Отдельного поста заслуживают мозаики «Артека», которые звучат громче архитектуры.
Когда говорят об архитектуре «Артека», вспоминают бетон, солнце и футуристические формы. Но есть в этом лагере ещё один слой, который часто остаётся в тени: монументальная мозаика.
Это не просто украшение. Это настоящая стенопись советского оптимизма, масштабная, цветная, иногда сюрреалистичная. И она до сих пор работает сильнее любой идеологии.
Артек - южный, влажный, солнечный. Мозаика оказалась идеальным материалом: не выгорает на солнце, не боится перепадов температуры и морского воздуха, её можно мыть, но главное - она создаёт игру света и фактуры, которую не даст гладкая роспись.
Смальта, керамическая плитка, морская галька. Художники работали с тем, что выдержит климат.
Так, в «Артеке» появились целые мозаичные ансамбли.
Лагерь «Морской» - самый громкий пример. На торце столовой («Дельфин») расположено гигантское рельефное панно из чёрного и белого бетона с вкраплениями смальты. Тема - «человек и море», «человек и солнце».
Лагерь «Лазурный» - здесь мозаика нежная, акварельная даже в камне. Голубые, зелёные, золотистые тона. Сюжеты: дети, цветы, дельфины, звёзды.
Лагерь «Горный» - суровый брутализм фасадов смягчён яркими мозаичными вставками на тему «ребёнок и космос». Спутники, орбиты, звёздное небо. Здесь мозаика работает как цветовой акцент - выстрел красного или синего на фоне серого бетона.
Дворец «Суук-Су». В дореволюционном здании после войны появились мозаики на пионерские темы: горн, барабан, салют, Кремль. Идеологический гиперреализм в камне. Интересен как документ эпохи.
Артековская мозаика работает на трёх уровнях.
Символический - солнце, море, парус, космос, голубь мира. Узнаваемо, почти архетипично.
Пластический - смальта позволяет делать плавные переходы, блики, объём. Мозаика «дышит», в отличие от плоского граффити.
Тактильный - дети могут трогать руками неровную поверхность, водить пальцами по камню. Это важно для детского восприятия.
Примечательно, что артековская мозаика сохранилась как единственный в России цельный ансамбль советской монументальной живописи на открытом воздухе.
Когда говорят об архитектуре «Артека», вспоминают бетон, солнце и футуристические формы. Но есть в этом лагере ещё один слой, который часто остаётся в тени: монументальная мозаика.
Это не просто украшение. Это настоящая стенопись советского оптимизма, масштабная, цветная, иногда сюрреалистичная. И она до сих пор работает сильнее любой идеологии.
Артек - южный, влажный, солнечный. Мозаика оказалась идеальным материалом: не выгорает на солнце, не боится перепадов температуры и морского воздуха, её можно мыть, но главное - она создаёт игру света и фактуры, которую не даст гладкая роспись.
Смальта, керамическая плитка, морская галька. Художники работали с тем, что выдержит климат.
Так, в «Артеке» появились целые мозаичные ансамбли.
Лагерь «Морской» - самый громкий пример. На торце столовой («Дельфин») расположено гигантское рельефное панно из чёрного и белого бетона с вкраплениями смальты. Тема - «человек и море», «человек и солнце».
Лагерь «Лазурный» - здесь мозаика нежная, акварельная даже в камне. Голубые, зелёные, золотистые тона. Сюжеты: дети, цветы, дельфины, звёзды.
Лагерь «Горный» - суровый брутализм фасадов смягчён яркими мозаичными вставками на тему «ребёнок и космос». Спутники, орбиты, звёздное небо. Здесь мозаика работает как цветовой акцент - выстрел красного или синего на фоне серого бетона.
Дворец «Суук-Су». В дореволюционном здании после войны появились мозаики на пионерские темы: горн, барабан, салют, Кремль. Идеологический гиперреализм в камне. Интересен как документ эпохи.
Артековская мозаика работает на трёх уровнях.
Символический - солнце, море, парус, космос, голубь мира. Узнаваемо, почти архетипично.
Пластический - смальта позволяет делать плавные переходы, блики, объём. Мозаика «дышит», в отличие от плоского граффити.
Тактильный - дети могут трогать руками неровную поверхность, водить пальцами по камню. Это важно для детского восприятия.
Примечательно, что артековская мозаика сохранилась как единственный в России цельный ансамбль советской монументальной живописи на открытом воздухе.
👍5❤🔥4💯2👏1🍓1🍾1
Феодоровский Государев собор: северный модерн под видом древности.
В 1995 году этот собор в Царском Селе получил статус памятника архитектуры федерального значения. Но его ценность не в охранной грамоте, а в том, как он ломает стереотипы о «русском стиле».
Построен собор в 1909–1912 годах архитектором Владимиром Покровским для Николая II. Заказчик просил «древнерусский стиль», но получил не сказочное узорочье, а нечто иное.
Стиль собора опирается на новгородско-псковские прототипы XIV–XVI веков - мощные, приземистые, почти крепостные.
Фасады из грубо тёсаного пудостского известняка - тёплого, пористого, живого на ощупь.
Асимметричная композиция как у средневекового кремля, а не у регулярной усадьбы.
Луковичные главы на низких барабанах, открытая кирпичная кладка, поливная керамическая плитка «пава» на куполах.
Никакой лепнины. Архитектура говорит фактурой, а не декором.
Внутри - два храма, совершенно разных по настроению.
Верхний храм (Феодоровской иконы Божией Матери) просторный, светлый, торжественный. Низкие своды на мощных столпах создают ощущение древней базилики. Стены и своды полностью покрыты росписями в неовизантийском стиле : золотые фоны, строгие лики, никакого академизма. Иконостас из белого мрамора с эмалями. Главный акцент - потрясающий синий купол со звёздами, как ночное небо над головой.
Нижний храм (преподобного Серафима Саровского) - камерный, сумрачный, почти пещерный. Своды опираются на массивные колонны из тёмного полированного гранита. Стены облицованы тёмно-зелёной керамической плиткой. И это весьма неожиданный приём, создающий ощущение защиты и уюта. Здесь молилась царская семья во время малых служб.
В интерьере проглядывают редкие вкрапления фаянса и майолики, имитирующих древнерусские изразцы.
В 1930-е храм стал овощехранилищем. В 1944-м немцы подорвали колокольню. С 1991 года возродились службы. Сегодня - это действующий храм и подлинный памятник эпохи модерна, замаскированного под средневековье.
Феодоровский Государев собор является жемчужиной не потому, что он «красивый». А потому, что он честный: камень как камень, свод как свод, свет как свет. И внутри два совершенно разных мира: звёздное небо верхнего храма и керамическая пещера нижнего.
В 1995 году этот собор в Царском Селе получил статус памятника архитектуры федерального значения. Но его ценность не в охранной грамоте, а в том, как он ломает стереотипы о «русском стиле».
Построен собор в 1909–1912 годах архитектором Владимиром Покровским для Николая II. Заказчик просил «древнерусский стиль», но получил не сказочное узорочье, а нечто иное.
Стиль собора опирается на новгородско-псковские прототипы XIV–XVI веков - мощные, приземистые, почти крепостные.
Фасады из грубо тёсаного пудостского известняка - тёплого, пористого, живого на ощупь.
Асимметричная композиция как у средневекового кремля, а не у регулярной усадьбы.
Луковичные главы на низких барабанах, открытая кирпичная кладка, поливная керамическая плитка «пава» на куполах.
Никакой лепнины. Архитектура говорит фактурой, а не декором.
Внутри - два храма, совершенно разных по настроению.
Верхний храм (Феодоровской иконы Божией Матери) просторный, светлый, торжественный. Низкие своды на мощных столпах создают ощущение древней базилики. Стены и своды полностью покрыты росписями в неовизантийском стиле : золотые фоны, строгие лики, никакого академизма. Иконостас из белого мрамора с эмалями. Главный акцент - потрясающий синий купол со звёздами, как ночное небо над головой.
Нижний храм (преподобного Серафима Саровского) - камерный, сумрачный, почти пещерный. Своды опираются на массивные колонны из тёмного полированного гранита. Стены облицованы тёмно-зелёной керамической плиткой. И это весьма неожиданный приём, создающий ощущение защиты и уюта. Здесь молилась царская семья во время малых служб.
В интерьере проглядывают редкие вкрапления фаянса и майолики, имитирующих древнерусские изразцы.
В 1930-е храм стал овощехранилищем. В 1944-м немцы подорвали колокольню. С 1991 года возродились службы. Сегодня - это действующий храм и подлинный памятник эпохи модерна, замаскированного под средневековье.
Феодоровский Государев собор является жемчужиной не потому, что он «красивый». А потому, что он честный: камень как камень, свод как свод, свет как свет. И внутри два совершенно разных мира: звёздное небо верхнего храма и керамическая пещера нижнего.
❤🔥6🙏2👍1🎉1🤩1💯1
Крылатый дом в Португалии: архитектура, которая бросает вызов ветру.
На Азорских островах, в северной части Сан-Мигеля, стоит дом, который хочется назвать не иначе как «летящая птица». Проект португальского архитектора Bernardo Rodrigues Arquitecto получил говорящее название - House on the Flight of Birds.
И это не метафора. Это буквальное ощущение полёта, застывшее в бетоне и стекле.
Композиция дома построена на контрасте.
Изогнутые, текучие линии как крыло в разрезе.
Прямоугольные, жёсткие объёмы как стабилизаторы.
Архитектор не выбирает между скульптурностью и функцией. Он берёт и то, и другое. В результате получилось пространство, которое никогда не надоедает. Каждый ракурс даёт новую силуэтную неожиданность.
Климат Азорских островов, как известно, не курортная открытка. Сильные ветры, резкие перепады, нестабильная погода.
Главный оборонительный элемент дома - высокая красная стена. Она работает как:
ветрозащита, акустический барьер, визуальная доминанта, тёплый цветовой контраст к серому небу и зелени.
Вокруг неё организованы полузакрытые внутренние дворики. Небольшие пространства, где можно находиться даже в непогоду. Это не средиземноморский патио, а северо-атлантический гибрид: защищённый, но не запертый.
В тёмное время суток дом не засыпает. Оригинальная система подсветки подчёркивает изгибы фасадов, создаёт ночной силуэт «птицы» и продлевает визуальные эффекты, которые днём дают тени.
При смене освещения дом меняет характер: утром он парящий, вечером - графичный, а ночью - почти инопланетный.
Архитектор называет внутреннее пространство «комфортной жилой средой». И это не пустые слова. Динамика внешних форм не переходит в хаос внутри. Планировка интуитивно понятна, комнаты соразмерны человеку, а огромные окна делают пейзаж частью интерьера.
Ты живёшь внутри полёта, но не чувствуешь себя подвешенным.
Красная стена, изогнутая крыша, ночная подсветка - всё здесь работает на один образ: птица, которая нашла место, чтобы сесть, но не забыла, как летать.
На Азорских островах, в северной части Сан-Мигеля, стоит дом, который хочется назвать не иначе как «летящая птица». Проект португальского архитектора Bernardo Rodrigues Arquitecto получил говорящее название - House on the Flight of Birds.
И это не метафора. Это буквальное ощущение полёта, застывшее в бетоне и стекле.
Композиция дома построена на контрасте.
Изогнутые, текучие линии как крыло в разрезе.
Прямоугольные, жёсткие объёмы как стабилизаторы.
Архитектор не выбирает между скульптурностью и функцией. Он берёт и то, и другое. В результате получилось пространство, которое никогда не надоедает. Каждый ракурс даёт новую силуэтную неожиданность.
Климат Азорских островов, как известно, не курортная открытка. Сильные ветры, резкие перепады, нестабильная погода.
Главный оборонительный элемент дома - высокая красная стена. Она работает как:
ветрозащита, акустический барьер, визуальная доминанта, тёплый цветовой контраст к серому небу и зелени.
Вокруг неё организованы полузакрытые внутренние дворики. Небольшие пространства, где можно находиться даже в непогоду. Это не средиземноморский патио, а северо-атлантический гибрид: защищённый, но не запертый.
В тёмное время суток дом не засыпает. Оригинальная система подсветки подчёркивает изгибы фасадов, создаёт ночной силуэт «птицы» и продлевает визуальные эффекты, которые днём дают тени.
При смене освещения дом меняет характер: утром он парящий, вечером - графичный, а ночью - почти инопланетный.
Архитектор называет внутреннее пространство «комфортной жилой средой». И это не пустые слова. Динамика внешних форм не переходит в хаос внутри. Планировка интуитивно понятна, комнаты соразмерны человеку, а огромные окна делают пейзаж частью интерьера.
Ты живёшь внутри полёта, но не чувствуешь себя подвешенным.
Красная стена, изогнутая крыша, ночная подсветка - всё здесь работает на один образ: птица, которая нашла место, чтобы сесть, но не забыла, как летать.
❤🔥6👍2🤩2🎉1🍾1
Два вокзала Тона: Петербург и Москва как архитектурное зеркало.
На Комсомольской площади Москвы продолжается модернизация Ленинградского вокзала - старейшего в столице. Здание середины XIX века пережило немало реконструкций, но нынешний капремонт обещает вернуть ему если не первозданный, то максимально аутентичный облик.
Вокзал был построен по проекту Константина Тона. Того самого, который создал Храм Христа Спасителя и Большой Кремлёвский дворец. В 1849–1851 годах Тон возвёл два вокзала на концах Николаевской железной дороги: Ленинградский в Москве и Московский в Петербурге. Это редкий в мировой практике случай, когда два главных вокзала страны являются не просто стилистически близкими, а почти зеркальными близнецами. Архитектор сознательно закладывал визуальную связь двух столиц.
К сегодняшнему дню на Ленинградском вокзале в Москве отреставрировано более 7 000 кв. м фасадов, конечно, с сохранением многочисленного лепного декора.
Отремонтировано почти 870 кв. м кровли исторической части.
На данный момент продолжается внутренняя отделка и монтаж инженерных систем (трубопроводы, воздуховоды).
В современной части вокзала: устройство кровли готово на 98%, смонтировано около 320 тонн металлоконструкций, идет кладка стен, черновая отделка, монтаж стеклянных перегородок.
Ленинградский вокзал - это не просто транспортный узел. Это парная работа с петербургским «близнецом», один из лучших образцов эклектики в русской архитектуре. Реставраторы сегодня решают сложную задачу: сохранить тонский замысел, одновременно вписав в исторический объём современную инженерию.
Не только жители столицы, но и петербуржцы , с замиранием сердца, ждут открытия любимого Ленинградского вокзала.
На Комсомольской площади Москвы продолжается модернизация Ленинградского вокзала - старейшего в столице. Здание середины XIX века пережило немало реконструкций, но нынешний капремонт обещает вернуть ему если не первозданный, то максимально аутентичный облик.
Вокзал был построен по проекту Константина Тона. Того самого, который создал Храм Христа Спасителя и Большой Кремлёвский дворец. В 1849–1851 годах Тон возвёл два вокзала на концах Николаевской железной дороги: Ленинградский в Москве и Московский в Петербурге. Это редкий в мировой практике случай, когда два главных вокзала страны являются не просто стилистически близкими, а почти зеркальными близнецами. Архитектор сознательно закладывал визуальную связь двух столиц.
К сегодняшнему дню на Ленинградском вокзале в Москве отреставрировано более 7 000 кв. м фасадов, конечно, с сохранением многочисленного лепного декора.
Отремонтировано почти 870 кв. м кровли исторической части.
На данный момент продолжается внутренняя отделка и монтаж инженерных систем (трубопроводы, воздуховоды).
В современной части вокзала: устройство кровли готово на 98%, смонтировано около 320 тонн металлоконструкций, идет кладка стен, черновая отделка, монтаж стеклянных перегородок.
Ленинградский вокзал - это не просто транспортный узел. Это парная работа с петербургским «близнецом», один из лучших образцов эклектики в русской архитектуре. Реставраторы сегодня решают сложную задачу: сохранить тонский замысел, одновременно вписав в исторический объём современную инженерию.
Не только жители столицы, но и петербуржцы , с замиранием сердца, ждут открытия любимого Ленинградского вокзала.
👍6🎉3❤🔥2👏1🍾1
Сегодня расскажем про «Последнюю королеву Парижа» и про её дворец на левом берегу Сены.
Жаклин де Рибе, которую называли последней королевой Парижа, тихо ушла в 95 лет в конце прошлого года. Муза Диора и Сен-Лорана, дизайнер, коллекционер, но прежде всего создательница одного из самых выверенных частных интерьеров второй половины XX века.
Её дом на левом берегу Сены не был музеем. Он был автопортретом.
Ее дом, ее личное пространство формировала французская классика : Фрагонар, Робер, Виже-Лебрен. Графиня собирала не просто живопись, а «тот самый» XVIII век, который позже станет недосягаемым эталоном для рынка.
Она обожала антикварную мебель и умело вписывала ее в интерьер - без перегруза. Де Рибе умела оставлять воздух между предметами, что для парижского стиля большая редкость.
Свет и текстиль - здесь её рука как бывшего дизайнера читается особенно ясно: драпировки, экраны, приглушённый свет создавали камерность там, где мог бы быть парад.
Ключевой момент для понимания ее интерьера.
В 2018 году она продала всё - начиная от картин до мебели на Sotheby's. Не потому что нуждалась, а потому что понимала: коллекция должна жить своей жизнью. Дом после этого не опустел в архитектурном смысле. Он стал красивым жестом человека, который завершил партию.
Жаклин де Рибе воплощала редкий тип владелицы дома, где интерьер не подчинялся моде, а диктовал вкус эпохе. Её парижская квартира была не фоном для жизни, а её главным высказыванием. После ухода таких людей остаётся вопрос: кто сейчас создаёт пространства такой же внутренней силы?
Жаклин де Рибе, которую называли последней королевой Парижа, тихо ушла в 95 лет в конце прошлого года. Муза Диора и Сен-Лорана, дизайнер, коллекционер, но прежде всего создательница одного из самых выверенных частных интерьеров второй половины XX века.
Её дом на левом берегу Сены не был музеем. Он был автопортретом.
Ее дом, ее личное пространство формировала французская классика : Фрагонар, Робер, Виже-Лебрен. Графиня собирала не просто живопись, а «тот самый» XVIII век, который позже станет недосягаемым эталоном для рынка.
Она обожала антикварную мебель и умело вписывала ее в интерьер - без перегруза. Де Рибе умела оставлять воздух между предметами, что для парижского стиля большая редкость.
Свет и текстиль - здесь её рука как бывшего дизайнера читается особенно ясно: драпировки, экраны, приглушённый свет создавали камерность там, где мог бы быть парад.
Ключевой момент для понимания ее интерьера.
В 2018 году она продала всё - начиная от картин до мебели на Sotheby's. Не потому что нуждалась, а потому что понимала: коллекция должна жить своей жизнью. Дом после этого не опустел в архитектурном смысле. Он стал красивым жестом человека, который завершил партию.
Жаклин де Рибе воплощала редкий тип владелицы дома, где интерьер не подчинялся моде, а диктовал вкус эпохе. Её парижская квартира была не фоном для жизни, а её главным высказыванием. После ухода таких людей остаётся вопрос: кто сейчас создаёт пространства такой же внутренней силы?
👍5❤🔥4🍾2💋2
Вы когда-нибудь стояли на верхнем этаже небоскрёба в ветреный день и чувствовали лёгкое покачивание? Нет, это не ошибка проектировщиков и не брак строителей. Это работа тончайшего инженерного расчёта.
Небоскрёбы специально проектируют не жёсткими, а упругими. Если бы здание было монолитным и неподвижным, при порыве ветра оно бы просто... сломалось в какой-то точке. Гибкость позволяет распределить нагрузку и «отдышаться» после удара стихии.
Но главный секрет скрыт внутри - гаситель колебаний, или демпфер.
В верхней трети здания (часто между техническими этажами) подвешен гигантский маятник - многотонный груз (иногда сотни тонн) на стальных тросах или гидравлических опорах. Ветер раскачивает здание, а маятник по закону инерции стремится сохранить покой. Возникает противодействие: третий закон Ньютона в чистом виде. Энергия колебаний гасится моментально.
Так, к примеру, Тайбэй 101 (Тайвань) - на 87–91 этажах подвешен шар весом 660 тонн. Это самый большой и тяжёлый демпфер в мире, который к тому же открыт для посещения туристами.
Или вот, Шанхайская башня (632 м) использует сложную гибридную систему с электромагнитным демпфированием, гасящую до 95% колебаний.
Вот еще пример. Цитадель (Чикаго) - одна из первых высоток, где применили подобную технологию в 1970-х.
Кстати, о ветре.
Небоскрёб может отклоняться от оси на 30–60 см и даже больше в зависимости от высоты. Для 500-метровой башни это незаметно глазу, но спасает стальной каркас от усталости металла.
Так что когда в следующий раз ураганный ветер налетит на деловой центр, вспомните Ньютона и гигантский маятник, который тихо и надёжно делает своё дело где-то на верхних этажах.
Небоскрёбы специально проектируют не жёсткими, а упругими. Если бы здание было монолитным и неподвижным, при порыве ветра оно бы просто... сломалось в какой-то точке. Гибкость позволяет распределить нагрузку и «отдышаться» после удара стихии.
Но главный секрет скрыт внутри - гаситель колебаний, или демпфер.
В верхней трети здания (часто между техническими этажами) подвешен гигантский маятник - многотонный груз (иногда сотни тонн) на стальных тросах или гидравлических опорах. Ветер раскачивает здание, а маятник по закону инерции стремится сохранить покой. Возникает противодействие: третий закон Ньютона в чистом виде. Энергия колебаний гасится моментально.
Так, к примеру, Тайбэй 101 (Тайвань) - на 87–91 этажах подвешен шар весом 660 тонн. Это самый большой и тяжёлый демпфер в мире, который к тому же открыт для посещения туристами.
Или вот, Шанхайская башня (632 м) использует сложную гибридную систему с электромагнитным демпфированием, гасящую до 95% колебаний.
Вот еще пример. Цитадель (Чикаго) - одна из первых высоток, где применили подобную технологию в 1970-х.
Кстати, о ветре.
Небоскрёб может отклоняться от оси на 30–60 см и даже больше в зависимости от высоты. Для 500-метровой башни это незаметно глазу, но спасает стальной каркас от усталости металла.
Так что когда в следующий раз ураганный ветер налетит на деловой центр, вспомните Ньютона и гигантский маятник, который тихо и надёжно делает своё дело где-то на верхних этажах.
👍8🎉3❤🔥2💯1
Château du Jonchet: замок, где Живанши хранил моду внутри, а сад доверил подруге.
После ухода из моды в 1995 году Юбер де Живанши поселился не в парижской квартире и не на вилле на Лазурном берегу. Он выбрал Château du Jonchet - ренессансный замок на севере Франции, в долине Луары. И превратил его в пространство, где haute couture встретилось с искусством XX века.
Замок XVI века сам по себе памятник французской классики. Но внутри Живанши отказался от музейной стерильности. Он собрал анфиладу, где соседствуют несовместимые вещи.
Тонны антиквариата, резное дерево, старинное стекло, люстры, обюссоновские шпалеры.
Модернисты и современники - Пикассо, Миро, Джакометти, Николя де Сталь, а также американские абстрактные экспрессионисты.
Это не эклектика ради эпатажа. Это принцип контрапункта: барочное бюро XVII века на фоне полотна де Сталя; бронзовый Джакометти рядом с ампирным креслом.
За территорию его великолепного и не менее уникального, чем интерьеры дома,сада отвечала Рэйчел Ламберт Меллон (Банни) - легендарная садовница, филантроп и одна из самых элегантных женщин Америки. Именно для неё Живанши по дружбе шил садовую одежду (представьте: костюмы для работы в цветнике от кутюрье!).
Она разбила при замке английский парк с элементами французского регулярного сада : живые изгороди, многолетники, сдержанная цветовая гамма. Не крикливо, не помпезно. Именно так, как одевал своих клиентов сам Живанши.
Château du Jonchet - это редкий пример того, как частный интерьер становится высказыванием о вкусе эпохи. Здесь нет следования одному стилю, но есть абсолютная воля владельца. И сад здесь не «приложение» к дому, а равноправная часть композиции, созданная другим мастером, но в том же ключе тихой роскоши и внутреннего достоинства.
Живанши ушёл из моды, но остался в архитектуре. И его замок - лучшее тому доказательство.
После ухода из моды в 1995 году Юбер де Живанши поселился не в парижской квартире и не на вилле на Лазурном берегу. Он выбрал Château du Jonchet - ренессансный замок на севере Франции, в долине Луары. И превратил его в пространство, где haute couture встретилось с искусством XX века.
Замок XVI века сам по себе памятник французской классики. Но внутри Живанши отказался от музейной стерильности. Он собрал анфиладу, где соседствуют несовместимые вещи.
Тонны антиквариата, резное дерево, старинное стекло, люстры, обюссоновские шпалеры.
Модернисты и современники - Пикассо, Миро, Джакометти, Николя де Сталь, а также американские абстрактные экспрессионисты.
Это не эклектика ради эпатажа. Это принцип контрапункта: барочное бюро XVII века на фоне полотна де Сталя; бронзовый Джакометти рядом с ампирным креслом.
За территорию его великолепного и не менее уникального, чем интерьеры дома,сада отвечала Рэйчел Ламберт Меллон (Банни) - легендарная садовница, филантроп и одна из самых элегантных женщин Америки. Именно для неё Живанши по дружбе шил садовую одежду (представьте: костюмы для работы в цветнике от кутюрье!).
Она разбила при замке английский парк с элементами французского регулярного сада : живые изгороди, многолетники, сдержанная цветовая гамма. Не крикливо, не помпезно. Именно так, как одевал своих клиентов сам Живанши.
Château du Jonchet - это редкий пример того, как частный интерьер становится высказыванием о вкусе эпохи. Здесь нет следования одному стилю, но есть абсолютная воля владельца. И сад здесь не «приложение» к дому, а равноправная часть композиции, созданная другим мастером, но в том же ключе тихой роскоши и внутреннего достоинства.
Живанши ушёл из моды, но остался в архитектуре. И его замок - лучшее тому доказательство.
❤🔥8👍3🎉1💯1
Black Gold Museum: нефть, искусство и текучая геометрия Захи Хадид.
В Эр-Рияде открылся музей, который ещё до наполнения привлёк внимание профессионалов. Black Gold Museum посвящён нефти и современному искусству. Эдакая гибридная типология, редкая даже для Ближнего Востока. В коллекции около 350 работ (Вим Дельвуа, Дуг Аткин, Йинка Шонибаре), но главная жемчужина здесь - само здание. Ведь его проектировала Заха Хадид.
Хадид не была бы собой, если бы пошла по пути прямой отсылки. Вместо буровых вышек и цистерн пластичная, текучая масса, напоминающая либо застывшую волну, либо вытекший и окаменевший битум. Музей словно вырастает из пустыни, не противореча ландшафту, а продолжая его.
Характерные приёмы Хадид : отсутствие прямых углов и чётких фасадов, плавные переходы между полом, стенами и потолком, игра света на криволинейных поверхностях (бетон там явно не простой).
Под оболочкой скрываются классические музейные пространства: залы временных экспозиций, зона постоянной коллекции, хранилища. Но циркуляция решена без коридоров в привычном смысле - потоки посетителей направляет сама геометрия. Это «променад» в духе Хадид: ты идёшь не по прямой, а огибаешь, ныряешь, поднимаешься.
Музей - часть масштабной стратегии Саудовской Аравии по уходу от нефтяной зависимости (ирония в том, что музей посвящён именно нефти, но финансируется за счёт неё же). Архитектурно Black Gold Museum вписывается в ряд проектов «нового Эр-Рияда»: рядом районы с работами Нормана Фостера, Дэвида Чипперфилда. Хадид здесь задаёт тон: плавность против жёсткой геометрии пустыни.
Коллекция, вероятно, вырастет быстро. Но даже если бы в музее не было ни одной работы, здание само по себе уже потрясающий экспонат. Последнее напоминание о том, как Заха Хадид превращала утилитарные темы (огонь, вода, теперь и нефть) в архитектурную поэзию.
В Эр-Рияде открылся музей, который ещё до наполнения привлёк внимание профессионалов. Black Gold Museum посвящён нефти и современному искусству. Эдакая гибридная типология, редкая даже для Ближнего Востока. В коллекции около 350 работ (Вим Дельвуа, Дуг Аткин, Йинка Шонибаре), но главная жемчужина здесь - само здание. Ведь его проектировала Заха Хадид.
Хадид не была бы собой, если бы пошла по пути прямой отсылки. Вместо буровых вышек и цистерн пластичная, текучая масса, напоминающая либо застывшую волну, либо вытекший и окаменевший битум. Музей словно вырастает из пустыни, не противореча ландшафту, а продолжая его.
Характерные приёмы Хадид : отсутствие прямых углов и чётких фасадов, плавные переходы между полом, стенами и потолком, игра света на криволинейных поверхностях (бетон там явно не простой).
Под оболочкой скрываются классические музейные пространства: залы временных экспозиций, зона постоянной коллекции, хранилища. Но циркуляция решена без коридоров в привычном смысле - потоки посетителей направляет сама геометрия. Это «променад» в духе Хадид: ты идёшь не по прямой, а огибаешь, ныряешь, поднимаешься.
Музей - часть масштабной стратегии Саудовской Аравии по уходу от нефтяной зависимости (ирония в том, что музей посвящён именно нефти, но финансируется за счёт неё же). Архитектурно Black Gold Museum вписывается в ряд проектов «нового Эр-Рияда»: рядом районы с работами Нормана Фостера, Дэвида Чипперфилда. Хадид здесь задаёт тон: плавность против жёсткой геометрии пустыни.
Коллекция, вероятно, вырастет быстро. Но даже если бы в музее не было ни одной работы, здание само по себе уже потрясающий экспонат. Последнее напоминание о том, как Заха Хадид превращала утилитарные темы (огонь, вода, теперь и нефть) в архитектурную поэзию.
👍6❤🔥3🍓2👏1🤩1
Архитектура первых университетских зданий в России XVIII–XX веков - это не просто стиль. Это педагогический инструмент. Высокие своды, купола, колоннады должны были внушать студентам благоговейный трепет и напоминать: наука - дело серьёзное, почти священное.
Старейшее университетское здание Москвы - корпус МГУ на Моховой, построенный по указу Екатерины II. Императрица, увлечённая идеями французских просветителей, хотела создать не просто учебный корпус, а храм науки - величественный, торжественный, внушающий уважение к знаниям.
Проект разработал Матвей Казаков. Классицизм, строгий портик, купол, ритмичный ряд колонн. Здание должно было работать как архитектурная проповедь: ты входишь и понимаешь, что здесь не место лени. Учиться могли только юноши.
Женщин в университет не пускали. Поэтому для Высших женских курсов в 1913 году построили отдельный аудиторный корпус на углу Малой Пироговской и переулка Хользунова. Архитектор Сергей Соловьёв сознательно отсылал к казаковскому зданию: доминантой сделал купольную ротонду, а фасады стилистически перекликались с МГУ на Моховой.
Послание читалось однозначно: женщины достойны не хуже. Та же торжественность, тот же классический язык.
Далее построили Российский химико-технологический университет на Миусской площади - проект Максима Геппенера. Здесь уже чувствуется переход к рациональной архитектуре начала XX века, но без потери репрезентативности.
И Московский государственный лингвистический университет - уникальный случай: здание изначально было усадьбой генерал-поручика, а позже его перестраивал Доменико Жилярди. Архитектор, известный работами в стиле ампир, превратил частную резиденцию в учебное пространство, сохранив парадность и масштаб.
Университетская архитектура XVIII–XX веков прошла путь от «храма для избранных» до инструмента социального равенства (женские курсы). При этом формальный язык - купола, портики, ротонды, оставался неизменным почти двести лет. Потому что сама идея знания, воплощённая в камне, не меняется.
Старейшее университетское здание Москвы - корпус МГУ на Моховой, построенный по указу Екатерины II. Императрица, увлечённая идеями французских просветителей, хотела создать не просто учебный корпус, а храм науки - величественный, торжественный, внушающий уважение к знаниям.
Проект разработал Матвей Казаков. Классицизм, строгий портик, купол, ритмичный ряд колонн. Здание должно было работать как архитектурная проповедь: ты входишь и понимаешь, что здесь не место лени. Учиться могли только юноши.
Женщин в университет не пускали. Поэтому для Высших женских курсов в 1913 году построили отдельный аудиторный корпус на углу Малой Пироговской и переулка Хользунова. Архитектор Сергей Соловьёв сознательно отсылал к казаковскому зданию: доминантой сделал купольную ротонду, а фасады стилистически перекликались с МГУ на Моховой.
Послание читалось однозначно: женщины достойны не хуже. Та же торжественность, тот же классический язык.
Далее построили Российский химико-технологический университет на Миусской площади - проект Максима Геппенера. Здесь уже чувствуется переход к рациональной архитектуре начала XX века, но без потери репрезентативности.
И Московский государственный лингвистический университет - уникальный случай: здание изначально было усадьбой генерал-поручика, а позже его перестраивал Доменико Жилярди. Архитектор, известный работами в стиле ампир, превратил частную резиденцию в учебное пространство, сохранив парадность и масштаб.
Университетская архитектура XVIII–XX веков прошла путь от «храма для избранных» до инструмента социального равенства (женские курсы). При этом формальный язык - купола, портики, ротонды, оставался неизменным почти двести лет. Потому что сама идея знания, воплощённая в камне, не меняется.
👍8🍓3👏1👌1
А вы знали, что Академия Штиглица в Санкт-Петербурге- это настоящий учебник эклектики.
Проект здания (1890-е) разработали архитекторы Месмахер, Китнер и Шрётер. Но главное здесь отнюдь не имена, а идея: создать наглядную энциклопедию стилей для студентов.
В итоге получилось итальянское палаццо эпохи Возрождения. Тяжёлый руст, маскароны, сдвоенные окна. Но стоит войти внутрь, как контраст оглушает.
Взору предстанет двухсветное пространство с кессонным потолком, узорчатым полом и витражами. Это главная «парта»: здесь студенты копировали приёмы итальянских мастеров.
Закрытый дворик стилизован под романскую лоджию. Круглые арки на массивных колоннах, цветная майолика и мозаика. В Петербурге неожиданно, для студентов появился учебник по романике.
Отдельно стоит отметить лестницы-каталоги.
Ограждения, плафоны, порталы - всё отсылает к конкретным эпохам. Лестница с грифонами - это помпейский стиль, переход с майоликой - неоренессанс.
Самое удивительное, что эта "энциклопедия" не застыла в XIX веке. Проектируя здание, архитекторы сознательно отказались от слепого копирования. Они собрали в едином пространстве цитаты из разных эпох, чтобы будущие мастера учились не копировать, а переосмысливать. Поэтому здесь рядом соседствуют строгая готика, венецианское барокко и северный модерн. Это не музей стилей, а живой диалог с историей. И каждый элемент, от дверной ручки до потолочной росписи, до сих пор служит наглядным пособием. Правда, современные студенты уже не копируют витражи вручную, а разбирают их на 3D-моделях. Но магия места остаётся прежней: как только поднимаешь голову на кессонный потолок, сразу понимаешь, что такое настоящая школа вкуса.
Сейчас здесь учат дизайнеров, реставраторов и монументалистов. Здание работает как жилой учебный корпус. Внутрь можно попасть по сеансам в Музей прикладного искусства (отдельная гордость, но об этом в следующий раз).
Проект здания (1890-е) разработали архитекторы Месмахер, Китнер и Шрётер. Но главное здесь отнюдь не имена, а идея: создать наглядную энциклопедию стилей для студентов.
В итоге получилось итальянское палаццо эпохи Возрождения. Тяжёлый руст, маскароны, сдвоенные окна. Но стоит войти внутрь, как контраст оглушает.
Взору предстанет двухсветное пространство с кессонным потолком, узорчатым полом и витражами. Это главная «парта»: здесь студенты копировали приёмы итальянских мастеров.
Закрытый дворик стилизован под романскую лоджию. Круглые арки на массивных колоннах, цветная майолика и мозаика. В Петербурге неожиданно, для студентов появился учебник по романике.
Отдельно стоит отметить лестницы-каталоги.
Ограждения, плафоны, порталы - всё отсылает к конкретным эпохам. Лестница с грифонами - это помпейский стиль, переход с майоликой - неоренессанс.
Самое удивительное, что эта "энциклопедия" не застыла в XIX веке. Проектируя здание, архитекторы сознательно отказались от слепого копирования. Они собрали в едином пространстве цитаты из разных эпох, чтобы будущие мастера учились не копировать, а переосмысливать. Поэтому здесь рядом соседствуют строгая готика, венецианское барокко и северный модерн. Это не музей стилей, а живой диалог с историей. И каждый элемент, от дверной ручки до потолочной росписи, до сих пор служит наглядным пособием. Правда, современные студенты уже не копируют витражи вручную, а разбирают их на 3D-моделях. Но магия места остаётся прежней: как только поднимаешь голову на кессонный потолок, сразу понимаешь, что такое настоящая школа вкуса.
Сейчас здесь учат дизайнеров, реставраторов и монументалистов. Здание работает как жилой учебный корпус. Внутрь можно попасть по сеансам в Музей прикладного искусства (отдельная гордость, но об этом в следующий раз).
❤🔥6👍3👏2🏆1🍓1