все хотят казаться счастливчиками, хотя в совокупности столько счастья и на свете то нет, могут быть восприняты лишь как собрание примеров из жизни неудачников. Поэтому, прежде чем начать читать Барта, нужно согласиться с собственным несовершенством.
В заключение, пользуясь случаем, хочется обратить внимание на канал @importantlife, автор которого тоже говорит об искусстве и технологиях жизни. В качестве примера он в течение года ставит опыт над собственной жизнью. Идея эксперимента состоит в том, чтобы 2017 год прожить в реализации по-настоящему важных дел, уделяя им почти все время бодрствования, но при этом находя баланс и гармонию сразу во всем, без предпочтений. Возможно, многим окажется близок этот персональный опыт саморазвития и овладения полезными навыками.