В самом центре Рима, на Piazza del Parlamento, всего в двух шагах от Пантеона, распахнул двери новый флагманский отель Corinthia Rome. Место выбрано более чем символичное: неоклассическое палаццо, построенное в 1913–1921 годах архитекторами Пио и Марчелло Пьячентини, долгие годы служило штаб-квартирой Банка Италии.

После многолетней реставрации зданию вернули былое великолепие: оригинальные мозаики, лепнина, расписные потолки и мраморные детали заиграли заново. Жемчужина отеля, безусловно, Theodoli Heritage Suite, устроенный в бывшем зале заседаний. Почему жемчужина, почему шедевр? Здесь сохранились фрески 1920-х годов кисти Джулио Баргеллини и плафон Гульельмо Янни - аллегорическая карта, рассказывающая историю итальянской валюты. Там, где когда-то принимались судьбоносные финансовые решения, сегодня гости отдыхают под росписями, изображающими гражданские добродетели.

Номера задуманы как «частные резиденции» внутри исторической ткани здания: высокие потолки, большие окна с видом на Рим или внутренний двор.

Любопытно и даже забавно, что бывшие банковские хранилища, где некогда хранились золотые запасы, превратили…в спа-центр. Corinthia Spa расположен на месте подземного сейфа и вдохновлён римскими банными ритуалами: вода, минеральный камень и мягкий свет создают пространство тишины, контрастирующее с шумом вечного города.

Ресторан отеля тоже уникален. Он обладает видом на внутренний сад вдохновлён тайными римскими садами. Его ландшафт восхищает!

От Piazza del Parlamento рукой подать до Пантеона, Римского форума и Испанской лестницы. Здание, которое когда-то охраняло финансовые резервы страны, теперь хранит совсем другие ценности: красоту, время и рукотворные шедевры!

В посёлке Понтонный на юге Петербурга стоит здание, которое невозможно вписать в привычную типологию. Церковь евангельских христиан «Ковчег» - это редкий пример советского постмодернизма, изначально задуманный как музей, а в итоге ставший настоящим протестантским храмом.

Авторы проекта- Игорь Шмелёв и Бенцион Фабрицкий. Проект разрабатывался в конце 1970-х - начале 1980-х как Музей Усть-Ижорского фанерного комбината. Строительство началось в 1981 году, но было остановлено в период Перестройки.

Шмелёв сознательно работал с вертикальными объёмами, которые он трактовал как символические понтоны. Это была отсылка к истории посёлка, где в 1712 году по указу Петра I была расквартирована первая в России понтонная рота. Композиция здания состоит из трёх «пальцев», поднимающихся вверх.

Любопытно, что в проектировании Шмелёв активно использовал принцип золотого сечения, стремясь к гармонии через пропорциональные отношения, а не через формальные правила. Именно это и придаёт постройке внутреннюю соразмерность, несмотря на внешнюю экспрессивность форм.

В 1994 году недостроенный объект был передан местной религиозной организации христиан веры евангельской - пятидесятников «Ковчег». Достройка завершилась к 2010 году. Тогда, советский музейный каркас был адаптирован под нужды храма.

Примечательно, что название «Ковчег» получило буквальное архитектурное воплощение. Ведь форма здания читается и как лодка/ковчег, и как взрыв, символизирующий боевую славу Понтонного. Это редкий случай, когда советский постмодернистский проект обрёл новую жизнь и новое значение в постсоветскую эпоху.

Этот храм пример того, как форма, задуманная в одной системе координат (музей), работает в совершенно другой (храм), а контекст места - понтонная рота, Ижорские заводы, Дорога жизни, продолжает читаться сквозь любую функцию.

Этот отель в Гонконге задумывался архитекторами не как отель. Его задумывали как частную резиденцию, растянутую на 43 этажа. И именно это ощущение - не размер, не виды на гавань, не количество ресторанов делает Rosewood Hong Kong вторым годом подряд лучшим отелем мира именно с архитектурной точки зрения.

Его называют «вертикальным частным особняком».

Архитектуры получили задачу прямо противоположную тому, что обычно делают с небоскрёбами. Не «создать икону», а раздробить огромный объём на компоненты.

Так, в 270-метровой башне были запрограммированы отель, резиденции, офисы и торговый центр. Причем каждая функция получила свою ступенчатую массу, свою террасу, свою высоту. Фасад из португальского известняка и бронзы держит вертикаль, но стеклянные инсеты и множественные сетапы создают ощущение, что башня «дышит» и меняет силуэт в зависимости от точки обзора.

Внутри начинается главное. Тони Чи строит вертикальный особняк. Последовательность жилых пространств, где лифтовые холлы выглядят как гостиные с книгами и предметами искусства, а не как коридоры.

В своей работе использует прежде всего зеркала. Они повсюду, чтобы растянуть пространство и превратить интерьер в череду отражений.
Кастомную мебель Giorgetti, ручки Capoferri, кожаную отделку.
Мрамор Marquina чёрно-золотых тонов как акцент «старых денег».

Центральная винтовая лестница отсылает к Парижской опере. И это не просто циркуляция, а театральный жест, задающий тон всему лобби.

Детали, призваны которые создать ощущение дома.

Двери как объект: логотип Rosewood интегрирован в ручки входных дверей. Именно так рождается тактильный бренд-опыт. Он начинается буквально с первого касания.
Особое место занимают текстиль и текстуры: клетчатые шерстяные обои, твидовые диваны, деревянные жалюзи, кожаные вешалки, два вида халатов на выбор.
Ванные - это непременно мрамор, двойные раковины, двойные душевые, отдельная ванна - масштаб частного дома, а не гостиничного номера.

Отель закрывает каждый этаж на несколько недель в году для обновления. Делается это для того, чтобы не делать капитальный ремонт раз в десять лет. Управляющий директор говорит: «Наша цель - никогда не нуждаться в крупной реновации». Это не про гостиничный стандарт, а про логику частного дома: постоянное, незаметное поддержание среды в идеальном состоянии.

Этот отель демонстрирует как масштаб не отменяет приватности, если программа раздроблена на «комнаты» вместо «коридоров». Тот же принцип, что в «Таллере» - здание как ответ на задачу, а не на типологию.

Стефано Пилати: мода, которая перестала быть одеждой и стала интерьером.

Он ушёл из Yves Saint Laurent, переехал из Парижа и Милана. Осел в Берлине, между Тиргартеном и Ландверканалом. И здесь, в неоклассической вилле 1930-х годов, бывшем норвежском посольстве, устроил пространство, которое читается как его собственная биография, разложенная по комнатам. Вы только полюбуйтесь!

Пилати не декорировал квартиру. Он адаптировался к её логике. Четырёхметровые потолки, дубовый паркет, двадцать окон с круговым обзором, создающие свет, который меняет цвет стен в течение дня Farrow & Ball на стенах - это совсем не финальное решение, а переменная: зелёная кухня может казаться почти нейтральной или становиться интенсивной в зависимости от времени суток. «Я хотел, чтобы дом реагировал на этот уникальный берлинский свет с почти красноватым оттенком, которого нет больше нигде», - говорит он.

Ковры он использовал как архитектурный инструмент. Пилати формулирует это прямо: ковры для него не текстиль, а конструкция. «Они меняют атмосферу, акустику и то, как ты воспринимаешь пространство» . Отталкиваясь от ковров, он строит остальное: диваны, столы, лампы. В интерьере соседствуют Фрэнк Ллойд Райт и Алвар Аалто, Джо Понти и китайский туалетный столик, унаследованный от матери. Его он специально поставил в гостевой спальне, спроектированной под него.

90 квадратных метров тишины. Главная спальня - это сердце дома. Она выходит на зелень зоопарка и занимает площадь, сопоставимую с небольшой квартирой. Логика пространства не представительская, а интимная: всего две спальни на 500 квадратных метров. Остальное отдано атриуму, студии, гимнастическому залу, зеркальной гардеробной, двойному салону и кухне, которую Пилати спроектировал сам. «Я не хотел дом, где каждый закрывается в своей комнате», - объясняет он.

Когда в начале пандемии он переехал в сицилийскую виллу XVIII века, масштаб помещений оказался настолько велик, что собственная мебель казалась крошечной. Пилати начал драпировать ковры и циновки на диваны и стулья для того, чтобы просто создать объём. «Это было очень просто, но очень эффективно. Материал был жёстким, его можно было формовать, и всё становилось скульптурным».

Пилати описывает вещи в доме как «почти родственников или детей». Они переезжали с ним повсюду. Именно эта логика - не декор, а биография и делает интерьер узнаваемым без единой сигнатуры.

В Венеции открылся первый отель Airelles за пределами Франции. И это не просто «ещё один люкс на Джудекке». Это редкий пример того, как историческая ткань города становится не декорацией, а несущей конструкцией проекта.

Airelles Palladio занимает три исторических здания на острове Джудекка, соединённых садом площадью почти гектар.

Примечательно, что Il Palladio - корпус, спроектированный Андреа Палладио в 1561 году. Изначально здесь располагался Istituto delle Zitelle, где знатных девушек обучали искусству кружева. Кружево было настолько известно, что Людовик XIV короновался в Реймсе в воротнике, сделанном именно здесь.

Villa Frollo - это палаццо (только вдумайтесь) 1677 года! Он успел побывать аристократической академией, пансионом и резиденцией. Здесь останавливались Казанова, Элеонора Дузе, Сартр и Анджелина Джоли во время съёмок «Туриста».

Il Conventino же напротив, бывшее убежище для знатных вдов, теперь здесь частная вилла с тремя спальнями.

В центре комплекса находится церковь Санта-Мария-делла-Презентационе с восьмиугольным куполом и фресками. Она отреставрирована и доступна гостям через скрытую дверь.

45 номеров и сьютов, включая Suite del Doge с видом на Сан-Марко и Дворец дожей.

Важнее другое: интерьеры сознательно выстроены вокруг подлинных элементов. В проекте использовано 10 000 антикварных предметов: мебель, живопись, скульптура, собранные по европейским блошиным рынкам. Это не «стилизация под старину», а работа с реальными артефактами.

Отдельная история - это, конечно, текстиль. В номерах Rubelli и Fortuny, венецианские ткани с историей, муранское стекло, терраццо. Выбор не случаен: Rubelli и Fortuny - это те же мануфактуры, которые работали на Венецию в её лучшие годы.

Венеция - это город, где реставрация исторических зданий под гостиницы часто превращается в «театральную декорацию». Airelles Palladio интересен другим подходом: сохранение пропорций, патины, структуры зданий и при этом встраивание современной инфраструктуры (Spa Guerlain на 1700 м² - это крупнейший велнес-объект в Венеции)!

Это не «отель в историческом здании». Это исторический комплекс, который продолжает жить.

На территории французского города Невр расположена церковь, архитектурный облик которой может быть ошибочно принят за бункер. Данное сходство не является случайным: соавтор проекта Поль Вирильо в течение длительного периода изучал укрепления Атлантического вала, а в 1966 году совместно с Клодом Параном применил характерные для них архитектурные приёмы к храму, посвящённому святой из Лурда.

Две оболочки и разлом. Конструкция здания представляет собой две железобетонные оболочки, смещённые относительно друг друга по продольной оси и нависающие над центральной опорой. Линию их пересечения Клод Паран определял как разлом. Снаружи - монолит, почти скала, закрытая от мира. Внутри то же самое, но вывернутое наизнанку.

Внутри сооружения отсутствует горизонтальное напольное покрытие: зал поднимается к алтарю наклонной плоскостью. Именно здесь, в Невре, Парен и Вирильо впервые материализовали свою теоретическую концепцию «наклонной функции». Идея была радикальной для 1960-х: отказ от ортогональной сетки, от вертикальной стены как данности. Наклоняя пол, архитекторы заставляют тело работать. И человек не просто идёт, он балансирует, адаптируется, чувствует пространство физически.

Вирильо изучал бетонные укрепления Атлантического вала не как военный историк, а как археолог формы. Его интересовала не функция, а сам жест: массивная оболочка, которая одновременно защищает и изолирует. В Невре этот жест перенесён в сакральное пространство. И, да. Церковь-бункер не оксюморон, а точный образ: вера как укрытие, храм как убежище в эпоху холодной войны и тревоги.

Любопытно, что за внешней суровостью скрывается пространство, которое сами архитекторы описывали как «подвешенную крипту» с поперечным сечением в форме сердца. Свет проходит через верхние проёмы и ложится на наклонные плоскости. Бетон остаётся необработанным. Никакой отделки, никакого декора. Только две наклонные поверхности, ведущие к алтарю, и свет, который меняет их цвет в течение дня.

Без сомнений, церковь Сент-Бернадетт дю Банле - один из первых примеров критической архитектуры послевоенной Франции. Это не бункер, притворяющийся церковью, и не церковь, притворяющаяся бункером. Это здание, которое честно признаёт: в мире, где угроза повсюду, сакральное пространство не может быть лёгким. Оно должно иметь стены.