Отели Oetker Collection всегда были синонимом предсказуемого совершенства. Не то чтобы там не было дизайна - он был, но всегда оставался в рамках комфортной классики. Продуманно, добротно, без попытки удивить.
Тем интереснее то, что случилось в Куршевеле.
L’Apogée Courchevel после реновации выглядит не как альпийский отель, а как самостоятельный арт-проект. Здесь нет ни одного клише горного шале. Вместо этого феноменальная работа с текстурами дерева, сложные ткани, искусство на стенах, которое банальным не назовёшь.
Сейчас открывается бесконечное количество отелей с усреднёнными, «неброскими» интерьерами. Они все похожи друг на друга: та же палитра, те же фактуры, тот же «спокойный роскошный минимализм». L’Apogée Courchevel на их фоне - моментальная икона. Его невозможно перепутать ни с каким другим объектом.
Автор реновации Келли Уэрстлер, которая, кажется, решила напомнить, что дизайн отеля может быть не просто фоном для гостя, а самостоятельным высказыванием.
В портфеле Oetker Collection это, пожалуй, самый смелый жест. И, возможно, самый важный - как сигнал, что даже в сегменте ультра-люкс можно (и нужно) отказываться от шаблонов.
Тем интереснее то, что случилось в Куршевеле.
L’Apogée Courchevel после реновации выглядит не как альпийский отель, а как самостоятельный арт-проект. Здесь нет ни одного клише горного шале. Вместо этого феноменальная работа с текстурами дерева, сложные ткани, искусство на стенах, которое банальным не назовёшь.
Сейчас открывается бесконечное количество отелей с усреднёнными, «неброскими» интерьерами. Они все похожи друг на друга: та же палитра, те же фактуры, тот же «спокойный роскошный минимализм». L’Apogée Courchevel на их фоне - моментальная икона. Его невозможно перепутать ни с каким другим объектом.
Автор реновации Келли Уэрстлер, которая, кажется, решила напомнить, что дизайн отеля может быть не просто фоном для гостя, а самостоятельным высказыванием.
В портфеле Oetker Collection это, пожалуй, самый смелый жест. И, возможно, самый важный - как сигнал, что даже в сегменте ультра-люкс можно (и нужно) отказываться от шаблонов.
👏6🎉3🍓3❤🔥1
1 марта в ходе американо-израильских ударов по Тегерану пострадал дворец Голестан - единственный объект ЮНЕСКО в иранской столице и один из красивейших дворцовых комплексов мира.
Его история насчитывает около 400 лет, но нынешний облик сложился в XIX веке при династии Каджаров. И именно каджарские интерьеры делают Голестан уникальным явлением в мировой архитектуре.
Каджарский стиль - это россыпи зеркал буквально везде: на стенах, потолках, колоннах. Мелкие осколки складывались в сложнейшие геометрические узоры, создавая эффект бесконечного мерцания. Это не просто декор. Это сложнейшая архитектурная техника, где свет, отражение и пространство становятся единым целым. Такой подход к зеркальному убранству - один из самых узнаваемых в персидской архитектуре.
При взрыве всё это, разумеется, рассыпалось.
Ракета ударила в площадь Арг рядом с дворцом - формально в буферную зону объекта ЮНЕСКО. Взрывная волна оказалась достаточно мощной, чтобы выбить окна, сорвать исторические двери и, по словам местных чиновников, поднять куски асфальта на территории комплекса. Досталось и соседям - Большому базару и мечети Арг.
Часть потерь удалось предотвратить: ещё в январе, когда угроза ударов стала реальной, артефакты вывезли в хранилища, а хрустальные люстры обмотали защитным материалом. Но стены и потолки, конечно, никуда не вывезти.
Голестан не первый и, к сожалению, не последний объект культурного наследия, оказывающийся на линии огня. Но каждый раз, когда это происходит, встаёт один и тот же вопрос: как защитить то, что нельзя переместить?
Зеркальные залы Голестана создавались как символ величия, как пространство бесконечного отражения. Ирония судьбы в том, что сегодня они отражают хрупкость самого существования архитектурного наследия в зонах конфликтов.
Реставрация, если она вообще возможна, займёт годы. Но даже самая бережная реставрация не вернёт оригинальные поверхности XIX века. И это, пожалуй, самое болезненное.
Его история насчитывает около 400 лет, но нынешний облик сложился в XIX веке при династии Каджаров. И именно каджарские интерьеры делают Голестан уникальным явлением в мировой архитектуре.
Каджарский стиль - это россыпи зеркал буквально везде: на стенах, потолках, колоннах. Мелкие осколки складывались в сложнейшие геометрические узоры, создавая эффект бесконечного мерцания. Это не просто декор. Это сложнейшая архитектурная техника, где свет, отражение и пространство становятся единым целым. Такой подход к зеркальному убранству - один из самых узнаваемых в персидской архитектуре.
При взрыве всё это, разумеется, рассыпалось.
Ракета ударила в площадь Арг рядом с дворцом - формально в буферную зону объекта ЮНЕСКО. Взрывная волна оказалась достаточно мощной, чтобы выбить окна, сорвать исторические двери и, по словам местных чиновников, поднять куски асфальта на территории комплекса. Досталось и соседям - Большому базару и мечети Арг.
Часть потерь удалось предотвратить: ещё в январе, когда угроза ударов стала реальной, артефакты вывезли в хранилища, а хрустальные люстры обмотали защитным материалом. Но стены и потолки, конечно, никуда не вывезти.
Голестан не первый и, к сожалению, не последний объект культурного наследия, оказывающийся на линии огня. Но каждый раз, когда это происходит, встаёт один и тот же вопрос: как защитить то, что нельзя переместить?
Зеркальные залы Голестана создавались как символ величия, как пространство бесконечного отражения. Ирония судьбы в том, что сегодня они отражают хрупкость самого существования архитектурного наследия в зонах конфликтов.
Реставрация, если она вообще возможна, займёт годы. Но даже самая бережная реставрация не вернёт оригинальные поверхности XIX века. И это, пожалуй, самое болезненное.
😭5👍4💔3❤🔥1😱1🙏1
Есть отели, без которых невозможно представить город, где они находятся. И если для Бангкока это Mandarin Oriental - то не только потому, что он стоит на реке уже полтора века, а потому что за эти годы он стал частью городской ДНК.
Отель открылся в 1876 году под названием Oriental. Таиланд тогда ещё назывался Сиамом, и к концу 1880-х это был уже эпицентр светской жизни города. Его гостевые книги - это готовый литературный альманах: в 1888 году здесь останавливался молодой морской офицер Юзеф Конрад, ещё не ставший Джозефом Конрадом-писателем. В 1920–30-е постоянными гостями были Ноэл Кауард и Сомерсет Моэм - их многолетняя привязанность закрепила за отелем репутацию прибежища для людей пишущих, думающих, наблюдающих. Один из корпусов до сих пор называется Authors' Wing.
У отеля были и тёмные страницы. В годы Второй мировой Oriental реквизировали японские вооружённые силы и превратили в офицерский клуб под управлением Imperial Hotel из Токио. После капитуляции Японии в 1945-м здание заняли союзные военнослужащие и освобождённые военнопленные ошибочно полагали, что отель по-прежнему принадлежит японцам, и с интерьером не церемонились. К тому времени Oriental находился в крайне запущенном состоянии, и после войны его фактически пришлось заново восстанавливать.
Именно здесь на сцене появляется Джим Томпсон. Одна из самых колоритных фигур в истории Бангкока. Бывший офицер американской разведки OSS, он вошёл в группу инвесторов, выкупивших разорённый отель у правительства. Партнёры восстановили здание и открыли Bamboo Bar, который быстро стал легендарным местом. Параллельно Томпсон занялся тайским шёлком и буквально спас умирающую отрасль, превратив её в международный бренд.
К юбилею Mandarin Oriental Bangkok основательно обновился. Переделаны все номера и суиты, но без потери духа места. Французский ресторан Le Normandie (две звезды Michelin) возглавила Анн-Софи Пик. У её ресторана во Франции, кстати, три звезды.
В свои 150 MO Bangkok остаётся не просто историческим гранд-отелем, а местом, где держат руку на пульсе. Где за почти вековой историей стоит не музейное почтение, а живая, иногда драматическая, но всегда непрерывная жизнь.
Отель, который пережил империю, войну, упадок и возрождение. И сегодня выглядит так, будто всё это время только набирал форму.
Отель открылся в 1876 году под названием Oriental. Таиланд тогда ещё назывался Сиамом, и к концу 1880-х это был уже эпицентр светской жизни города. Его гостевые книги - это готовый литературный альманах: в 1888 году здесь останавливался молодой морской офицер Юзеф Конрад, ещё не ставший Джозефом Конрадом-писателем. В 1920–30-е постоянными гостями были Ноэл Кауард и Сомерсет Моэм - их многолетняя привязанность закрепила за отелем репутацию прибежища для людей пишущих, думающих, наблюдающих. Один из корпусов до сих пор называется Authors' Wing.
У отеля были и тёмные страницы. В годы Второй мировой Oriental реквизировали японские вооружённые силы и превратили в офицерский клуб под управлением Imperial Hotel из Токио. После капитуляции Японии в 1945-м здание заняли союзные военнослужащие и освобождённые военнопленные ошибочно полагали, что отель по-прежнему принадлежит японцам, и с интерьером не церемонились. К тому времени Oriental находился в крайне запущенном состоянии, и после войны его фактически пришлось заново восстанавливать.
Именно здесь на сцене появляется Джим Томпсон. Одна из самых колоритных фигур в истории Бангкока. Бывший офицер американской разведки OSS, он вошёл в группу инвесторов, выкупивших разорённый отель у правительства. Партнёры восстановили здание и открыли Bamboo Bar, который быстро стал легендарным местом. Параллельно Томпсон занялся тайским шёлком и буквально спас умирающую отрасль, превратив её в международный бренд.
К юбилею Mandarin Oriental Bangkok основательно обновился. Переделаны все номера и суиты, но без потери духа места. Французский ресторан Le Normandie (две звезды Michelin) возглавила Анн-Софи Пик. У её ресторана во Франции, кстати, три звезды.
В свои 150 MO Bangkok остаётся не просто историческим гранд-отелем, а местом, где держат руку на пульсе. Где за почти вековой историей стоит не музейное почтение, а живая, иногда драматическая, но всегда непрерывная жизнь.
Отель, который пережил империю, войну, упадок и возрождение. И сегодня выглядит так, будто всё это время только набирал форму.
❤🔥6👌2💯2🏆1🍓1
В итальянской Романье, недалеко от Форли, есть место, где ар-деко обретает голос. Павильон для торжеств в Grand Hotel Castrocaro построили в 1938 году архитекторы Диего Корсани и Тито Кини. И с тех пор он остаётся главной сценой курорта Кастрокаро.
Это не просто бальный зал при отеле. Это отдельный архитектурный жест, в котором рационализм 1930-х встречается с текучей пластикой, свойственной лучшим образцам итальянского ар-деко.
Что в нём интересного с архитектурной точки зрения?
Корсани и Кини работали в тот момент, когда итальянская архитектура балансировала между строгостью рационализма и декоративной свободой. В этом павильоне они нашли свой баланс.
Плавные линии - фасад словно обтекаем, никакой геометрической жёсткости, всё подчинено движению.
Свет и ритм - большие оконные проёмы, членение объёмов, игра горизонталей и вертикалей.
Внутреннее пространство - зал спроектирован с акустикой, рассчитанной не только на балы, но и на концерты. Здесь десятилетиями проходит музыкальный фестиваль Кастрокаро, и архитектура работает как полноценный инструмент.
Павильон стал центром светской жизни спа-курорта ещё в довоенные годы и остаётся им до сих пор. В нём есть та самая курортная элегантность, которая превращает обычное торжество в событие, а концерт - в ритуал.
В 1930-е итальянские курорты строили с размахом. Кастрокаро был одним из центров термальной культуры, и павильон Корсани и Кини - не вспомогательная постройка, а главная архитектурная доминанта, задающая тон всему комплексу.
Сегодня, когда курортная архитектура часто скатывается в безликий комфорт, такие здания напоминают: место с характером начинается с архитектуры, которая не боится быть выразительной.
Grand Hotel Castrocaro и его павильон - идеальный пример того, как ар-деко может быть одновременно функциональным, акустически совершенным и по-итальянски красивым.
Это не просто бальный зал при отеле. Это отдельный архитектурный жест, в котором рационализм 1930-х встречается с текучей пластикой, свойственной лучшим образцам итальянского ар-деко.
Что в нём интересного с архитектурной точки зрения?
Корсани и Кини работали в тот момент, когда итальянская архитектура балансировала между строгостью рационализма и декоративной свободой. В этом павильоне они нашли свой баланс.
Плавные линии - фасад словно обтекаем, никакой геометрической жёсткости, всё подчинено движению.
Свет и ритм - большие оконные проёмы, членение объёмов, игра горизонталей и вертикалей.
Внутреннее пространство - зал спроектирован с акустикой, рассчитанной не только на балы, но и на концерты. Здесь десятилетиями проходит музыкальный фестиваль Кастрокаро, и архитектура работает как полноценный инструмент.
Павильон стал центром светской жизни спа-курорта ещё в довоенные годы и остаётся им до сих пор. В нём есть та самая курортная элегантность, которая превращает обычное торжество в событие, а концерт - в ритуал.
В 1930-е итальянские курорты строили с размахом. Кастрокаро был одним из центров термальной культуры, и павильон Корсани и Кини - не вспомогательная постройка, а главная архитектурная доминанта, задающая тон всему комплексу.
Сегодня, когда курортная архитектура часто скатывается в безликий комфорт, такие здания напоминают: место с характером начинается с архитектуры, которая не боится быть выразительной.
Grand Hotel Castrocaro и его павильон - идеальный пример того, как ар-деко может быть одновременно функциональным, акустически совершенным и по-итальянски красивым.
❤🔥5👍5🤩2🍓1
В Кейптауне, у подножия горы Лайонс-Хэд, стоит Mount Nelson - тот самый «розовый отель», который больше века остаётся символом капской элегантности. Бельгийские короли, британские аристократы и голливудские звёзды сменились здесь не одним поколением.
Но сейчас в его истории открылась глава, которая важнее любой светской хроники.
Тебе Магугу - первый африканский лауреат премии LVMH для молодых дизайнеров, получил в распоряжение целое крыло легендарного отеля. И превратил его в постоянную инсталляцию, внутри которой можно жить.
Магугу известен тем, что превращает одежду в архив: его коллекции посвящены людям и событиям южноафриканской истории, которые не попали в учебники. Отпечатки пальцев реальной шпионки эпохи апартеида становятся принтом на платье, портрет участницы антиапартеидного движения - рисунком на рубашке.
В суите Mount Nelson тот же принцип, но вместо ткани, архитектура и интерьер. Камень, дерево, солома, индиго и охра. Резная мебель ручной работы. Ротирующиеся работы южноафриканских художников, которые делают пространство живым, меняющимся, не музейным.
Это не «африканский стиль» в том смысле, в котором его обычно представляют в гостиничном дизайне. Здесь нет этнографических цитат и декоративных отсылок. Есть точная, документальная работа с памятью, переведённая на язык интерьера.
Magugu House: больше чем суит.
Рядом открылся Magugu House - концепт-стор и галерея одновременно. Первая выставка, By Our Own Hands, посвящена творчеству как форме сопротивления: работы фотографа Занеле Мухоли и скульптора Зизифо Посва.
По сути, Магугу сделал не просто дизайнерский проект для отеля. Он интегрировал в ткань Mount Nelson самостоятельную культурную институцию. Крыло исторического отеля стало пространством, где южноафриканское искусство, дизайн и память существуют не как декор, а как полноправные авторы.
Mount Nelson всегда был отелем из категории «место, которое важнее города». Но с этим проектом он обрёл новое измерение. Не только историческое, но и современное, критическое, глубоко укоренённое в контексте.
Это пример того, как гранд-отель может не просто обновлять номера под новые вкусы, а становиться платформой для голосов, которые долгое время оставались на периферии. И как архитектура интерьера может работать не с формой ради формы, а с историей, памятью и идентичностью.
Но сейчас в его истории открылась глава, которая важнее любой светской хроники.
Тебе Магугу - первый африканский лауреат премии LVMH для молодых дизайнеров, получил в распоряжение целое крыло легендарного отеля. И превратил его в постоянную инсталляцию, внутри которой можно жить.
Магугу известен тем, что превращает одежду в архив: его коллекции посвящены людям и событиям южноафриканской истории, которые не попали в учебники. Отпечатки пальцев реальной шпионки эпохи апартеида становятся принтом на платье, портрет участницы антиапартеидного движения - рисунком на рубашке.
В суите Mount Nelson тот же принцип, но вместо ткани, архитектура и интерьер. Камень, дерево, солома, индиго и охра. Резная мебель ручной работы. Ротирующиеся работы южноафриканских художников, которые делают пространство живым, меняющимся, не музейным.
Это не «африканский стиль» в том смысле, в котором его обычно представляют в гостиничном дизайне. Здесь нет этнографических цитат и декоративных отсылок. Есть точная, документальная работа с памятью, переведённая на язык интерьера.
Magugu House: больше чем суит.
Рядом открылся Magugu House - концепт-стор и галерея одновременно. Первая выставка, By Our Own Hands, посвящена творчеству как форме сопротивления: работы фотографа Занеле Мухоли и скульптора Зизифо Посва.
По сути, Магугу сделал не просто дизайнерский проект для отеля. Он интегрировал в ткань Mount Nelson самостоятельную культурную институцию. Крыло исторического отеля стало пространством, где южноафриканское искусство, дизайн и память существуют не как декор, а как полноправные авторы.
Mount Nelson всегда был отелем из категории «место, которое важнее города». Но с этим проектом он обрёл новое измерение. Не только историческое, но и современное, критическое, глубоко укоренённое в контексте.
Это пример того, как гранд-отель может не просто обновлять номера под новые вкусы, а становиться платформой для голосов, которые долгое время оставались на периферии. И как архитектура интерьера может работать не с формой ради формы, а с историей, памятью и идентичностью.
👍6🍓4🤩2🎉1
В часе езды от Хиросимы, на берегу Внутреннего моря Сето, реализован проект, который сложно назвать просто музеем или просто отелем. Это архитектурная утопия Сигэру Бана, где его творчество превратилось в полноценную среду обитания.
Комплекс включает музей, десять вилл и ресторан, объединенные единым ансамблем. Главная ось - зеркальная стена длиной 190 метров. Она работает как перфектный инструмент дематериализации: отражает пейзаж и «растворяет» объемы, стирая грань между архитектурой и природой.
Вот ключевые детали проекта.
Музей и сад. Постоянная коллекция - стекло Эмиля Галле, Матисс, Шагал. У торца зеркальной стены разбит сад, посвященный Галле: здесь высажены растения, которые становились мотивами его знаменитых ваз. Это редкий случай, когда ботаника и история искусства сходятся в ландшафте.
Инженерный театр. По другую сторону стены на водной глади плавают восемь стеклянных кубов-галерей. Они размещены на баржах. Чтобы сменить экспозицию, уровень воды поднимают, кубы всплывают, и их вручную переставляют, используя судостроительные технологии Отаке - главного корабельного региона Японии.
Жилая ретроспектива. Десять вилл - это воссозданные ранние проекты Бана, которые изначально существовали как частные дома. Их можно забронировать как гостиничные номера.
Бумажный дом: конструкцию держат 110 картонных труб. Это первый в мире случай, когда бумага получила сертификацию как несущий элемент. Из таких же труб в 2012-м Бан строил временный павильон московского «Гаража».
Мебельный дом: роль несущих стен здесь выполняют книжные стеллажи.
В 2024 году музей получил Prix Versailles как «самый красивый музей мира».
Для архитектурного пуризма: здесь нет ничего лишнего. Это случай, когда ретроспектива Притцкеровского лауреата становится местом, где можно не только смотреть, но и остаться на ночь внутри его ранних манифестов.
Комплекс включает музей, десять вилл и ресторан, объединенные единым ансамблем. Главная ось - зеркальная стена длиной 190 метров. Она работает как перфектный инструмент дематериализации: отражает пейзаж и «растворяет» объемы, стирая грань между архитектурой и природой.
Вот ключевые детали проекта.
Музей и сад. Постоянная коллекция - стекло Эмиля Галле, Матисс, Шагал. У торца зеркальной стены разбит сад, посвященный Галле: здесь высажены растения, которые становились мотивами его знаменитых ваз. Это редкий случай, когда ботаника и история искусства сходятся в ландшафте.
Инженерный театр. По другую сторону стены на водной глади плавают восемь стеклянных кубов-галерей. Они размещены на баржах. Чтобы сменить экспозицию, уровень воды поднимают, кубы всплывают, и их вручную переставляют, используя судостроительные технологии Отаке - главного корабельного региона Японии.
Жилая ретроспектива. Десять вилл - это воссозданные ранние проекты Бана, которые изначально существовали как частные дома. Их можно забронировать как гостиничные номера.
Бумажный дом: конструкцию держат 110 картонных труб. Это первый в мире случай, когда бумага получила сертификацию как несущий элемент. Из таких же труб в 2012-м Бан строил временный павильон московского «Гаража».
Мебельный дом: роль несущих стен здесь выполняют книжные стеллажи.
В 2024 году музей получил Prix Versailles как «самый красивый музей мира».
Для архитектурного пуризма: здесь нет ничего лишнего. Это случай, когда ретроспектива Притцкеровского лауреата становится местом, где можно не только смотреть, но и остаться на ночь внутри его ранних манифестов.
❤🔥8👍6🎉1👌1
Готическая ретроспектива: от Палермо до Петергофа и обратно.
На берегу Палермского залива, в районе Аренелла, стоит неоготическая Palazzina dei Quattro Pizzi («Дом с четырьмя шпилями»). Построенная в 1844 году архитектором Карло Джакери для магната Винченцо Флорио, эта вилла стала символом сицилийского «готического возрождения».
Именно здесь, во время зимовки 1845–1846 годов, русская императрица Александра Фёдоровна (супруга Николая I) нашла утешение от недуга. Её настолько очаровала эта архитектура - стрельчатые арки, зубчатые парапеты и четыре угловые башни-пинакли, что она велела воспроизвести увиденное в России .
Так в усадьбе Знаменка (вблизи петергофской Александрии) появился павильон Ренелла. Автором проекта в 1846 году выступил Андрей Штакеншнейдер, мастер эклектики и придворный архитектор Николая I.
Немного расскажем об архитектурных особенностях утраченного павильона Ренелла.
Штакеншнейдер не просто скопировал итальянский оригинал, но адаптировал его к северному пейзажу.
Прямоугольный в плане объём, завершённый четырьмя многогранными островерхими башнями по углам, стоял на мысу, выдающемся в Финский залив.
Внутри располагался двухсветный зал с пучками тонких колонн и нервюрными сводами - прямая цитата готической архитектуры. Стрельчатые окна были заполнены цветными витражами с готическими розетками.
Пространство павильона, по замыслу, должно было напоминать «зачарованный остров посреди голубого моря», перенося кусочек сицилийской романтики на берега Балтики.
Увы, павильон Ренелла не пережил XX века: он был полностью разрушен (предположительно, в 1928 году или в годы войны), и сегодня о нём напоминают лишь фундамент и берегоукрепление, признанные выявленным объектом культурного наследия.
Возвращаемся в Палермо.
В отличие от своего северного «близнеца», Palazzina dei Quattro Pizzi сохранилась. Сегодня это редкий случай, когда частная резиденция (по-прежнему принадлежащая наследникам семьи Флорио) открыта для публики.
Внутри стоит обратить внимание на богатую полихромную отделку интерьеров и деревянные резные детали. Легенда гласит, что именно здесь российская императрица была настолько поражена отделкой одного из залов башни, что приказала воссоздать его в России .
На берегу Палермского залива, в районе Аренелла, стоит неоготическая Palazzina dei Quattro Pizzi («Дом с четырьмя шпилями»). Построенная в 1844 году архитектором Карло Джакери для магната Винченцо Флорио, эта вилла стала символом сицилийского «готического возрождения».
Именно здесь, во время зимовки 1845–1846 годов, русская императрица Александра Фёдоровна (супруга Николая I) нашла утешение от недуга. Её настолько очаровала эта архитектура - стрельчатые арки, зубчатые парапеты и четыре угловые башни-пинакли, что она велела воспроизвести увиденное в России .
Так в усадьбе Знаменка (вблизи петергофской Александрии) появился павильон Ренелла. Автором проекта в 1846 году выступил Андрей Штакеншнейдер, мастер эклектики и придворный архитектор Николая I.
Немного расскажем об архитектурных особенностях утраченного павильона Ренелла.
Штакеншнейдер не просто скопировал итальянский оригинал, но адаптировал его к северному пейзажу.
Прямоугольный в плане объём, завершённый четырьмя многогранными островерхими башнями по углам, стоял на мысу, выдающемся в Финский залив.
Внутри располагался двухсветный зал с пучками тонких колонн и нервюрными сводами - прямая цитата готической архитектуры. Стрельчатые окна были заполнены цветными витражами с готическими розетками.
Пространство павильона, по замыслу, должно было напоминать «зачарованный остров посреди голубого моря», перенося кусочек сицилийской романтики на берега Балтики.
Увы, павильон Ренелла не пережил XX века: он был полностью разрушен (предположительно, в 1928 году или в годы войны), и сегодня о нём напоминают лишь фундамент и берегоукрепление, признанные выявленным объектом культурного наследия.
Возвращаемся в Палермо.
В отличие от своего северного «близнеца», Palazzina dei Quattro Pizzi сохранилась. Сегодня это редкий случай, когда частная резиденция (по-прежнему принадлежащая наследникам семьи Флорио) открыта для публики.
Внутри стоит обратить внимание на богатую полихромную отделку интерьеров и деревянные резные детали. Легенда гласит, что именно здесь российская императрица была настолько поражена отделкой одного из залов башни, что приказала воссоздать его в России .
❤🔥4🤝4👍2🎉1🏆1
La Cuadra San Cristóbal: самый закрытый шедевр Баррагана открывается для всех.
Комплекс La Cuadra San Cristóbal долгие годы был одним из самых недоступных произведений мексиканской архитектуры. Луис Барраган построил это поместье , а точнее жилой дом, конюшни, амбар, внутренний двор с монументальным фонтаном, пастбища на 2,7 гектара в 1966–1968 годах вместе со своим другом и коллегой Андресом Касильясом. Попасть сюда было почти невозможно: редкие визиты по предварительному запросу, никакого свободного посещения. Розовые стены, вода, тишина - всё это существовало как архитектурный миф.
В 2017 году комплекс приобрёл фонд архитектора и мецената Фернандо Ромеро. И вот наконец он становится публичным культурным пространством. Первыми событиями стали сразу две выставки. Временная экспозиция Феликса Гонсалес-Торреса — зеркала на земле, нити золотых бусин в проёмах стен, гирлянда огней в конюшне - открылась во время Art Week. Всё это внутри самого здания, которое само по себе и есть главный экспонат.
Дальше - большие планы на десять лет вперёд. Рядом с историческим комплексом появятся новые павильоны: один из них проектирует Кенго Кума.
Комплекс La Cuadra San Cristóbal долгие годы был одним из самых недоступных произведений мексиканской архитектуры. Луис Барраган построил это поместье , а точнее жилой дом, конюшни, амбар, внутренний двор с монументальным фонтаном, пастбища на 2,7 гектара в 1966–1968 годах вместе со своим другом и коллегой Андресом Касильясом. Попасть сюда было почти невозможно: редкие визиты по предварительному запросу, никакого свободного посещения. Розовые стены, вода, тишина - всё это существовало как архитектурный миф.
В 2017 году комплекс приобрёл фонд архитектора и мецената Фернандо Ромеро. И вот наконец он становится публичным культурным пространством. Первыми событиями стали сразу две выставки. Временная экспозиция Феликса Гонсалес-Торреса — зеркала на земле, нити золотых бусин в проёмах стен, гирлянда огней в конюшне - открылась во время Art Week. Всё это внутри самого здания, которое само по себе и есть главный экспонат.
Дальше - большие планы на десять лет вперёд. Рядом с историческим комплексом появятся новые павильоны: один из них проектирует Кенго Кума.
🍓5❤🔥3👍2🎉1🏆1
В петербургской архитектуре есть немного зданий, которые вызывали бы столь единодушное восхищение даже у своих идейных противников. Джакомо Кваренги, убеждённый классицист и антагонист барочной пышности, каждый раз, проходя мимо, снимал шляпу и восклицал: «Ecco una chiesa!» («Вот это храм!») . Объектом его преклонения был Смольный собор - главный храм ансамбля Смольного монастыря, созданный Франческо Бартоломео Растрелли.
Растрелли, автор Зимнего и Екатерининского дворцов, начал строительство в 1748 году по велению императрицы Елизаветы Петровны, которая планировала провести остаток жизни в монастырской тишине. Архитектору предстояло решить амбициозную задачу: соединить привычную ему европейскую барочную эстетику с канонами древнерусского монастырского зодчества.
В плане весь ансамбль представляет собой греческий крест - центральный собор внутри, четыре домовые церкви по углам и каре корпусов. Фасады, выдержанные в ключе елизаветинского барокко, поражают насыщенным декором: лучковые фронтоны, люкарны, пилястры, пышные наличники. Колористическое решение - небесно-голубые стены с белоснежными деталями, создаёт эффект парения, визуально облегчая массивные объёмы.
Одна из главных архитектурных особенностей - необычное пятиглавие. По первоначальному замыслу Растрелли собор должен был быть однокупольным, по образцу европейских храмов. Однако императрица Елизавета настояла на православной традиции. В результате появилась компромиссная, но гениальная по исполнению схема: пять глав, но только центральный купол относится непосредственно к храмовому пространству. Остальные четыре - это колокольни, каждая из которых имеет два яруса и вогнутую форму. Центральный купол на высоком барабане увенчан луковичной главкой на фонаре, что добавляет вертикальной устремлённости.
Интересна оптическая иллюзия, заложенная Растрелли: по мере приближения к собору он визуально уменьшается, но не теряет величественности - приём, который выдаёт в зодчем мастера сценографии.
Замысел Растрелли был ещё амбициознее. На въезде в монастырь должна была вырасти пятиярусная колокольня высотой 170 метров - выше, чем шпиль Петропавловского собора, выше всех христианских сооружений Европы того времени. Её фундамент (10 тысяч дубовых свай, заложенных обработанным прямоугольным камнем) был готов, но начавшаяся Семилетняя война остановила финансирование, а после смерти императрицы проект свернули.
Судьба собора сложилась парадоксально. Растрелли покинул Россию в 1762 году, так и не приступив к отделке интерьера. Храм простоял «вчерне» почти 70 лет. К достройке приступили лишь при Николае I. И руководил ею уже Василий Стасов, представитель эпохи классицизма.
Стасов решил сложнейшую задачу: он не стал имитировать барокко, но создал интерьер, который подчёркивает совершенство растреллиевских пропорций.
Смольный собор остаётся уникальным архитектурным гибридом: он соединил европейское барокко с древнерусской традицией, а в интерьере пышность Растрелли со сдержанностью Стасова. И, возможно, именно эта незавершённость, этот диалог эпох и стилей и есть главное, что делает его «домом всех петербургских ангелов».
Растрелли, автор Зимнего и Екатерининского дворцов, начал строительство в 1748 году по велению императрицы Елизаветы Петровны, которая планировала провести остаток жизни в монастырской тишине. Архитектору предстояло решить амбициозную задачу: соединить привычную ему европейскую барочную эстетику с канонами древнерусского монастырского зодчества.
В плане весь ансамбль представляет собой греческий крест - центральный собор внутри, четыре домовые церкви по углам и каре корпусов. Фасады, выдержанные в ключе елизаветинского барокко, поражают насыщенным декором: лучковые фронтоны, люкарны, пилястры, пышные наличники. Колористическое решение - небесно-голубые стены с белоснежными деталями, создаёт эффект парения, визуально облегчая массивные объёмы.
Одна из главных архитектурных особенностей - необычное пятиглавие. По первоначальному замыслу Растрелли собор должен был быть однокупольным, по образцу европейских храмов. Однако императрица Елизавета настояла на православной традиции. В результате появилась компромиссная, но гениальная по исполнению схема: пять глав, но только центральный купол относится непосредственно к храмовому пространству. Остальные четыре - это колокольни, каждая из которых имеет два яруса и вогнутую форму. Центральный купол на высоком барабане увенчан луковичной главкой на фонаре, что добавляет вертикальной устремлённости.
Интересна оптическая иллюзия, заложенная Растрелли: по мере приближения к собору он визуально уменьшается, но не теряет величественности - приём, который выдаёт в зодчем мастера сценографии.
Замысел Растрелли был ещё амбициознее. На въезде в монастырь должна была вырасти пятиярусная колокольня высотой 170 метров - выше, чем шпиль Петропавловского собора, выше всех христианских сооружений Европы того времени. Её фундамент (10 тысяч дубовых свай, заложенных обработанным прямоугольным камнем) был готов, но начавшаяся Семилетняя война остановила финансирование, а после смерти императрицы проект свернули.
Судьба собора сложилась парадоксально. Растрелли покинул Россию в 1762 году, так и не приступив к отделке интерьера. Храм простоял «вчерне» почти 70 лет. К достройке приступили лишь при Николае I. И руководил ею уже Василий Стасов, представитель эпохи классицизма.
Стасов решил сложнейшую задачу: он не стал имитировать барокко, но создал интерьер, который подчёркивает совершенство растреллиевских пропорций.
Смольный собор остаётся уникальным архитектурным гибридом: он соединил европейское барокко с древнерусской традицией, а в интерьере пышность Растрелли со сдержанностью Стасова. И, возможно, именно эта незавершённость, этот диалог эпох и стилей и есть главное, что делает его «домом всех петербургских ангелов».
❤🔥10👏2🍓2💘2