У меня всю жизнь был очень сильный контроль речи. До такой степени, что я сама себе казалась сестрой Эллочки-людоедки, у которой словарный запас тридцать слов. Я установила себе такой фильтр, что, когда нужно было что-либо сказать, через него уже почти ничего не проходило.

Когда я пришла в философскую практику, я называла это общими словами - «психологическая проблема». Со временем нашла более точное название - «контроль речи». А затем я начала замечать, как он работает: я так сильно хочу произвести впечатление, что автоматически начинаю контролировать каждое слово и вместо речи выдаю скудное мычание.

При этом во время работы я могла говорить свободно и красноречиво. Постепенно я поняла: когда увлечена диалогом, мне есть что сказать и слова находятся. Но как только начинаю думать о том, как меня оценят, контроль возвращается. Моё внимание переключается с того, что мы обсуждаем, на то, как я выгляжу в глазах собеседника.

Когда я стала меньше заботиться о том, произвожу ли впечатление, речь начала восстанавливаться. Контроль появлялся всё реже, но всё же не исчез окончательно.

Наблюдая дальше, я обнаружила, что теперь он возникает в разговоре с человеком, которого я считаю уязвимым, неспособным на равный диалог по моей версии.

За общим названием «психологическая проблема» постепенно стали различимы конкретные ситуации, мои ожидания от себя и представления о собеседнике. Я могла проследить, когда речь свободна, а когда начинаю её сдерживать. В одном случае я была увлечена предметом разговора, в другом занята впечатлением о себе. Теперь обнаружилось ещё одно условие: моя оценка способности другого участвовать в диалоге.

Пишу об этом, потому что знаю, что среди моих подписчиков есть люди, которые так же сильно контролируют речь. Из-за этого бывает трудно донести свою мысль, отстоять позицию, договориться с собеседником, что мешает общению и влияет на многие аспекты жизни.

Если узнаёте себя и самостоятельно разобраться не получается, приходите ко мне на консультацию. Исследуем ваш случай: в каких ситуациях появляется контроль, какие требования вы предъявляете к своей речи и что мешает вам говорить свободно. Пишите @Victoria_Dvoryanin

Прочла очередную книгу «Падение» Альбер Камю. Помощь другим у главного героя прекрасно сочетается с любовью к себе. Он действительно помогает, но положение благодетеля даёт ему особенно приятное ощущение: он сильный, щедрый, способный защитить, а другой нуждается в нём.

В такой связи роли заранее распределены. Он даёт, другой получает. Он проявляет великодушие, другой благодарит. Кламансу удобно это неравенство: можно сближаться с человеком, сохраняя положение над ним. Поэтому недостаточно сказать, что его доброта была притворством. Удовольствие от помощи было настоящим, вопрос в том, что именно приносило ему это удовольствие.

Ему нравится находиться наверху, видеть остальных сверху. Так же устроено его представление о своей нравственности: защищая слабых и обвиняемых, он чувствует себя человеком, которого самого как будто не за что судить. Он участвует в чужих бедах, оставаясь в привилегированном положении.

Рассуждая о дружбе и любви, Кламанс замечает, что мёртвых любить удобнее, чем живых. Живой человек может потребовать времени, не согласиться, оказаться неблагодарным, захотеть помощи тогда, когда тебе неудобно. Он способен нарушить твоё приятное представление о том, какой ты друг.

Умершему можно хранить верность, скорбеть о нём, вспоминать свою любовь и самому определять форму и меру этой преданности. Она больше не проходит проверку его реальными потребностями. Чувство сохраняется, а необходимость считаться с чужой волей исчезает.

Забота о другом может быть устроена так, что главная ценность в ней - собственное великодушие. Тогда человек готов многое дать, но сохраняет за собой право решать, что именно нужно другому и когда. Чужая нужда ему понятна; чужая самостоятельность уже мешает.

Мы все мыслим внутри определённой парадигмы. У разных людей она может сильно различаться, но каждый принимает свою за саму реальность. Эта рамка определяет, что кажется нам нормальным, что вызывает возмущение и что требует объяснения.

Например, смерть молодого человека вызывает вопрос: «Почему так рано?» Смерть пожилого чаще встречают словами: «Он прожил долгую жизнь». Обе смерти могут быть тяжёлой утратой, но ранняя требует особого объяснения. В нашем представлении жизнь имеет порядок: детство, взросление, зрелость, старость и только затем смерть.

Поэтому в вопросе «Почему он умер так рано?» может звучать не только желание узнать причину смерти, но и недоумение: почему нарушилась последовательность, которую мы считаем правильной? Медицинское объяснение отвечает на первый вопрос, но оставляет второй открытым. Мы поняли, от чего человек умер, и всё же говорим: «Так не должно было быть».

Мы можем прекрасно знать, что смерть наступает в любом возрасте, и всё же считать, что жизнь должна завершаться в старости. Здесь речь о том, какой ход жизни мы признаём полноценным. Ранняя смерть воспринимается как отнятое будущее: человек мог ещё любить, действовать, создавать, но этих возможностей лишился.

Можно исходить из другого представления: человеческая жизнь изначально конечна, а её продолжительность неизвестна. Тогда внимание обращается к самой прожитой жизни, к тому, что в ней состоялось и какую ценность имело, даже если она была короткой.

Эти взгляды могут сосуществовать, но каждый выделяет своё: один - несостоявшееся будущее, другой - состоявшуюся жизнь. От этого зависит, о чём мы думаем, что замечаем и какие слова находим для произошедшего.

Парадигма действует ещё до того, как мы начинаем рассуждать: она определяет сам вопрос. Поэтому рассмотреть её - значит понять, из каких представлений рождается наш взгляд и что остаётся за его пределами.

Пока собственная рамка кажется нам самой реальностью, другой взгляд выглядит непониманием очевидного. Замечая её, мы получаем возможность увидеть то, чего прежде не учитывали, и пересмотреть своё отношение к событию. Факт остаётся тем же, но смысл, который мы в нём видим, уже не кажется единственно возможным.

Приглашаю одного человека на учебную философскую консультацию. Будем исследовать, из какой парадигмы вы смотрите на мир: какие исходные убеждения определяют ваши оценки, ожидания и решения.

Консультация бесплатная. От вас потребуется скачать приложение Zoom и выделить 40 минут.

Если хотите участвовать, напишите мне в личные сообщения @https://t.me/Victoria_Dvoryanin

Друзья,спасибо , желающих уже больше чем один )
Спасибо, что откликнулись, в ближайшее время я обязательно повторю, так как у меня начался активный учебный процесс🤗

У некоторых людей мышление выстроено так, что их речь постоянно звучит как уклонение. Даже когда они говорят правду, остаётся ощущение, будто за словами спрятано что-то ещё.
Такой способ говорить может иметь разные основания. Одного человека приучили скрывать несогласие, другой усвоил культурную норму косвенного общения, третий привык управлять впечатлением. Внешне их речь может быть похожа, хотя отношения с правдой у них разные.
Проблема возникает, когда уклонение перестаёт быть способом говорить в определённых обстоятельствах и становится единственным способом мыслить. Тогда человек уже не выбирает, что скрыть и что сказать открыто. Он уже там, он привык формулировать любую мысль так, чтобы часть её оставалась недоступной для обсуждения, часто и для самого себя.
Собственная мысль и версия, которую он предъявляет другому постепенно перестают различаться. Человек уже для себя объясняет поступки так, как объяснял бы их тому, перед кем нужно оправдаться. Обстоятельства, которые позволяют сохранить нужное представление о себе, становятся главным содержанием объяснения. Собственные желания, решения и противоречия остаются непрояснёнными.
Так человек привыкает обходиться с собой,как и с другими: что-то недоговаривать, что-то смягчать, чему-то подбирать удобное объяснение. Например, «я боюсь, что мне откажут» превращается в «я слишком уважаю себя, чтобы кого-то просить». А «мне трудно признать свою ошибку» — в «я не собираюсь оправдываться перед людьми, которые ничего не понимают».
Постепенно человек сам начинает верить этим объяснениям. Свой страх он понимает как самоуважение, а нежелание признавать ошибку,как принципиальность. Теперь ему кажется, что он вполне ясно понимает себя. Оснований исследовать собственное поведение становится меньше: у него уже есть объяснение, которое его устраивает.
Поэтому за уклончивой речью часто не стоит ясная мысль, которую человек намеренно скрывает. Сам способ думать уже устроен так, чтобы до этой ясности не доходить. Человек всё время объясняет себя, но в этих объяснениях становится всё меньше того, что позволило бы ему себя понять.

Очень рекомендую посмотреть этот выпуск, выписала несколько идей,которые были озвучены в дискуссии.

Мы живём в мире, который уже истолкован нами.
Мы воспринимаем происходящее через свои представления о том, что важно, правильно, желательно или опасно. Эти представления определяют, что мы замечаем, какое значение придаём событиям и как на них реагируем. Поэтому понять собственную реакцию, значит разобраться и в том, как мы понимаем происходящее.
Человек часто принимает свою интерпретацию за факт.
Он не замечает, как от наблюдения переходит к предположению, а затем начинает переживать это предположение как установленную реальность. Работа с мышлением предполагает проверку: на чём основан вывод и какие ещё объяснения возможны?

Умение мыслить требует практики.
Знать определения, цитировать философов и владеть информацией ещё недостаточно. Нужно учиться строить аргументы, замечать противоречия, проверять основания и пересматривать собственную позицию.

Образование может приучать к воспроизведению готовых ответов.
Участники критикуют обучение, в котором запоминание и классификация вытесняют самостоятельное рассуждение. Философское образование они ценят за необходимость понимать разные позиции, сопоставлять их и обосновывать своё суждение.

Информированность может создавать иллюзию понимания.
Человек усваивает множество объяснений из книг и социальных сетей, но не проверяет их достоверность. На вопрос «Почему ты так думаешь?» он отвечает ссылкой на авторитет. Мышление затрудняет уверенность, что ответ уже известен.

Наши способы восприятия формируются культурой.
Язык, воспитание и социальная среда дают человеку привычные категории, оценки и способы реагирования. Поэтому даже то, что кажется собственным непосредственным взглядом, может воспроизводить усвоенную программу.

Автоматизм бывает и эмоциональным, и рациональным.
Повторяющиеся обиды, страхи и вспышки раздражения могут выглядеть как спонтанность. Но и последовательное, внешне логичное поведение может быть механическим. Автоматизмы помогают жить, однако становятся ограничением, когда человек применяет привычную реакцию к новой ситуации.

Философская практика предлагает человеку позицию исследователя.
Его проблема становится предметом совместного исследования: что произошло, что он об этом утверждает, как пришёл к выводу, где возникает противоречие. В разговоре этому соответствует метафора «спортзала»: человек упражняется в мышлении.

Точные вопросы помогают вернуть самостоятельное мышление.
Участники подчёркивают необходимость простых вопросов и медленного продвижения. «Почему?» направляет к причине, «зачем?» — к цели, «как?» — к способу. Вопрос должен ставить посильную задачу, чтобы человек мог рассуждать сам.

Логического понимания может быть недостаточно для изменения реакции.
В разговоре возникает возражение: человек способен понимать необоснованность страха и всё равно бояться. Отсюда появляется другая линия исследования, что именно он считает недопустимым и почему сама возможность этого события получает такую власть над его жизнью.

Человеку нужны осмысленные жизненные основания.
Один из участников связывает современные трудности с утратой религиозных и философских опор. Здесь философия понимается как работа со смыслами, ценностями и приоритетами: чем человек руководствуется, как понимает свою жизнь и на что опирается при столкновении с трудностями.

Приглашаю 2-3 человек на учебную философскую консультацию. Будем исследовать ваши представления о том, что вам важно, что для вас правильно, а что опасно, какие исходные убеждения определяют ваши оценки, ожидания и решения.

Консультация бесплатная. От вас потребуется скачать приложение Zoom и выделить 40 минут.

Если хотите участвовать, напишите мне в личные сообщения @Victoria_Dvoryanin

Посмотрите, что я заказала)) жду с нетерпением)

Посетила спектакль Константина Богомолова «Космический ветер, или Мраморная девочка». Никогда прежде не писала о спектаклях, но попробую описать то, что увидела.
Первые два акта я была в восторге - от спектакля, от режиссёра, от публики, которая напряжённо смотрела и слушала. Спектакль изобиловал смыслами: стоило что-то упустить, и восстановить нить становилось сложно. Мне нравилось само это требование внимания, которому зрители охотно следовали, такое увидишь нечасто. В зале явно собрались поклонники Богомолова, готовые к этой интеллектуальной работе.
На мой взгляд, классическая постановка знакомого произведения обычно требует меньше усилий: ты примерно знаешь сюжет, основные идеи и то, к чему всё придёт. Здесь же каждую секунду приходилось самостоятельно находить смысл в том, что ты видишь и слышишь, связывать отдельные сцены и реплики в общую картину. Эта картина складывалась по ходу спектакля, и её всё время приходилось пересматривать.
Для меня центральной стала мысль о том, что мы живём в интерпретациях. Что бы ни происходило, смысл события зависит от того, какой фокус мы выбираем, что считаем главным, а что оставляем за пределами внимания. Даже убийство дочери может предстать личной драмой или героическим поступком во имя мира. Событие остаётся тем же, но, включённое в разные истории, получает противоположные значения.
И от этого становится немного жутко. От того, насколько убедительно можно оправдать любой поступок меняя фокус. Ведь мы и делаем это каждый день: переписываем собственные слова и поступки так, чтобы оставаться хорошими в своих глазах. Совершая зло, подаём его под видом добродетели. Выдвигаем на первый план благие намерения, а причинённый другому вред отодвигаем на второй. И постепенно собственное объяснение становится для нас убедительнее того, что мы сделали.
Но вернусь к тому, почему я говорю о восторге именно от первых двух актов. Спектакль длился почти четыре часа, и к третьему акту я уже не выдерживала напряжения. Он остался для меня смазанным: я смотрела и слушала, но перестала понимать происходящее и связывать его в общую картину. Мой мозг просто отказался дальше работать.
Это меня слегка расстроило. Я считаю себя тренированным человеком, способным какое то время выдерживать интеллектуальную нагрузку, но здесь дошла до своего предела. И я была такой не единственной. Осталось ощущение, что режиссёр переоценил выносливость своего зрителя. То самое напряжение, которое вначале увлекало меня, к концу мешало воспринимать спектакль: он по-прежнему требовал осмысления, а сил на это уже не оставалось.
Поймала себя на мысли, что всё как в жизни: сначала мы влюбляемся в человека за какое-то качество и за то чувство, которое оно нам даёт. А потом, насытившись этим чувством, начинаем раздражаться на то самое качество, которое нас привлекло. Человек всё тот же, но нам уже слишком много того, за что мы его полюбили))

Друзья, приглашаю на учебную философскую консультацию одного человека, сегодня !!!!
Будем исследовать ваше мышление

Консультация бесплатная. От вас потребуется скачать приложение Zoom и выделить 40 минут.

Если хотите участвовать, напишите мне в личные сообщения @Victoria_Dvoryanin

Сегодня после воркшопа, на котором мы очень внимательно разбирали ответы клиента, я подумала, что сократический диалог чем-то напоминает шахматную игру.

Каждый ответ меняет ситуацию. Чтобы задать следующий вопрос, нужно понять, что произошло в предыдущем ходе: что человек утверждает, на что опирается, как связывает одно с другим и какие следствия из этого возникают.

При этом мы исследуем и содержание ответа, и сам способ рассуждения. Какую когнитивную операцию человек выполняет? Замечает ли он сам, что делает?

Например, человек несколько раз уходит от прямого ответа, смягчает свои утверждения, меняет предмет разговора. Возможно, это позволяет ему сохранять свою правду, избегая её рассмотрения. Такой способ отвечать может оставаться для него невидимым. Тогда я обращаю на него внимание, и мы вместе исследуем, как это работает.

Как и в шахматах, консультант продумывает возможные продолжения: что хочет выяснить вопросом, о чём сможет спросить дальше. При этом каждый ответ требует внимания: в рассуждении может обнаружиться то, чего консультант не ожидал. Тогда следующий вопрос рождается уже из этого наблюдения.

В этом есть интеллектуальное напряжение: вопрос может обнаружить противоречие, поколебать привычное убеждение, потребовать пересмотра оснований. Со стороны такой разговор иногда напоминает словесную дуэль.

Но здесь проходит граница шахматной аналогии. В шахматах каждый стремится переиграть соперника. В сократическом диалоге мы - партнёры по исследованию.

Еще мне нравится и другая аналогия - танец. В нём есть направление, ритм, инициатива, но каждое движение требует чувствовать движение партнёра.

Если хотите со мной потанцевать, приглашаю завтра, в понедельник, или послезавтра, во вторник, на философскую консультацию. Будем исследовать ваше мышление.

Специальная подготовка не требуется, только желание помыслить. Консультация бесплатная, длительность - 40 минут. Пишите @Victoria_Dvoryanin

Сейчас я много консультирую и особенно ясно вижу одну общую проблему: человек часто не замечает собственного участия в том, что делает его жизнь тяжёлой.

Он может подробно описать обстоятельства, перечислить препятствия и объяснить каждый свой поступок. При этом собственный способ оценивать происходящее остаётся вне рассмотрения. Человек уверен, что обстоятельства диктуют ему, как поступить.

Например, он говорит, что у него нет возможностей изменить положение. При обсуждении выясняется, что варианты есть, но каждый связан с неопределённостью: можно потерять доход, не получить ожидаемого результата, потратить время впустую. Поэтому все варианты он отвергает.

Свой отказ человек объясняет риском неудачи. Риск действительно существует. Но требование браться только за то, в чём успех обеспечен, это уже его собственное условие. Именно при таком условии ни один из доступных вариантов не подходит.

Тогда точнее сказать: «Я не готов действовать без гарантии результата». Но человек описывает ситуацию иначе: «У меня нет выбора». Разница существенная. В первом случае он видит собственное требование и может его рассмотреть. Во втором считает, что действовать ему не позволяют обстоятельства.

Требование определённости может иметь разумные основания. Однако у него есть последствия: чем меньше неопределённости человек готов допустить, тем меньше решений остаётся в его распоряжении. Он может подробно разбирать недостатки каждого варианта, не замечая, как сам устанавливает условия, которым ни один вариант не соответствует.

Так можно годами исследовать обстоятельства своей жизни, оставляя без проверки критерии, по которым судишь о них. Объяснять невозможность перемен устройством мира, не замечая требований, которым этот мир должен соответствовать, чтобы ты согласился действовать.

Поэтому можно подробно понимать, что тебя тяготит, и не понимать, как ты сам поддерживаешь такое положение.

Человек может хотеть перемен и последовательно принимать решения, которые их исключают. Его желания меняются, а способ оценивать происходящее остаётся прежним.

Представьте человека, который встречает непривычное с отторжением: шляпу на прохожем, чужое рассуждение, иной образ жизни. Непонятное сразу получает отрицательную оценку. «Я не вижу в этом смысла» превращается в «В этом нет смысла». Граница собственного понимания становится мерой разумности происходящего.

Знакомое представление о жизни используется как критерий, который сам проверке не подлежит. Всё остальное должно доказать своё право на существование.

Представим руководителя, который хочет самостоятельных сотрудников. Когда сотрудник предлагает иной подход, руководитель проверяет его прежде всего на соответствие собственному представлению о правильном решении. Ценность предложения может остаться незамеченной: внимание сразу направляется на отклонения от привычного порядка.

«Я бы сделал иначе» превращается в «Он не понимает задачи». Между этими суждениями пропущена проверка: почему собственный подход принят за единственно разумный? Способен ли другой способ дать нужный результат? Руководитель может подробно разбирать предложение, но весь разбор уже будет организован вокруг поиска его несостоятельности.

В итоге преимущество получают те, кто следует указаниям. Позже руководитель снова жалуется на отсутствие инициативы.

Тот же способ мышления может проявляться в семье. Человек хочет самостоятельного ребёнка. Допустим, подросток собирается с друзьями на день в соседний город: выяснил расписание, рассчитал расходы, предложил время возвращения. Родитель отвечает: «А если пропустите последнюю электричку? Телефон разрядится? Деньги украдут? Где тебя потом искать?»

Сами вопросы уместны. Но в нашем примере ответы на них ничего не меняют: за каждой предусмотренной трудностью возникает следующая. Проверка плана превращается в поиск основания для отказа. Вероятность неблагоприятного исхода и возможность справиться с ним не рассматриваются - достаточно того, что неприятность вообще может произойти.

Такое рассуждение позволяет отклонить практически любую инициативу: гарантировать отсутствие неприятностей невозможно. Родитель считает, что учит ребёнка думать наперёд. Однако в предложенной им логике думать наперёд означает прежде всего находить причины не действовать.

Ребёнок усваивает этот критерий. Прежде чем решать - спросить. Если полной уверенности нет - отказаться. Тогда родитель будет требовать самостоятельности от человека, которого сам последовательно учил от неё воздерживаться.

В обоих примерах самостоятельность одобряется как общая идея, но конкретное самостоятельное действие оценивается прежде всего как отклонение, которое нужно исправить. Человек замечает возможные ошибки чужого решения, а последствия собственного контроля - зависимость сотрудников, нерешительность ребёнка не подвергает столь же тщательному разбору.

Совет «дай больше самостоятельности» не затрагивает сам способ оценки. Человек хочет, чтобы другие решали сами, но, сталкиваясь с их решениями, привычно видит ошибки, которые нужно исправить, и опасности, которые нужно предотвратить. Поэтому каждое вмешательство кажется ему обоснованным, а собственное участие в подавлении самостоятельности остаётся незаметным.

Автоматизм здесь в самом порядке рассуждения: привычное принимается за разумное без проверки, а непривычное исследуется преимущественно ради опровержения. При таком порядке мышление способно находить всё новые доводы в пользу прежних решений, даже когда человек искренне хочет другого результата.

Мы привыкли оценивать людей с помощью морали: этот добрый, тот эгоистичный, этот скромный, тот высокомерный. Кажется, что значение этих слов понятно и остаётся лишь определить, кто им соответствует.

Фридрих Ницше предлагает сначала разобраться с самой мерой: почему мы считаем определённое качество достоинством? Кто установил эту оценку? Какого человека она поощряет и какого осуждает?

Возьмём послушание. Представим семью, в которой хорошим ребёнком называют того, кто не спорит, выполняет указания и не доставляет хлопот. Ребёнок возражает - его называют трудным. Соглашается - хвалят.

Но что именно здесь оценивается? Способность ребёнка понимать происходящее, рассуждать, отвечать за свои действия? Или его готовность подчиняться взрослым?

Родителям действительно проще с послушным ребёнком. Однако между «с ним удобно» и «он хороший» есть переход, который обычно остаётся незамеченным. Удобное для родителей поведение получает статус нравственного достоинства. А несогласие, даже обоснованное, начинает восприниматься как недостаток характера.

Этот пример показывает, как работает вопрос Ницше: чьи требования мы выражаем, когда называем человека хорошим? Какие отношения поддерживаем такой оценкой?

Причём одно и то же качество может иметь разное происхождение.

Представим двух людей, которые уступают в споре. Один разобрался в доводах собеседника и признал их убедительными. Другой по-прежнему считает себя правым, но боится открытого несогласия. Внешне оба уступили. Но в одном случае человек способен пересмотреть своё мнение, в другом - не решается его высказать.

Если второго постоянно хвалят за уступчивость, он может начать считать сам отказ от возражения добродетелью. Тогда человек, способный открыто спорить, будет казаться ему невоспитанным или высокомерным. Его собственное затруднение постепенно превращается в требование ко всем: порядочные люди не должны конфликтовать.

Ницше предлагает исследовать именно такие превращения. Как страх получает название благоразумия? Как неспособность добиваться своего становится осуждением честолюбия? Как привычка подчиняться превращается в требование скромности?

Из этого ещё не следует, что скромность, доброта или уступчивость плохи. Но название добродетели само по себе ничего не объясняет. Нужно увидеть, что человек благодаря ей способен делать, от чего отказывается и какого поведения требует от окружающих.

Для Ницше мораль заслуживает исследования ещё и потому, что она формирует людей. Если выше всего ценится послушание, самостоятельность оказывается под подозрением. Если хорошим считается тот, кто всегда уступает, способность отстаивать своё решение легко принять за эгоизм.

Когда мы называем качество добродетелью, мы одновременно поддерживаем определённый способ жить и строить отношения.

Работу над собой мы часто представляем как избавление от того, что мешает: раздражительности, ревности, честолюбия, слишком сильной привязанности. Хочется стать спокойнее, меньше зависеть от происходящего, перестать так остро реагировать.

Это понятное желание,страсти действительно могут осложнять жизнь: под их влиянием мы говорим лишнее, принимаем поспешные решения, требуем от других невозможного. Но постепенно недостатком начинает казаться сама способность чего-то сильно хотеть. Чем меньше человек увлечён, задет, взволнован, тем более зрелым он выглядит.

Ницше ставит под вопрос такое представление о зрелости. Он предлагает различать уничтожение страсти и её развитие. Из того, что желание пока приносит разрушительные последствия, ещё не следует, что единственный выход это избавиться от него.

Вначале страсть может быть грубой. Человек чего-то хочет и требует немедленного удовлетворения. Влюблённый стремится полностью завладеть другим. Раздражённый хочет унизить противника. Честолюбивый не выносит чужого превосходства. Желание подчиняет себе человека и определяет его поступки.

Однако страсть может приобрести более сложную форму. Именно это Ницше называет её одухотворением.

Например, чувственное влечение может развиться в любовь, в которой появляется интерес к другому человеку, внимание к его особенностям, способность учитывать его желания. Влечение сохраняется, но человек уже способен на большее, чем требовать удовлетворения собственного желания.

Так же Ницше рассматривает вражду. Противник может иметь ценность: он сопротивляется нам, обнаруживает наши слабые места, заставляет искать то, чего мы ещё не умеем.

Представим спор. Собеседник возражает, и хочется немедленно его опровергнуть, высмеять или заставить замолчать. Самый быстрый способ прекратить неприятное переживание это оборвать разговор, обесценить человека, больше с ним не общаться.

Но можно продолжить спор и разобраться, на чём держится возражение. Желание победить тогда потребует работы: уточнить своё утверждение, найти основания, признать ошибку, если она обнаружится. Соперничество получит форму интеллектуального усилия. Сильный противник станет нужен именно потому, что с ним труднее.

Этот пример помогает понять различие, которое проводит Ницше. Развить страсть - значит приобрести способности, позволяющие обращаться с её силой. Простого запрета здесь недостаточно: человек может сдерживать себя, продолжая целиком зависеть от желания, которому запрещает проявляться.

Поэтому спокойствие само по себе ещё мало говорит о человеке. Один способен испытывать сильное желание и выдерживать его, не подчиняя ему каждый поступок. Другой сохраняет спокойствие, только пока ничего особенно не хочет и не встречает сопротивления.

Внешне оба сдержанны. Но за сдержанностью одного стоит способность участвовать в сложной жизни, а за сдержанностью другого - необходимость постоянно избегать того, с чем он пока не умеет обходиться.

Мы привыкли проверять свои недостатки. А в качествах, которыми гордимся, нам труднее заметить проблему. Мы знаем, чем нам мешает раздражительность или нерешительность. Но гораздо реже спрашиваем, в чём нас ограничивает собственная принципиальность, честность или настойчивость.

У Ницше есть мысль: даже добродетель может стать нашей границей. Качество, которое помогает нам жить, способно постепенно подчинить себе наши решения.

Возьмём настойчивость. Представим человека, который умеет доводить начатое до конца. Когда возникают трудности, он продолжает работать, ищет другие способы, приобретает недостающие знания. Благодаря этому он делает то, что другой бросил бы после первой неудачи. У него есть основания ценить свою настойчивость.

Но обстоятельства могут измениться. Цель, ради которой он начал дело, потеряла значение. Появились сведения, которых раньше не было. Продолжение требует всё больше сил, а результат уже не отвечает тому, ради чего человек был готов трудиться.

Теперь перед ним другая задача: разобраться, стоит ли продолжать. Однако он отвечает себе: «Я не из тех, кто бросает начатое».

Что произошло? Прежде настойчивость помогала ему достигать того, что он считал ценным. Теперь необходимость оставаться настойчивым сама определяет, что он будет делать. Вопрос о ценности дела заменился вопросом о том, каким человеком он окажется, если от него откажется.

При этом каждый новый шаг может требовать настоящего усилия. Человек действительно преодолевает трудности, проявляет выдержку, отказывает себе в отдыхе. Поэтому ему ещё сложнее усомниться в происходящем: он видит в своих действиях всё то, за что привык себя уважать.

Этот пример позволяет понять, почему достоинства тоже нуждаются в исследовании. Одно и то же качество может расширять наши возможности и сужать их. Настойчивость позволяет выдержать неудачу, но способна удерживать человека в деле, смысл которого он уже не готов проверять.

Сказать ему «тебе нужно быть гибче» недостаточно. Пока отказ от цели означает для него слабость, он будет воспринимать пересмотр решения как недостаток характера. Чтобы изменить действие, придётся исследовать саму оценку: почему продолжение заслуживает уважения независимо от того, что именно он продолжает?

Трудность возникает там, где человек придаёт одному достоинству безусловную ценность. Тогда оно начинает заранее определять ответы. Он ещё не разобрался в обстоятельствах, но уже знает, как обязан поступить, чтобы сохранить уважение к себе.

Несколько событий этой недели навели меня на мысль, что в моей картине мира психологическая свобода важнее ума.

Вокруг меня много умных, образованных людей, они тонко рассуждают, быстро замечают чужие ошибки и при этом недовольны собственными достижениями. А люди, которых они считают выскочками, в том же деле успели сделать куда больше.

Мне кажется, дело в том, как мало они себе позволяют. В разговоре такой человек может долго и толково объяснять, где другие ошиблись. Когда речь заходит о нём самом, выясняется, что он уже несколько лет собирается сделать что-то важное для себя и каждый раз находит вескую причину ещё немного подождать.

Допустим, человек хочет запустить свой проект. Он отлично видит слабые места в чужих проектах и может годами доводить до ума собственный замысел. Каждая отдельная поправка имеет смысл. Но если посмотреть на то, что он сделал за год, окажется, что он улучшил множество деталей и ни разу не показал свою работу людям. Пока проект остаётся в черновиках, он может быть уверен, что сделает лучше других. А если покажет его, может выясниться, что его работа вполне заурядна.

Чужой успех в такой ситуации может злить. «Почему у этих выскочек получилось? Я же разбираюсь в этом лучше» и вероятно, он действительно разбирается лучше и вполне точно видит, где они ошиблись. Только люди, которых он считает бездарями, рискнули взяться за дело, приняли решения, за которые теперь отвечают, и узнали о своей работе то, что можно узнать лишь на практике.

В этом смысле психологическая свобода кажется мне важнее ума. Можно многое понимать и годами оставаться на месте, если тебе слишком важно выглядеть человеком, который всё понимает. А чтобы взяться за дело, которое тебе действительно интересно, иногда нужно позволить себе какое-то время выглядеть человеком, который пока толком не знает, что делает.